Падение

      Кёсем-султан неподвижно сидела на тахте посреди своих покоев, оглушённая обрушившейся на неё пустотой. Свечи давно догорели, но она не могла даже приказать принести новые, да и какая разница теперь, когда её жизнь и так рухнула в бездну, растворившись во тьме.       Массивные сапфиры, украшающие хотоз, некогда бывшие символом нерушимого величия, теперь лишь свинцовой тяжестью сдавливали голову, став безжалостным зеркалом её бессилия. Тишина дворца казалась ей почти осязаемой, давила со всех сторон, а последние крики Касыма звонки эхом ударялись о стенки черепа.       — Валиде, спасите меня!       Она не помнила ни летящего в лицо снега, ни мороза суровой ночи, один лишь отчаянный зов откуда-то издалека, утопающий в густом самшитнике.       На пальце тускло, почти зловеще, поблёскивало изумрудное кольцо всевластия. Драгоценная вещь, ради которой было пролито столько крови и что олицетворяла её абсолютную власть, теперь казалась на её руке лишь куском холодного, безжизненного камня. В чём толк от безграничной власти, если она не может защитить своих любимых?       Пытаясь спастись от стоящего в ушах крика несчастного сына, Кёсем зажмурилась, и сознание против воли увлекло её в далёкое, почти счастливое, прошлое, когда все они ещё были детьми. В перед её глазами всплывали и оживали картины, истинную, пугающую суть которых она начала понимать только теперь.       Мурад… Он всегда был привязан к ней сильнее других. Ещё маленьким мальчиком он отчаянно требовал её безграничного внимания, нарочно шалил, бунтовал, шёл на любые ухищрения, лишь бы привлечь её взор, ощутить прикосновение нежных рук, и буквально светился от счастья, когда матушка заключала его в объятия, трепетно прижимая его к себе. Мурад жадно вдыхал аромат роз и жасминов, зарываясь в русых волосах, так что Кёсем приходилось силой отрывать его от себя, чтобы заняться государственными делами. Она вспомнила, как трепала его пшеничные волосы на макушке и ласково шептала: «Мой Мурад, мой львёнок, мой храбрый шехзаде…», и он внимал ей, восхищённо хлопая зелёными глазками.       Касым же рос молчаливым. Он тоже ластился к ней, тянул ручки, искал материнской защиты, но делал это тихо, беззвучно припадая к её плечу. И стоило ему завидеть прознающий острой стрелой взгляд стоявшего в дверях старшего брата, Касым так же молча исчезал, словно чуя неведомую опасность.       С Баязидом всё было иначе. Кёсем вдруг увидела тот день, когда он, напуганный и измученный, прижался к ней, назвав её матушкой. Прошло несколько лет с тех пор, как Гюльбахар-султан внезапно исчезла из его жизни, Баязид даже не знал, жива ли она. Кёсем отправила её в Амасью при первой же возможности, едва только подвернулся повод связать её с мятежом. Она знала, что это было правильно решение, как регента государства, но всё же госпоже было по-своему жаль мальчика, оставшегося сиротой при живой матери. Юный падишах, однако, совершенно не был рад подобному обращению, и, будучи находчивым, тут же нашёл решение, принялся учить младшего брата держать перо и выводить буквы. Мурад довольно наблюдал, как Баязид написал своё первое письмо Гюльбахар-султан, и очень гордился своим достижением, не понимая, почему матушка не оценила его пыла. Кёсем-султан всё же, к удовольствию Мурада, позволила Баязиду общаться с матерью, внимательно читая каждое её ответное письмо, приходившее из Амасьи. Тогда, много лет назад, это ей показалось наивным и искренним детским проявлением истинной братской любви и сострадания к мальчику, оставшемуся одним в огромном дворце, и лишь сейчас до Кёсем начало доходить очевидное: Мурад просто неустанно, с изощрённым собственничеством отваживал брата от неё, изо дня в день напоминая Баязиду, что у того есть своя мать, а госпожа Кёсем ему чужая, и обращаться к ней следует исключительно «Валиде-султан», а не называть её матушкой.       Один лишь Ибрагим никогда не вызывал у Мурада злобы и ревности, но отчего-то сейчас это её ничуть не успокоило.       