Цена выживания

Внутри командного отсека «Прайм Форс Один» царила та специфическая, стерильная тишина, которую Оптимус Прайм ненавидел сильнее всего. Это была тишина мирного времени. Беззвучная, ленивая, лишенная фонового гула далеких канонад, треска плазменных пожаров и криков раненых. Для молодой команды Бамблби эта тишина была благословением, заслуженным отдыхом. Для Оптимуса она была пыткой. Он сидел перед главным терминалом, и его огромные, тяжелые манипуляторы неподвижно лежали на панели управления. Процессор работал на пределе возможностей, но не потому, что Оптимус решал сложную тактическую задачу. Он просто пытался удержать реальность. Двадцать три секунды до следующего цикла, — автоматически подсчитал его внутренний хронометр. Внезапно в коридоре раздался резкий, металлический скрежет — Сайдсвайп, дурачась, задел плечом незакрепленный контейнер с инструментами. Для обычного кибертронца это был просто бытовой шум. Но для процессора Оптимуса, выжженного миллионами лет войны, этот звук срезонировал совершенно иначе. Скрежет разрываемой брони. Снаряд типа «Следопыт». Направление — тридцать градусов на северо-восток. Укрытие уничтожено. Правый фланг смят. В ту же долю секунды Оптимус резко поднялся со своего места. Системы охлаждения взвыли, выбрасывая в воздух облако горячего пара. Его оптика мгновенно вспыхнула ядовито-синим, боевым светом. Правый манипулятор дернулся назад, к магнитному захвату на спине, готовый выхватить и активировать деактивированный ныне звёздный меч, чтобы разрубить нападающего пополам. Внутренние датчики зафиксировали критический скачок уровня давления энергона. Сервоприводы замерли в боевой стойке, готовые к прыжку. — Оптимус? — тихий, слегка испуганный голос Бамблби заставил Прайма застыть. Бамблби стоял в дверях командного отсека, держа в руках планшет с отчетами о патрулировании. Его оптика испуганно моргала, глядя на лидера, который замер в позе, готовой к убийству. Чуть позади него маячил Сайдсвайп, чья наглая ухмылка мгновенно испарилась при виде разъяренного Прайма. Оптимус медленно, с трудом сжимая и разжимая пальцы, опустил манипулятор. Ему потребовалось три долгих секунды — вечность по меркам трансформера — чтобы перенаправить боевые протоколы обратно в спящий режим. Давление в искра-камере медленно падало, оставляя после себя фантомную боль. — Бамблби, — голос Оптимуса прозвучал непривычно низко, с хриплыми, металлическими нотками. — Докладывай. Бамблби сделал осторожный шаг вперед, стараясь не делать резких движений. — Эм... Оптимус, всё в порядке? Сайдсвайп просто... ну, он нечаянно уронил ящик. Никакой угрозы. Мы проверили периметр, десептиконов в радиусе пятидесяти миль нет. Полный штиль. — В порядке? — Оптимус повернул голову к Сайдсвайпу. Его давящая, тяжелая аура заполнила отсек, заставив молодого красного бота инстинктивно втянуть голову в плечи. — Беспечность в тылу убивает так же эффективно, как снайпер на передовой. Нарушение тишины на военном объекте недопустимо. — Но Оптимус, — подал голос Сайдсвайп, пытаясь вернуть прежнюю уверенность, хотя его коленные шарниры мелко дрожали от взгляда Прайма. — Война же кончилась. Это просто база. Мы на Земле, тут из опасностей только дикие скраппины и скука. Зачем так напрягаться? Оптимус сделал один шаг вперед. Всего один, но его массивный корпус полностью перекрыл свет от верхних ламп, погружая Сайдсвайпа в свою тень. — Война кончилась для тех, кто лежит в дезактивированном состоянии на кладбищах Иакона, Сайдсвайп, — тихо, но с леденящей душу отчетливостью произнес Прайм. Каждый клик его голоса бил по аудиосенсорам молодых ботов. — Для тех, кто видел, как плавится броня их товарищей под огнем десептиконских трибуналов, война не кончается. Твоя скука — это роскошь, оплаченная миллиардами угасших искр. Помни об этом каждый раз, когда решишь проявить легкомыслие. В отсеке повисла мертвая тишина. Сайдсвайп не нашелся, что ответить. Он лишь молча кивнул и, пятясь, поспешил ретироваться во внутренние коридоры корабля. Бамблби тяжело вздохнул, глядя на своего ментора. — Оптимус... Ты не спал уже три планетарных цикла. Твои радиаторы работают на пределе. База снабжена отличными ремонтными блоками, тебе нужно уйти в офлайн. Хотя бы на несколько часов. Команда справляется. Оптимус повернулся к экрану терминала, спиной к Бамблби. Это был жест, ясно дающий понять, что разговор окончен. — Мой офлайн-режим не требует корректировки, Бамблби. Свободен. — Но Оптимус... — Свободен, Лейтенант, — в голосе Прайма прозвучал металл, не терпящий возражений. Бамблби замялся, но, зная характер своего командира, спорить не решился. Он тихо развернулся и вышел, оставив Оптимуса наедине с его призраками. Когда наступила глубокая земная ночь, и вся база погрузилась в настоящий сон, Оптимус медленно поднялся со своего места. Каждое движение отзывалось глухой болью в суставах — ПТСР изматывало его тело физически, заставляя системы работать в постоянном режиме ложной тревоги. Он направился в свой личный, изолированный отсек в глубине «Прайм Форс Один». Этот отсек был защищен двойным слоем экранирования, который Оптимус установил лично, официально объяснив это «мерами безопасности для