Ставка на зеро

Будничный вечер четверга — время, в которое для Саши ФреймТеймера не были запланированы привычные многочасовые съемки. День, традиционно отданный под «чердачные» стримы, когда брюнет, подготовив OBS и запуск новой, криво-косо сделанной хоррор-игры, включал вебку и затягивал рассказы недавних событий на баснословное количество времени. Всё было до привычного обыденно — бесконечные и затягивающие истории, которые так захватывающе Фрама умел преподносить, донаты со смешными озвучками, с которых Саня от смеха жмурился и гоготал в микрофон, чат, каждую минуту спамящий цифровым угаром. Всё, кроме не так давно и не менее внезапно появившейся игры, никем не утвержденной, но оттого более захватывающей.  Игра называлась «Илья Эксайл».

***

— Нет, ну вы просто посмотрите на него, — протянул Саша, лениво перебрасывая на второй монитор фотографию с их совместного вчерашнего ужина. Курсор мыши остановился на Илье, среди всех остальных знакомых лиц той компании, а затем закрутился вокруг его мордашки, указывая чату на объект сих изумлений.  Яцкевич сидел в пол-оборота к фотографирующей камере, на фоне приглушенного света, и его обычно строгие черты смягчала едва заметная улыбка. Он непринужденно болтал с собеседником напротив, в кадр, к сожалению, не попавшим, абсолютно не позируя для внезапной фотографии. Саша завис на этом кадре ровно на две секунды дольше, чем это могло бы считаться «просто демонстрацией дружеского фото». Он заколотил свои пронзающие любого голубые глаза в экран перед собой, как и курсор прилип куда-то к щеке друга на экране.  — Посмотрите во что превратилась эта анимешная жижа с пивным пузом, — брюнет то и дело метал глазами от фотографии к чату, проверяя результат своей атаки в этой игре. — Посмотрите просто на эту линию челюсти. Он двинул мышкой, курсором проводя по углу скулы Эксайла. Взор снова падает на чат.  — Вы видите вот это? Человек, блять, даже не позирует, он здесь даже не знает, что я фоткаю, — Саша обращается к зрителям без доли сарказма, искренне приятно удивляясь хорошему кадру. С другой стороны, а когда у Саши, ака Укротителя-Камер, они были плохими? — Просто вот хоть в говне его измажьте — он будет ебанистически красивым сидеть.  Чат взорвался. Скорость сообщений моментально возросла до той критической отметки, когда прочитать что-либо становилось физически невозможно. Мелькали сердца, пиксельные смайлики с глазами-сердечками и бесконечные, сливающиеся в одну ленту вариации их пейрингового названия: «экстаймеры».  Специально ли, случайно ли, Фраме вдруг опомнился от забвений, слишком долго рассматривая прекрасный профиль лучшего друга в прямом эфире, вспомнил про мигающую вебку и быстро-быстро листающий чат в левом нижнем углу.  Он обреченно вздохнул, будь то печальная юная девушка, страдающая от безответной любви, и уволок вкладку с фоткой обратно на другой экран — подальше от поля зрения зрителей.  Фрама вздохнул ещё раз, в этот раз намеренно громче, будто специально в микрофон — так, что звук у зрителей затарахтел от потока воздуха вблизи аппаратуры. Заклацал что-то на втором мониторе и вывел камеру обратно на полный экран, избегая глазами вебку. Он выглядел удрученным, теперь поникшим в раздумья и скоротечно взывал интерес к своим сокровенным мыслям в тот момент.  На самом же деле, глубоко под маской этой воображаемой опечаленности — Саша ликовал. Его атака была засчитана мнимым судьёй, реакция трибун будоражила и щекотала, а значит игра продолжалась.  Это была классическая схема: вброс, пауза, наблюдение за реакцией. Он умел подавать эти реплики с абсолютным, мертвым покер-фейсом, который вводил в ступор даже тех, кто знал его годами. С невозмутимостью диктора новостей он мог сморозить любую чушь, и именно эта грань между серьезностью и абсурдом была его фирменным оружием. Подписчики млели, хейтеры плевались, а Саша получал свой дофамин.  В каком-то смысле Ермолаева можно было назвать наркоманом. Игроманом — если быть совсем точным, но зависимость его не имела ничего общего ни с картами, ни с рулеткой. Напротив, все были глубоко убеждены в резко негативном отношении Фрамы к азартным играм, казино, ставкам и всему, что потенциально могло быть связано с лудоманией — и будут они несомненно правы.  