Когда их покойный отец, султан Ахмед, оставил их, Ибрагим был ещё крохотным, беспомощным младенцем, не прожившим на этом свете и года. Мурад берёг его, как зеницу ока, помня последние слова Кёсем-султан в день разлуки — она вверила Ибрагима ему, подарив деревянный меч, который маленький Мурад никогда не выпускал из рук, готовый до последнего вздоха исполнять строгий наказ матушки — защищать своих братьев. Он готов был весь сравнять с землёй ради неё, однако теперь что-то в нём переменилось. Минувшей ночью он сравнял с землёй её саму, собственноручно отдав приказ о казни Касыма.       Прогоняя прочь невыносимо далёко прошлое, Кёсем вдруг обнаружила нарастающий гул, всё громче и громче раздающийся за дверьми покоев. Гарем, обычно погружённый в строгую тишину после полуночи, бушевал. Она выпрямилась. Вчера было неестественно тихо, сей же час явно нарастала какая-то потасовка. Кёсем в очередной раз стало не по себе. Она уже похоронила слишком многих.       Стоило ей на долю секунды проявить несдержанность мыслей, как их лица, одно за другим проносились перед изученным сознанием ещё совсем молодой госпожи, уже успевшей потерять большую часть своих детей.       Мехмед, её первенец, её главная надежда, незаслуженно погиб от рук собственного брата, султана Османом.       Осман, оставшийся без матери, которого Кёсем выкормила своим молоком, был жестоко растерзан обезумевшими янычарами с подачи Халиме-султан. Подданные, что не смеют даже в глаза падишаху смотреть, раздели семнадцатилетнего юношу и на осле протащили его по улицам Стамбула, осыпая помоями и оскорблениями, прямо на глазах у Мурада и других мальчиков. Именно в тот день Мурад обозлился на весь мир и поклялся, что придёт день и он заставит каждого пасть перед ним на колени. И он сдержал своё слово. Уже многие месяцы столица утопала в крови, а фасады зданий были увешаны обезглавленными телами посмевших поднять голову вопреки воле султана Мурада. Были среди казнённых и подлые предатели, затевавшие мятеж и сеявшие смуту в государстве, и бедняги, что вышли на улицу без фонаря или соблазнились стаканом вина. Были и родные братья…       Мурад не щадил никого.       Даже нерушимая связь с шехзаде Баязидом рухнула, как Мурад осознал, что под натиском своей Валиде Гюльбахар, тот нацелился на его трон. Он казнил и Айше-султан, мать своих детей, и приглянувшуюся ему поначалу принцессу Фарью, и было лишь вопросом времени, когда он доберётся до Касыма и Ибрагима.       Жертвой его ледяного гнева пала и нежная Гевхерхан-султан, вонзив кинжал себе прямо в сердце на собственной свадьбе, не в силах смириться с терзающим душу приказом своего брата-падишаха.       И вот настал день, когда его руки дотянулись и до Касыма, но было в этом что-то странное, что-то вязкое и липкое, крутящееся где-то рядом с сознанием, но не проявившее доселе своего истинного лица.       В этом деле не было ни политических заговоров, ни гаремных интриг, ни тайных связей за спиной правителя. Причины крылась в чём-то другом, что Кёсем старательно пыталась разглядеть, прокручивая раз за разом собственные воспоминания, в надежде найти способ защитить теперь хотя бы Ибрагима.       Шум за стеной стал неприлично громким. Что за дерзость? Кёсем собралась было встать, дабы самой поставить на место нерадивых слуг, но в следующую секунду двери отворились сами собой, и перед ней предстал Хаджи-ага. Его лицо было бледнее обычного, а тюрбан скосился.       — Что происходит, Хаджи? — ледяным голосом процедила Кёсем-султан, — Как ты следишь за гаремом, как наглость посреди ночи!       Евнух замер подле неё, растерянно перебирая пальцами ткани своего платья. Его смятение лишь разозлило её ещё больше:       — Говори как есть, Хаджи, говори немедленно! — голос Кёсем дрожал, почти срываясь на крик. Хаджи выпрямился.       — Стражники, охранявшие Шимширлык, во дворце, Госпожа. Они сказали, что Повелитель приказал остаться здесь, у них не было выбора.       Кёсем подскочила.       «Ибрагим!»       