защиты стратегических данных Прайма». На самом деле, ему нужна была абсолютная, непроницаемая изоляция от чужих глаз. Заперев бронированную дверь на три тяжелых засова, Оптимус выдохнул. В этой темноте его оптика светилась тусклым, усталым светом. Он подошел к небольшой консоли, которая не была подключена к общей сети корабля. Его пальцы быстро набрали длинную комбинацию кодов. Это была старая, квантово-зашифрованная частота, созданная во времена осады Каона. Частота, о существовании которой знали только двое во всей Галактике. Экран несколько раз моргнул серыми помехами, а затем изображение стабилизировалось. На экране появился массивный, покрытый глубокими шрамами силуэт. Мегатрон. Он сидел на обломке какой-то металлической балки. На заднем плане виднелось темное, фиолетовое небо диких территорий Кибертрона и полуразрушенные конструкции заброшенных заводов. Его броня была покрыта слоем серой пыли и свежими подтеками темного, неочищенного энергона — следами недавней стычки. Но взгляд его алой оптики оставался таким же пронзительным, как и миллионы лет назад. — Оптимус, — негромкий, глубокий баритон Мегатрона зазвучал из динамиков. В этом голосе не было прежней ярости или жажды крови. В нем была усталость равного перед равным. — Ты вызываешь меня позже обычного. Земные часы сбились, или твои малолетние автоботы устроили бунт? Оптимус тяжело опустился на платформу перед экраном. Перед Мегатроном ему не нужно было держать спину идеально прямой. Не нужно было играть роль непогрешимого Лидера и символа надежды. — Сегодня один из них обвинил меня в пустой паранойе — тихо произнес Оптимус, глядя на свои ладони. — Сказал, что мое время прошло, а война — это далекое прошлое. Мегатрон издал тихий, хриплый смешок, который больше походил на рокот неисправного двигателя. — Молодежь... Эпоха Кибертронского мира взрастила поколение функционистов и идеалистов, Оптимус. Они думают, что мир строится на декларациях Совета и улыбках. Они не знают вкуса выжженной земли. Ты слишком мягко с ними обходишься. Я бы на твоем месте заставил этого выскочку перебирать руду в шахтах до тех пор, пока его сервоприводы не стерлись бы до основания. — Я не ты, Мегатрон, — Оптимус слабо улыбнулся угонками губ. — Но... я едва не активировал меч. На обычный шум. Мой процессор... он выдает боевые синапсы быстрее, чем я успеваю их заблокировать. Я вижу врагов там, где их нет. Мегатрон на экране подался чуть вперед. Его взгляд стал мягче, если такое вообще было возможно для бывшего Гладиатора Каона. Он внимательно вглядывался в лицо Прайма. — Твой ПТСР прогрессирует, Орион, — Мегатрон намеренно использовал его старое имя, зная, что оно возвращает Оптимуса во времена, когда на нем не лежало проклятие лидерства. — Ты запер себя в консервной банке с детьми, которые видят в тебе памятник. Ты пытаешься соответствовать их ожиданиям, вместо того чтобы признать: твоя искра изранена так же сильно, как и моя. — А как твои раны, Мегатрон? — спросил Оптимус, переводя взгляд на свежие повреждения на плече бывшего врага. — О, обычные будни на Кибертроне, о которых не пишут в официальных хрониках, — Мегатрон пренебрежительно махнул манипулятором. — Сегодня мы зачищали сектор четыре от одичавших инсектиконов. Совет в Иаконе делает вид, что этих территорий не существует, а мы просто... убираем грязь. Но знаешь что, Оптимус? Здесь, среди радиоактивных отходов и ржавчины, мне легче. Здесь правила просты: либо ты стреляешь, либо тебя едят. Здесь нет фальши нового мира. Оптимус слушал этот ровный, размеренный голос, и чувствовал, как бешеное напряжение внутри его собственного корпуса начинает медленно отступать. Голос Мегатрона, когда-то отдававший приказы на уничтожение целых городов, теперь действовал как самое сильное успокоительное. Он был осязаемым, реальным, связывающим Оптимуса с его настоящей реальностью. — Иногда мне кажется, — тихо признался Прайм, прислонившись головой к стене отсека, — что я должен был остаться там. На поле боя. Что я не приспособлен для мира, который сам же и пытался построить. — Ты приспособлен для великих дел, Оптимус. Но ты не приспособлен быть нянькой, — Мегатрон откинулся назад, не сводя глаз с Прайма. — Послушай меня. Отключи свои тактические радары. Заблокируй внешние аудиосенсоры базы. Твоя команда в безопасности. Земля в безопасности. Переведи системы в режим глубокой вентиляции. Ты слышишь меня? Оптимус послушно выполнил команду. Его вентиляционные решетки открылись шире, с тихим свистом пропуская прохладный воздух отсека. Напряжение в плечевых шарнирах ослабло. — Слышу... — прошептал Оптимус. — Хорошо. Теперь закрой оптику. Я буду здесь. Если кто-то посмеет приблизиться к твоей двери, мой сигнал тревоги разбудит тебя раньше, чем они коснутся ручки. Спи, Прайм. Твоя война на сегодня окончена. Оптимус медленно погасил синее свечение своих глаз. В полной темноте отсека звуки Кибертрона из динамика консоли — далекий свист ветра пустошей, тихий шорох брони Мегатрона и его ровное, тяжелое дыхание — стали его колыбельной. Впервые за много дней Оптимус Прайм погрузился в глубокий, спокойный онлайн-сон, зная, что его искру охраняет тот, кого весь мир считал его главным кошмаром.