Различие этого лишь заключалось в номиналах. Сашиным игровым полем были люди. Его валютой — их эмоции. Его джекпотом — тот самый момент, когда зрители, будь то онлайн на твиче или же компания рядом, замерев на секунду в коллективном осознании очередного вброса, взрывались этими эмоциями, заполняли ими пространство вокруг, награждали ими зачинщика. Ермолаева лихорадило, когда его «жертвы» собственных завозов сами того не замечая, превращались в послушных NPC, следующих сценарию, который он, Саша ФреймТеймер, написал только что, прямо на ходу, даже не ударив пальцем о палец.  Он не просто «не умел останавливаться». Остановка для него была равносильна поражению. А проигрывать Саня ненавидел с той же истовой, почти детской яростью, с какой дети ненавидят, когда отбирают джойстик, не дав пройти уровень до конца. Любой завоз, любая шутка, пущенная в народ, были для него игрой с открытым миром, за пределы карты которой он не имел права выйти, пока не пройдет ее на сто процентов, пока не исследует каждый сантиметр отведенного пространства, пока не выжмет из аудитории все возможные соки. И если на горизонте маячил финал, если градус интереса начинал спадать — он тут же подливал масла в огонь, делая твист покруче, шутку еще более абсурдной, а намек еще более прозрачным. В этом была его суть, его главная движущая сила. В детстве, в крохотной двушке на окраине провинциального города, где единственным окном в большой мир был старенький комп с пиратской Windows XP, маленький Саня понял: чтобы тебя заметили, чтобы тебя слушали, нужно быть самым громким. Нужно рассказывать истории так, чтобы соседские пацаны забывали про футбол и с открытыми ртами внимали каждому слову. Нужно было перекричать тишину, переиграть скуку, перепридумать реальность во что-то более яркое и захватывающее. С годами методы не изменились. Изменился только масштаб. Теперь в его распоряжении была аудитория в сотни тысяч человек, и он чувствовал себя режиссером, перед которым расстилается живое, дышащее полотно, готовое принять любую форму, которую он ему придаст.  Игра в «Илью Эксайла» изначально не планировалась как что-то серьезное. Более того — она вообще не планировалась Сашей. Она родилась не в его голове, не в его сценариях и не в его бесконечных попытках развлечь себя и аудиторию. Она родилась там, где всегда рождаются самые причудливые и живучие создания современного интернета — в головах фанатов. Поначалу это были просто безобидные шалости. Кто-то из особо внимательных подписчиков заметил, как в каком-то из кадров Фрама смотрит на Илью во время их совместного ролика — чуть дольше, чем нужно, чуть теплее, чем обычно смотрят на друзей. Кто-то склеил этот взгляд с ответной ухмылкой Ильи, наложил замедленную музыку, выкрутил насыщенность, добавил пару романтичных эффектов. Так появился первый эдит. За ним — второй, третий, десятый. Алгоритмы ТикТока подхватили тренд мгновенно: две красивые медийные личности, давняя дружба, контраст характеров — один взрывной и громкий, второй скромный и милый. Это был готовый сценарий для любого романтического сюжета, и фанаты, почуявшие кровь, взялись за работу с энтузиазмом профессиональных сценаристов. Саша заметил эти эдиты не сразу. Вернее, сначала он просто не придавал им значения — мало ли какую чушь творят 13-летние девочки от скуки? Но однажды вечером, листая ленту рекомендаций, он наткнулся на особенно качественный монтаж. Под трогательную фортепианную мелодию его лицо, выхваченное из какого-то старого ролика, смотрело на Илью с таким неприкрытым обожанием, что Ермолаев сам на секунду засомневался — а было ли это на самом деле? Он хмыкнул, усмехнулся и, недолго думая, поставил лайк. Просто так, из озорства. На следующий день он лайкнул еще один. Потом — оставил под чьим-то видео короткий комментарий: «Экстаймеры?». Комментарий набрал тысячи лайков, видео взлетело в тренды, а создательница эдита, судя по всему, потеряла сознание от счастья где-то в городе Брянске.  Дальше — больше. На стримах все чаще стали мелькать донаты с провокационными вопросами.  «Саня, как ты относишься к Илье на самом деле?» «Что думаешь на счет вашего шипа с Эксайлом?» Ермолаев подхватывал ловко, качественно, как умел, отшучиваясь и благородно даря зрителям тот ответ, который они с самого начала хотели получить. 