Путаясь в расшитых серебром синих тканях, она бросилась к двери, забыв даже о меховой накидке. Шурша тяжёлым подолом, Кёсем выбежала в из покоев, расталкивая собравшихся у дверей слуг собственными руками. Коридоры дворца казались ей бесконечным пыточных лабиринтом, и она странно вздохнула, оказавшись на улице.       Ночной воздух встретил госпожу безжалостным, обжигающим лицо холодом, но она словно именно в нём и нуждалась. Холодные искорки приятно показывали щёки, хоть и было в том что-то зловещее.       Столицу окутала необычайно суровая зима, напомнившая Кёсем зиму, что стала Божественым Наказанием за пролитую братскую кровь, в день когда Осман без тени сомнения в собственном взгляде наблюдал за стягивающейся по его же приказу верёвкой на шее Мехмеда.       Этой ночью дворец снова застыл в ледяном оцепенении. В ожесточённо-холодном свете луны султанский сад казался мёртвым: ещё недавно пышные, кустистые белые розы замёрзли, покрывшись льдом и поникли, не в силах справиться со стихией, но вот что было странно — подле них, совсем рядом, ничуть не смутившись алели бутоны кроваво-красных роз. Покрытые бесчисленным множеством шипов, они бесстыдно цвели, питаясь снегом вместо воды, питаясь кровью, пролитой в этом дворце.       Кёсем были безразличны розы, что погибшие белые, что живые красные. Только сейчас она вдруг ощутила смертельный холод, пробирающийся под тонкую ткань её платья, но стоило ей поднять глаза, как она похолодела ещё больше. Кёсем остановилась как вкопанная. У дальней стены мраморного павильона стоял, явивший себя из ночной сырости и лунного света, шехзаде Касым.       Он был настолько реальным, почти осязаемым, что у Кёсем привычно прижала правую руку к груди, пытаясь унять сердце. Ей казалось, что она почти слышит его безмятежное дыхание. Касым был странно спокоен.       Безумная, лишённая всякого смысла надежда вспыхнула в груди: ей всё привиделось, палачи, крики, снег, бесконечный бег среди тумана… Ужасный сон, кошмар, в который она по ошибке поверила?       Но когда Касым всё же заговорил, Кёсем поняла, что теряет последние остатки здравого рассудка. Его голос звучал тихо, глухо, словно доносился из-под толщи векового льда.       — О чём мы мечтали, и что получилось… Посмотрите вокруг, Валиде, — Он медленно оглянулся на увядший, скованный гнетущим безмолвием сад, устремляя взор на безжизненные гроздья невинно-белых роз. Во взгляде его была тоска умудрённого годами скитаний пустынного дервиша. — Именно они погибли этой зимой. Безупречные, чистые, невинные… В то время как те, покрытые шипами, точно кинжалами, отчаянно продолжают цвести, распуская свои кровавые бутоны. Они питаются грехами этого проклятого дворца.       Касым медленно повернул к ней своё бледное лицо.       — Вас это не пугает, Валиде?       — Чтобы бояться, у меня уже не осталось души. — она попыталась протянуть дрожащую руку к сыну, — Уж лучше бы я умерла вместо тебя. Моё сердце похоронили вместе с тобой. Что поделать, видимо, такова наша участь…       Касым приподнял бровь. На лице его мелькнула горькая, едва заметная усмешка. До этого глядевший куда-то мимо неё, он посмотрел ей прямо в глаза.       — Участь? А может, Валиде, виновато сердце, которое Вы похоронили?       Кёсем замерла, отчаянно вглядываясь в его лицо. Касым побрёл прочь сквозь густой туман, остановился, оборачиваясь к Кёсем. Последние слова его прозвучали особенно жестоко:       — Я погиб из-за вашей любви… К моему брату-Повелителю.       От этих слов Кёсем болезненно дёрнулась, будто её ударили розгами. Она судорожно замотала головой, произнося беззвучно:       — Нет, нет!       Лицо Касыма вдруг стало серьёзным.       — Когда-то Вы так же поверили брату Осману… — сухая истина, без тени обвинений пуще клинка разрезала тишину морозного воздуха, и силуэт Касыма исчез в тумане за мраморным павильоном также внезапно, как появился.       Несколько мгновений Кёсем простояла неподвижно, затем, опомнившись, бросилась туда, где он растворился в ночи.       — Касым! — отчаянно прокричала она, огибая холодную стену павильона. — Касым, сынок!       Но за каменной стеной не было никого. Лишь густой туман клубился над нетронутым, невинно-белым снегом, на котором не осталось ни единого следа.       