Цена фокуса

Максвелл думал, что приручил тьму. Думал, достаточно надеть фрак, улыбнуться публике, щёлкнуть пальцами — и мир послушно распахнется, как занавес перед главным номером. Какая глупая, человеческая самоуверенность. Теперь занавес не закрывался никогда, а за ним стояла она. Чарли. Не совсем та Чарли, что смеялась за кулисами. Не совсем та, чьи пальцы пахли пудрой, свечным воском и апельсинами, спрятанными в гримёрке на потом. Не совсем та, что смотрела на него так, будто под чёрным цилиндром и лживой улыбкой могла разглядеть что-то истинное. И всё же — она. — Ты снова здесь, — уронил Максвелл в темноту. Ответом стал тихий смех. Он мог бы принять его за скрип ветвей, за треск углей, за шорох монстров. Но Максвелл слишком хорошо помнил этот смех. Когда-то он звучал мягче. Когда-то в нём было тепло. — А ты всё ещё говоришь так, будто имеешь право задавать вопросы, Уильям. Максвелл поморщился, но не отвернулся. Он давно научился держать лицо перед ужасами, которые сам же и выпустил. Только перед ней маска всегда давала трещину. Из мрака проступила Чарли. Сначала — контур платья, тёмного, как провал между звёздами. Потом — руки, тонкие, бледные. Лицо оставалось наполовину укрытым тенью, но глаза… глаза горели знакомым янтарным сиянием, в котором он видел собственное отражение — старое, усталое, виноватое. Максвелл сжал пальцы на рукояти трости. — Я не думал, что ты придёшь. — Ложь, — сказала она почти ласково. — Ты всегда ждёшь меня. Он улыбнулся. Привычно, криво. Словно артист, которому аплодируют перед казнью. — Возможно, это моя самая дурная привычка. Чарли подошла ближе. Тени двигались за ней шлейфом, как послушные зверьки. Там, где край её платья касался земли, трава чернела и сворачивалась в сухие спирали. Максвелл заметил это и почему-то подумал о розах. О тех, что он однажды купил ей после удачного представления, слишком ярких, слишком дорогих, слишком живых для его жалкой съёмной комнаты. Она тогда сказала, что цветы умрут через три дня, но всё равно поставила их в стакан. — Ты выглядишь уставшим, — произнесла Чарли. — Очаровательно с твоей стороны заметить. — Я могла бы избавить тебя от этого. Максвелл поднял взгляд. — Ты уже однажды пыталась. — Нет, — Чарли склонила голову. — Тогда я хотела, чтобы ты понял. Он рассмеялся тихо и безрадостно. — И как, по-твоему, я справляюсь? Она остановилась совсем близко. Между ними оставалось не больше шага. Максвелл почувствовал запах пепла. Или ему только показалось. Чарли протянула руку. Он знал, что не должен позволять ей касаться себя. Знал, что её пальцы теперь принадлежат тьме, что её ласка опаснее зубов гончих. Знал — и всё равно не отступил. Её ладонь легла на его щёку. Холод пронзил мгновенно и Максвелл зажмурился. На одно невозможное мгновение Константа исчезла. Был свет рампы. Был шум зала. Была Чарли, стоящая рядом за кулисами, и её улыбка — настоящая, упрямая, чуть насмешливая. «Ты опять дрожишь», — говорила она. А он отвечал что-то блестяще-глупое, потому что иначе пришлось бы признаться: без неё он был всего лишь фокусником с пустыми рукавами. Потом свет погас и Максвелл открыл глаза. — Я скучал, — сказал он. Слова вышли хрипло, без изящества. Совсем не так, как полагается произносить важные признания. Но в Константе всё настоящее выглядело жалким: костёр под дождём, последний кусок хлеба, рука, протянутая чудовищу. Чарли смотрела на него долго. В её лице что-то дрогнуло — не исчезло, не стало прежним, но дрогнуло. Будто под чёрной водой на миг блеснуло дно. — Ты скучал по той, которую потерял, — сказала она. — Не по той, которую создал. Максвелл не стал спорить. Это было бы слишком легко, а он устал от красивой лжи. — Я скучал по тебе, — повторил он. — Даже когда боялся. Особенно тогда. Тени вокруг них зашептали громче. Где-то вдали завыл монстр, почуявший наступление полной темноты. Костёр позади Максвелла осел, выбросил сноп искр и стал меньше. Чарли перевела взгляд на пламя. — Твой свет умирает. — У всего здесь дурная привычка умирать. — А ты всё ещё цепляешься. — Да. — Почему? Максвелл посмотрел на неё — на королеву ночи, на проклятие, на возлюбленную, на вину, получившую голос и лицо. — Потому что однажды я уже отпустил твою руку. Чарли застыла. Казалось, сама Константа прислушалась. Ветер исчез. Деревья перестали скрипеть. Даже тьма за её спиной стала неподвижной, как зрительный зал перед последним трюком. — Осторожнее, Уильям, — прошептала она. Пальцы скользнули ниже, к его подбородку, задержались у губ — почти поцелуй, почти угроза. Максвелл не двигался. Он чувствовал, как холод лишает его сил, но вместе с тем — страха, усталости, притворства. — Я могла бы забрать тебя с собой, — сказала Чарли. — В тишину. В темноту. Там не нужно будет больше притворяться. — Звучит соблазнительно. — И всё же ты откажешься. — На этот раз — да. В её глазах вспыхнуло раздражение и что-то похожее на боль. — Всё ещё надеешься исправить прошлое? Максвелл покачал головой. — Нет. Прошлое в прошлом. Никогда не аплодирует дважды. — Он накрыл её руку своей, хотя пальцы немели от холода. — Но, может быть, я смогу не повторить финал. Чарли посмотрела на их соединённые руки. Они не должны были соприкасаться. Не должны были существовать в одном мире после всего, что случилось. Но Константа любила невозможное. Костёр почти погас. Темнота подступила вплотную, обвилась вокруг плеч Максвелла, заглянула ему в глаза. Он почувствовал, как Чарли становится сильнее с каждой умирающей искрой. Её лицо приблизилось к его лицу. — Тогда живи, — сказала она тихо. — Живи и помни. Её губы коснулись его лба — холодные, как звёздный металл. Это было благословение. И это же был приговор. Когда Максвелл моргнул, Чарли уже отступала в тени. Пламя за его спиной внезапно вспыхнуло снова. — Чарли, — позвал он. Она остановилась у самой границы света. Не обернулась. — Да? Максвелл хотел сказать многое. Слишком многое. Просить прощения. Просить остаться. Просить убить его. — До завтра? Чарли медленно повернула голову. На миг её улыбка стала прежней — той самой, ради которой он когда-то был готов обмануть целый мир. — Если переживёшь ночь. И тьма забрала её. Максвелл остался у костра один. Вокруг шевелились голодные силуэты. В кармане ютилась колода карт, в пальцах — старая трость. Он подбросил в огонь последнюю ветку. — Что ж, — сказал он, поправляя манжеты, — публика ждёт. И впервые за долгое время ему показалось, что в темноте кто-то действительно слышит.