***

— Официальное заявление, — он выпрямился в кресле, развернул плечи и посмотрел в камеру с той фирменной серьезностью, которая неизменно предшествовала самым грандиозным его вбросам. — Я люблю Илью Эксайла.  Он выдержал паузу, глядя прямо в объектив, немигающим взором, с тем самым лицом, с каким дикторы зачитывают новости государственной важности. Ермолаев медленно моргнул, отводя взгляд ниже — на чат, и уголок его губ едва заметно дернулся — то ли в усмешке, то ли в попытке подавить ее, лишь бы не заликовать открыто прямо на глазах у тысяч воодушевленных зрителей, не уронить баланс своей атаки и не разочаровать слепо верующих ему людей неуместным смехом.  — Ну люблю я его, понимаете? — продолжил он чуть мягче, чуть тише, будто доверяя аудитории страшную тайну. Голос его упал на полтона, приобрел ту интимную, задушевную окраску, которая так хорошо работала на поздних стримах. — Ну как я могу не любить этого человека?  Чат взорвался сообщениями, но брюнет уже не читал их — он вошел в раж, в то самое состояние потока, когда слова лились сами собой, а внутренний цензор отключался за ненадобностью. — Вы видели его щечки вообще? — Саня активно жестикулировал руками, а в голосе прорезалась та самая, наигранно-возмущенная интонация, словно он обращался к людям, никогда не видевшим восьмого чуда света. — Вы… вообще знаете… Вы слышали его смех когда-нибудь?   Именно в этот момент он понял то, что называется «где собака зарыта». Он понял, чего хотят зрители. Это было озарение, сродни тому, что испытывает шахматист, внезапно увидевший мат в три хода. Аудитория, его любимая, преданная, ненасытная аудитория, не просто хотела наблюдать за его жизнью — она хотела историю. Любовную историю. И она уже написала ее за него, ему оставалось лишь подыграть, принять правила этой игры и возглавить ее. Он, Саша ФреймТеймер, должен был стать не просто сторонним наблюдателем забавного фан-творчества, а главным героем, режиссером и сценаристом в одном лице. Саня, сидя перед ярким монитором, картинно откинулся на спинку кресла и изображал занятость настройками стрима, незаметно глядя на творящийся в чате хаос с выражением абсолютного, блаженного удовлетворения.