Шум в голове сменился оглушающе тишиной, бьющей о стенки черепа.       «Ибрагим!».       Задыхаясь от ужаса, Кёсем сорвалась с места. Плотная стена самшита величественно возвышалась перед ней, сковывая руки и ноги, душа своим ядовитым безмолвием.       — Ибрагим!       Кёсем рванула на себя тяжёлые двери Кафеса, почти перепрыгивая высокий порог. Сердце билось так дико, что в пору было усомниться, действительно ли она похоронила его вместе с Касымом. Мгновения она боролась с собой и самым большим страхом, но всё же приказала себя поднять глаза. Она ожидала увидеть палачей, кровь, безжизненное тело последнего сына, зияющую пустоту наконец, но… Облачённая в чёрное фигура, стоявшая к ней спиной, не была ни палачом, ни Ибрагимом.       Посреди покоев, крутя в руках давно испитый до дна стакан вина, стоял Мурад.       Кёсем остановилась, уперевшись в падишаха взглядом. Она поморщилась, учуяв вино. Мурад явно пришёл сюда не просто так. Факелы не горели. Кёсем видела, как зловещие тени медленно расползались по стенам, едва заметно покачиваясь в холодном лунном свете. Было так тихо, что она слышала собственное сбивчивое дыхание. Усилием воли Кёсем проглотила стоявший в горле комок, приказав себе взять себя в руки. Она выпрямилась, по обыкновению гордо задрав голову вверх, расправила запутавшиеся юбке. Её голос в этой абсолютно тишине прозвучал обманчиво спокойно, даже слишком:       — Мурад?       Ничто сейчас не могло выдать её первобытного страха. Подобно вековому самшиту, окружившему стены каменной клетки, она стояла, закрывшись своей болью точно бронёй, как советовала когда-то наивной Фарье.       Эта боль защитит тебя от ещё большей боли.       Впрочем, сейчас Кёсем не была уже столь уверена в своих словах.       Мурад неторопливо, почти лениво повернулся к ней, переступая с ноги на ногу, опустил пустой стакан на деревянный стол. Чуть склонив голову набок, он прижечь бровь. Смерив женщину испытывающим взглядом, сухо поприветствовал её:       — Валиде.       Кёсем поморщилась. Как смеет он называть её своей валиде после того, что сотворил с родным братом?       На губах падишаха заиграла едкая, едва заметная, усмешка. Ему явным образом доставляло несказанное удовольствие видеть матушку в таком удручённом виде. Кёсем решительно вскинула голову. Она была твёрдо намеренна немедленно получить от него ответ:       — Где Ибрагим, Мурад? Что ты сделал с ним?       Мурад осклабился. Он не верил в её с трудом натянутое спокойствие. Уж слишком ровно звучал её голос для матери, только вчера похоронившей одного сына, а уже сегодня завидевшей занесённый клинок над другим. Не такого исхода он добивался, неужели в ней и правда не осталось ни капли души?       Падишах направился к матушке, тяжело ступая по старым коврам. Он беспорядочно скользил глазами по серебряным витиеватым узорам на её платье, но взгляд постоянно цепляла открытая взору ложбинка меж то и дело вздымающихся грудей.       Кёсем-султан отшатнулась, поймав на себе бесстыдно блуждающий взгляд. Гневу не было предела: что он опять творит…       Перед глазами вспыхнула вчерашняя ночь, безликие, облачённые в чёрное палачи, Касым в одной только ночной рубахе, разбросанные по полу книги, задыхающийся от ужаса Ибрагим за окном, ужасная пунцовая полоса на шее несчастного шехзаде…       — Как ты посмел, Мурад, — прошипела она, натыкаясь на очередной презрительный взгляд, — неужели ты так сильно ненавидел своего брата, что…       Кёсем не смогла произнести это вслух, задрала голову, сдерживая слёзы. Мурад медленно двинулся к ней, тяжело ступая по коврам. Он подошел почти вплотную — так близко, что тяжелый аромат вина, исходивший от него, уже ударил ей в голову. Падишах поднял руку и медленно, почти невесомо провёл тыльной стороной пальцев её бледной щеке, глядя прямо в глаза.       — Для чего тебе Ибрагим, Кёсем-султан? Зачем он живёт? Чтобы не читая подписывать документы? Чтобы и его жизнь ты превратила в ад?       