Замерзший во времени

профессор Питч, поправив сползшие на кончик носа очки в тонкой металлической оправе, зачитал своему давнему знакомому Нику официальное приглашение от международного исследовательского консорциума, в комнате повисла такая звенящая тишина, что стало слышно, как на кухне мерно капает из крана вода. Предложение отправиться в экспедицию в район вечной мерзлоты, где, казалось, само время застыло в бесконечных напластованиях снега и льда, прозвучало для Ника не просто как интересная возможность, а как приговор судьбы, оглашенный в самый нужный момент. Как он мог отказаться? Сам вопрос казался ему абсурдным, лишенным всякого смысла. Вся его жизнь до этой секунды была лишь длинной, полной упорного труда прелюдией к чему-то настоящему. Еще будучи мальчишкой, когда сверстники гоняли мяч во дворе, Ник пропадал в библиотеке, вдыхая запах старой бумаги и клея, листая тяжелые фолианты с изображениями древних руин и рассыпающихся от времени свитков. Он учился, запоем читал всё, что попадалось ему по истории, и, конечно же, увлекался археологией — той самой наукой, которая позволяет прикоснуться к ушедшим эпохам не через сухие строки учебников, а кончиками пальцев, счищая кисточкой пыль веков. И вот теперь, стоило ему совсем недавно просиживать бессонные ночи над учебниками, мечтая о более серьёзных открытиях, как сама судьба, словно щедрый меценат, преподносит ему на блюдечке этот билет в вечность — работу, о которой он не смел даже мечтать, боясь спугнуть удачу. Он вышел тогда из кабинета знакомого учёного на негнущихся ногах, сердце колотилось где-то у горла, а в ушах стоял легкий, радостный звон, и, кажется, даже не заметил, как миновал три лестничных пролета и оказался на улице. На месте, когда вертолет, разрубив лопастями густой морозный воздух, опустился на утрамбованную снежную площадку, всё оказалось совсем не так радужно, как он рисовал себе в голове теплыми летними вечерами, сидя с кружкой чая на балконе и мечтая о великих открытиях, а не о бумажной работе, которой он сейчас занимался с Профессором Блэком. Первое, что ударило в лицо — это даже не холод, а какая-то первобытная, почти враждебная тишина, нарушаемая лишь посвистом ветра и хрустом снега под ногами. Не подумайте, он был совсем не изнеженным мужчиной, который видит дикую природу только на экране ноутбука. Ник привык жить в палатках, закалял характер и тело, часто ходил в лес с одним рюкзаком за плечами, чтобы там, вдали от цивилизации, потренироваться подобному образу жизни, проверить себя на прочность, научиться разводить костер в дождь и ориентироваться по звездам. То же самое повторялось каждое лето на протяжении многих лет, когда он со своими одноклассниками, а затем и с университетскими товарищами, ведомые жаждой приключений, уходили в лесополосу на добрые пару недель, сливаясь с природой в единое целое, что часто делает и в настоящее время. Но в том-то и дело, что всё это происходило летом, в буйстве зелени, под ласковым солнцем, прогревающим брезент палатки до приятного тепла, в относительно комфортных условиях, когда можно скинуть обувь и пройтись босиком по прохладной траве. А не здесь, не при этом вечном, пробирающем до самых костей холоде, который, казалось, имел свой собственный голос — тихий, заунывный вой, просачивающийся сквозь все слои термобелья. Здесь каждый выход наружу превращался в маленькую войну за выживание. Ты должен был, словно по негласному ритуалу, через каждые несколько часов работы приходить к большому, жадно пожирающему топливо костру или забираться в специальный обогреваемый модуль и греться, дрожа всем телом, подставляя окоченевшие ладони теплу, чтобы просто не замерзнуть насмерть, стоя на месте, или, что еще страшнее, вдали от медицинской помощи, не слечь с коварной гипотермией, подкрадывающейся незаметно, как вор. Но он не жаловался, даже мысленно. Стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки, и поплотнее натянув шерстяной подшлемник, он испытывал странное, почти мазохистское удовольствие от этой борьбы, ему нравилось подобное преодоление. Их работа, как и сама миссия, была довольно простой и даже