Мурад вглядывался в её глаза. Зелёные, точно такие же, как у него самого, и от этого было особенно больно. Любое сходство между ними, которое он замечал, пронзало острее любого кинжала. Он так похож на неё, но она до сих пор его не видит. Кёсем-султан видит лишь падишаха, угрозу для своих шехзаде. Что ж, может не нужно тогда обманывать её ожидания?       Взгляд Кёсем оставался абсолютно стеклянным, непроницаемым, словно покрывшийся льдом в старшную зиму Босфор. И этот лёд забирался под кожу, сводил с ума.       — Тебя вообще волнует хоть что-то в этой жизни, кроме султаната? — эти слова прозвучали неожиданно резко, заставляя Кёсем поднять глаза. Пренебрежительное «ты» почти что плюхнутую в её сторону всё же сбило с её лица с трудом натянутую маску безразличия.       Мурад произносил те слова это жестоко, грубо, с явным намерением задеть за самое больное, вскрыть едва затянувшиеся раны, но глубоко внутри своей израненной души, беззащитный маленький мальчик отчаянно надеялся, что это правда. Что Валиде-султан лишь беззаветно грезила о троне и безграничной власти, а не отдала предпочтение другому сыну, позабыв о нём самом. Мураду было легче делить её с государством, чем признать, что Ибрагим вдруг стал ей дороже, чем когда-либо был он сам. Ему невыносимо было то, что в то время как младшие шехзаде годами купались в её безусловной материнской любви, им прощались любые капризы и проступки, Мураду же с малых лет доставались лишь её холодные напутствия ответственности падишаха.       Он пристально следил за её лицом, ища хоть какую-то реакцию, и внутренне восторжествовал, заметив, как Кёсем едва заметно поморщилась от его слов. Она резко шагнула к нему, поднимая вверх указательный палец.       — Если бы я хоть на минуту проявила слабость, Мурад, то не было бы ни тебя, ни этой Династии, ни государства. Каждого заботили лишь его собственные проблемы, и только я всегда думала о будущем Империи. А ты только и занят тем, что рушишь то, что я годами строила.       Падишах горько усмехнулся про себя. Эта её извечная мания величия, это искреннее убеждение, что весь мир держится на её хрупких плечах, вызывали у него глухую ярость. Она искренне верила в свою незаменимость.       — И поэтому… — Мурад наклонился к ней ещё ближе, понизив голос почти до зловещего шёпота, — поэтому ты решила принести в жертву собственных детей, Валиде?       Кёсем опешила. Это он говорит?       — Я?! Как ты смеешь, Мурад, не ты ли буквально вчера своими руками погубил родного брата? Не называй меня больше Валиде, не смей! После того, что ты сделал с Касымом, ты…       — Это сделала ты. — сочась ядом процедил Мурад, — Ты начала эту войну за власть, принеся всех нас в жертву.       В старом сарае было темно, пахло соломой. Маленький Мурад, окружённый тремя младшими братьями, сидел на грязном полу в самом его уголке. Заслышав нарастающий гул беснующейся на улице толпы, он подошёл к маленькому решётчатому окошку. Среди разъярённого стада бунтующих псов на старом облезлом осле везли его старшего брата. Некогда величественный Султан Осман теперь сидел сгорбившись, в разорванных грязных одеждах, и из последних сил пытался прикрыть связанными тугой верёвкой руками голову от летящих в него помоев и камней.       Мурад не помнил, сколько часов они провели в этом душном сарае. Четверо мальчишек в грязных лохмотьях сидели на пыльных тюках сена. Мурад велел братья сидеть тихо, а сам время от времени подходил к окошку. Толпа всё ещё была на улицах Столицы, но повозка с братом-повелителем давно исчезла. Он возвращался на к братьям и обхватив коленки маленькими ручками, зарывался головой в старый холщовый плащ, пытаясь спрятаться от этого страшного мира. Глядя на них в тот миг, никто не смог бы сказать, что это наследники великой империи Османов — четверо ободранных, испуганных до смерти мальчишек выглядели как несчастные сироты, брошенные всеми на произвол судьбы. Мурад старался не подпускать к себе эту мысль, она назойливо вилась где-то рядом: быть может, так уже и есть?       Жестокие слова Дильрубы-султан стояли в ушах:       — Время твоей матери прошло, Мурад, и твоего брата Османа тоже. Они все умрут. Вас уже никто не спасёт.       В полузабытьи, задыхаясь от слёз, мальчик закрывал глаза, и в темноте проносился образ улыбающейся Кёсем-султан — прекрасной, нежной, ласково проводящей тёплой ладонью по его волнистым пшеничным волосам. Он отчаянно молился, желая наконец проснуться. И в тот самый миг, когда надежда почти угасла, тяжелые двери сарая с грохотом распахнулись, и внутрь, тяжело дыша, в сарай влетели Кёсем-султан и Хаджи-ага…       — Ты помнишь день, когда убили моего брата Османа? Это ты сделала. Ты приказала начать восстание, и даже не думай оправдывать себя Халиме-султан. Она бы ни за что не решилась на это, если бы не ты.       Вглядываясь в безумные глаза сына, Кёсем вдруг увидела не могущественного падишаха-тирана, многие годы наводящего на всех страх и заливающего кровью Империю, а того маленького мальчика в старых лохмотьях. Конечно, она помнила. Она столько раз пыталась стереть тот страшный день из своей памяти… Но она не думала, что и Мурад его помнит.       — Сынок… — начала она, внезапно обнаружив, как тяжело ей даётся подобное обращение, — Такова участь правителя. Если ты хочешь что-то изменить, неизбежно будут жертвы. Я сделала всё, чтобы отменить закон Фатиха и только поэтому вы остались живы. Но ты своими руками подписал братьям смертный приговор, и теперь обвиняешь меня?       — Правителя… Ты у нас теперь правитель?       Мурад отвернулся к единственному решётчатому окошку, сквозь которое в покои кафеса пробивался бледный, холодный свет луны, очерчивая два массивных стеллажа из тёмного самшита со старыми пыльными книгами. Напротив окошка стояла накрытая грубой тканью дубовая тахта, а у стены небольшой столик. Такова была участь вместо казни — жизнь в вечном заточении в этом мрачном склепе.       Мурад стоял к Кёсем спиной, и во мраке комнаты казался намного больше. Он молчал, словно испытывая её терпение. Кёсем тоже молчала. Старые раны снова открывались, и сделали это не её враги…       — Может ли мать возненавидеть того, кто убил её ребёнка, Осман? Может, её право. Но как быть, когда убийца — другой её сын? Кого ей ненавидеть? Кому она может отомстить?              Разве что самой себе.       Наконец, Мурад развернулся к ней. В глазах его был странный огонь. Наткнувшись на недоумевающий взгляд, он горько усмехнулся. Приблизившись, он коснулся пальцами её щеки, медленно провёл по ней пальцами, спускаясь к тонкой белой шее, немного сжимая её.       — Ты боишься меня?       Когда он уже задавал этот вопрос Касыму. Тот в ужасе глядя куда-то в пол отчаянно тряс головой.       Кёсем-султан же, гордо задрав подбородок, посмотрела на него свысока, хотя была почти на голову ниже. Он чувствовал, как бьётся сердце, как пульсируют сосуды на шее, но голос был абсолютно спокойным:       — И что же ты остановился, — с жалостливым презрением усмехнулась Кёсем, — души, раз тебе так угодно, проливай кровь, ты же по-другому не умеешь. А потом скажешь, что я сама была виновата, как твой безгрешный брат.       — Безгрешный? А ты уже и забыла о его предательстве, не так ли, Валиде? О том самом, что ты пыталась от меня скрыть? А теперь ты хотела его руками свергнуть меня с трона. Если бы я казнил его ещё тогда, это было бы заслуженно, но я пожалел, помиловал его ради… — он вовремя замолчал, не желая раскрыть своей слабости.       Рука его по-прежнему покоилась на шее Кёсем и намереваясь сковать её ещё сильнее, дабы наконец увидеть в глазах настоящий страх, Мурад скользнул назад, заводя руку за туго сплетённую косу, но на лице Кёсем застыла лишь презрительная ухмылка. Она вскинула брови.       — Ради?…       Мурад не ответил. Как она смеет?       Запутавшись в волосах, он перстнями зацепился за шифоновый синий платок. Тяжёлый бархатный хотоз с глухим грохотом удалился о деревянный пол кафеса и покатился к окну, мерцая сапфирами на лунной дорожке.       Несколько прядей выбились из причёски, лишая её привычной собранности. Кажется, впервые за эту ночь в её глазах промелькнуло нечто, похожее на растерянность.       — Что ты делаешь?