медитативной, как конвейер. Однако условия жизни требовали постоянной концентрации и усилий. Начальство выделило им огромные клещи-хвататели, которые сверкали на скупом полярном солнце металлом и гидравликой. Эта машина, похожая на инопланетный экскаватор, с ревом и скрежетом вгрызалась в ледяную плоть земли и вырывала идеально ровные, будто отполированные, квадратные куски льда из толщи ледника. Эти глыбы, тяжелые и холодные, словно стеклянные саркофаги, перемещались в их рабочую зону. Там Ник вместе со своими напарниками, вооружившись целым арсеналом скребков, щеток из конского волоса и маленькими паяльными лампами, начинали аккуратно, с нежностью хирургов, обрабатывать этот лёд. Каждое их движение было выверенным, дыхание — затаенным. Они послойно снимали ледяную шубу, стараясь не повредить ничего, что могло бы скрываться в этой прозрачной могиле, ни одной мельчайшей детали, способной перевернуть научное представление о прошлом. Сначала шли пустые глыбы: только пузырьки древнего воздуха, вмерзшие навечно, да тонкие прослойки вулканического пепла. И вот, в один из таких дней, когда морозный туман окутал лагерь плотной пеленой, Ник, чувствуя, как немеют кончики пальцев даже в двух парах перчаток, обрабатывая уже пятую по счету глыбу, застыл как вкопанный. Очередной осторожный проход скребком снял тонкую, матовую стружку, и на него взглянула тайна. Он увидел неясные, но безошибочно угадываемые очертания кого-то живого. Сквозь голубоватую толщу проступил не слой породы или пустота, а абрис фигуры. Это был не очередной пустой кусок льда, каких они вскрыли уже десятки, с одними лишь минеральными вкраплениями и следами древних насекомых. Сердце Ника пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме, заглушая завывания ветра. Он жестом, полным немого волнения, подозвал других, которые, отложив инструменты, подошли. Вместе, с утроенной осторожностью, сантиметр за сантиметром, они продолжали свою ювелирную работу. Добравшись до силуэта, стало ясно, что это человек. Одежда, поза и пропорции тела не оставляли сомнений. А затем, когда они добрались до его лица, аккуратно убирая ледяную крошку из-под подбородка и со лба, стали отчетливо видны его глаза. Широко распахнутые, обрамленные инеем ресниц. Но они не стали счищать последний, тончайший, как слюна, слой льда, оберегающий веки и роговицу, чтобы не повредить такое идеально, просто неправдоподобно сохранившееся тело. Это был их негласный закон — не обнажать находку полностью в полевых условиях, чтобы не запустить необратимые процессы разрушения. Одна напарница побежала к палатке начальника, проваливаясь в снег по колено, а Ник так и остался стоять, склонившись над глыбой и не в силах отвести взгляд. После многочасовой, кропотливой полной обработки, когда глыбу очистили со всех сторон, превратив в прозрачный саркофаг, можно было сделать предварительный вердикт, который передали по рации в штаб. Перед ними, словно застывший во времени экспонат, лежал парень, по оценкам, где-то 16-18 лет, может, слегка старше, но юношеская припухлость щёк еще не до конца уступила мужским чертам. Он был одет в привычный каждому историческому реконструктору костюм простого крестьянина 17 века: грубый, домотканый кафтан тускло-коричневого цвета, подпоясанный широким кушаком, холщовые, местами залатанные порты и подобие кожаных поршней на ногах. Но больше всего, до дрожи в коленях, поражали детали его внешности, не тронутые тлением: небесно-голубые, словно подсвеченные изнутри, глаза и аккуратные, белые, как свежевыпавший снег, волосы, в которые вплелись крошечные ледяные кристаллики. Но самым пугающим и одновременно завораживающим был его взгляд. Он не был пустым и безразличным, как у человека, который умер. Напротив, его взгляд был полон ужасающей осознанности, живости и цепкости. Казалось, что сквозь ледяную призму он ясно видел склонившиеся над ним лица, слышал их приглушённые шепоты и понимал, что с ним делают эти странные люди из далёкого будущего. От этого осознания по спине Ника, несмотря на всю его научную закалку, пробежал холодок, более сильный, чем сибирский мороз за стенами палатки.