…       Он не ответил. Не размыкая пальцев на тонкой шее, он толкнул женщину к стене и вонзился ей губы, не обращая внимания лихорадочные взмахи рук своей матушки. Опьяняющий вкус её губ разливался по телу приятным жаром. Мурад словно сбросил с себя вековую одеревеневшую кору, расправляя еще живые ветви. Многие годы падишах гасил в себе то и дело вспыхивающее пламя, терялся во лжи, силясь оправдаться перед самим собой. Одна ложь наматывалась на другую, спутываясь в огромный шёлковый клубок, а минувшей ночью на тянулась настолько, что сомкнулась на неё его младшего брата. Теперь Мураду было уже нечего терять — она и так его ненавидит, что случится, если теперь она узнает и об этом.       Кёсем быстро поняла, что противиться ему бесполезно, но дальше пришло осознание, что и противиться то не хотелось. Она ненавидела всё вокруг: себя, Мурада, этот проклятый кафес, мучивший её кошмарами ещё со времён воцарения Безумного Мустафы, а затем и Османа. Она столько лет отчаянно боролась за своих детей, за Династию и государство, что теперь у неё просто не осталось сил, чтобы защитить себя. Да и заслуживает ли она защиты, раз не смогла уберечь Касыма?              Мурад не понял, что ей было уже всё равно. Если это цена за жизнь Ибрагима, она заплатит её. Уже не важно как, не имеет значения, как низко есть придётся пасть, ведь она даже не знает, жив ли тот. Что ж, если нет, то это будет расплата за её бессилие, Аллах в любом случае воздаст по заслугам ей за этот страшный грех.       Не понял и то, что именно от того она перестала беспорядочно вскидывать руки, а ухватилась за его кафтан, повисла на нём, прижатая к стене, и, приоткрыв уста, безразлично позволила ему продолжать творить непотребство. Мурад безжалостно сжал в руках её хрупкие плечи. Серебристые узоры и острые камешки платья приятно покалывали ладони, но не отрезвляли.       Её даже не удивила та остервенелая жажда, с которой Мурад приник к её губам. Воспоминания вились вокруг, смыкаясь в кольца, сплетаясь в цепи… Она годами вела по дороге, ведущей к пропасти, и даже не заметила этого. Теперь же резкие, беспорядочные прикосновения обжигали её кожу, и она готова была стерпеть эту пытку. Пускай сожжёт, пускай всё уничтожит, быть может тогда ей удастся выжечь из сердца неумолимо снедающее чувство вины?       Она почти вскрикнула, когда, дёрнув вверх платье, он вошёл в неё, двигаясь беспорядочно резко, словно хищник, терзающий свою жертву. Кёсем никогда не признала бы своей вины в тех бедах, что достались ей, однако нарастающая боль причиняла ей вязкое удовольствие возмездия. Прожигающий жар разливался по телу, заставляя откинуть голову назад. По щекам её текли слёзы, но вместе с тем пришло и странное спокойствие. Ей хотелось чувствовать себя наказанной, униженной, раздавленной тираном, которого она же и взрастила. С каждым толчком внутри казалось, будто он бъёт тяжёлой булавой в каменную стену её темницы, и когда та стена всё же рухнет, Кёсем наконец освободится.

***

      Валиде-султан потёрла рукой лоб, откидывая выпавшую из косы волнистую прядь, что неприятно прилипла к лицу.       Мурад стоял у окна, застёгивая последние пуговицы. Мокрые от пота пшеничные волосы беспорядочными волнами торчали в разные стороны. Он поднял покоившийся на полу хотоз, проскользил пальцами по блестящим сапфирам. Затем обернулся к Кёсем.       — Ибрагим во дворце в своих покоях. — буднично бросил он, протягивая ей бархатистую корону, — Утром я выступаю в поход на Багдад и беру его с собой. Можешь увидеться с ним перед этим.       — Ты… — Кёсем замолчала, не зная, что ответить сыну, посмевшему сотворить с ней такое. А как посмела она?       Луна всё ещё была высоко над горизонтом, когда она выбежала из кафеса. Руки предательски дрожали, но вовсе не от холода, даже не от страха. Кёсем приказала себе не думать, единственным, что было важно, было скорее найти младшего сына.       Её душа была абсолютно уничтожена, выжжена подобно разбитому полю боя, ничего не имело значения, когда на пороге зала приёма она увидела шехзаде Ибрагима и Атике-султан.