***

Утро будничного дня встретило Ермолаева солнечным светом, пробивающимся сквозь неплотно задернутые шторы, и настойчивой вибрацией телефона на прикроватной тумбочке. Он потянулся за ним, еще не до конца проснувшись, машинально смахнул череду уведомлений — сообщения, лайки, упоминания, стандартный утренний спам от аудитории, которая никогда не спит, и уже собирался отложить телефон в сторону, чтобы наконец перестать листать ленту, доползти до кухни, откуда уже доносились домашние звуки приготовления завтрака в исполнении Киры, и сварить себе кофе, как вдруг взгляд его зацепился за превью одного из видео в ТикТоке. Его собственный голос в самом начале ролика заставил задержаться ещё на одно крохотное видео. Это был его крайний стрим. Его речь, его лицо, его слова про любовь к Эксайлу, про смех и про щечки Илюшины. Но в этот раз все это звучало иначе — не так, как он сам это произносил, а так, как это слышали они. Зрители. Фанаты. Фрама тапнул два раза по экрану — поставил лайк, не досмотрев даже до середины. Палец сам дернулся к сердечку — рефлекторно, жадно, собственнически. Он смаковал плоды своих действий так, как смакует дорогое вино уставший после долгого дня гурман. Губы его растянулись в той самой, азартной, победной улыбке, которую не видел никто, потому что сейчас он был один, в своей спальне, без камер, без зрителей, без необходимости играть роль. Это была чистая, незамутненная радость творца, наблюдающего за тем, как его творение живет и дышит. На видео его монолог был умело нарезан и склеен с другими кадрами: вот он смотрит на Илью во время последней стрим-хаты, вот они шутливо обнимаются в каком-то из выпусков лайфхаков, вот Илюша смеется, запрокинув голову, а Саня в этот момент даже в камеру не смотрит — он смотрит только на Илью, а выражение его лица в этом стоп-кадре было таким, каким он сам его никогда бы не воспринял так серьезно, как это заставлял его воспринять сопливый эдит. И все это под наложенную, идеально подобранную музыку, ту самую, от которой у подписчиков подкрадывались мураши, а в комментариях писали восторженные текста, обращенные то к автору видоса, то к самим «экстаймерам». Он смотрел на этот хаос, который сам же и создал, и чувствовал себя гением. Фрама пересмотрел видео еще раз. И еще. Каждый просмотр приносил новую дозу дофамина, и с каждой дозой внутри росло непреодолимое желание. Он хотел, чтобы Илья это увидел. Нет, не просто хотел — ему было жизненно необходимо, чтобы Илья Эксайл увидел этот дурацкий эдит. Увидел, как красиво, как пронзительно, как убедительно выглядит их отношения в глазах сотен тысяч незнакомых людей благодаря ему. Увидел то очарование их фанатов, ради которого брюнет так усердно (или не усердно) работал. Саня хотел одобрения. Хотел похвалы. Хотел — чего уж там, врать самому себе было глупо — хоть какой-то эмоции от главной фигуры всей этой грандиозной игры. Он открыл их чат в Телеграме. Их переписка была большой, но в основном состояла из коротких, рубленых фраз: «завтра в 12:00 будь по адресу», «скинь тот файл с монтажом», «заеду вечером», переодически проскальзывали простые, незамысловатые фотки, дабы позабавить друг друга. Никаких эдитов, никаких намеков, никаких переходов за ту самую, негласно очерченную границу. Саня знал это. Знал, что ни он, ни Илья никогда не отправляли друг другу ничего подобного. Знал, что это будет первый раз. И именно поэтому, задержав дыхание и чувствуя, как где-то под ребрами разливается теплое предвкушение, он нажал «отправить». Видео улетело. Две синие галочки не зажглись — Илья был не в сети. Саша отложил телефон и отправился на кухню. Кофе, душ, пара рабочих моментов, созвон с менеджером. Обычный день, обычные дела, обычная рутина. Вот только телефон с сегодняшнего утра почему-то лежал не в кармане, как обычно, а в руке или, на худой конец, на столе, экраном вверх, в прямой видимости. Саша ловил себя на том, что проверяет уведомления чаще, чем следовало бы. Раз в пять минут. Потом — раз в три. Потом — просто держал телефон разблокированным, пока варил вторую кружку кофе, ожидая, когда же загорятся эти чертовы две синие галочки. Илья не заходил в сеть. Час. Два. Три. Оставляет отправленное Ермолаевым видео висеть непрочитанным, пока второго терзают муки азартности. Доходит до того, что уже ближе к вечеру, когда брюнет возвращался домой на такси после встречи с рекламодателем, его голову настигает мысль позвонить другу — спросить, чем же тот так сильно занят и, быть может, попросить отложить эти важные дела на потом и посмотреть наконец скинутый Сашей тикток.  Абсурд, безусловно. Саня тихо рассмеялся сам с себя, сидя в такси, представляя как же это было бы глупо и смешно, провернув он такое на самом деле. Он представил себе этот звонок: «Алло, Илюш, привет, слушай, ты не мог бы прямо сейчас, бросить все свои совещания и встречи и посмотреть тридцатисекундный эдит про нас с тобой под грустную музыку? Мне очень нужно твое экспертное мнение». Представил эту короткую, недоуменную паузу, за которой последовало бы забавное «Сань, ты ебнулся там?».  Илья ведь действительно был человеком занятым — имел кучу всяких бизнесов, в дела которых Ермолаев даже не пытался вникнуть, уйму деловых партнеров, чего только стоит подготовка к новому ролику на канале. А Саша вдруг тут со своим тиктоком.  Нет, звонить было нельзя. Это было бы признанием в слабости. А слабость — это последнее, что Фрама мог себе позволить. Но оправдания Илюшиной занятостью не помогали. Саню терзало. Ему было невтерпеж увидеть ответ. Он будто чувствовал себя артистом, который только что выступил с лучшим номером в своей карьере, и девять судей из десяти уже поставили ему высший балл, зал аплодирует стоя, цветы летят на сцену, но десятый судья — самый важный, единственный, чье мнение по-настоящему имеет значение, — медлит. Тянет с ответом. Держит паузу так долго, что внутри все пересыхает, и триумф превращается в пытку. Только из-за этого Саша не может сполна полакомиться окончательным результатом — его пока просто не существует.  Еще два часа. Два мучительно долгих, тягучих, как патока, часа прошло, в течение которых он пытался отвлечься — погулял с собакой, побеседовал с Кирой о совместных планах, щелкая бесцельно каналы на настенной плазме, а потом, когда он уже почти перестал ждать, когда почти забыл о том, что в принципе чего-то ждет, краем глаза заметил вспыхнувший экран телефона и знакомую иконку на нем. Илья. Саша сорвался с места в ту же секунду. Забыл, куда шел и зачем. Забыл про чашку с незаваренным чайным пакетиком, про незакрытую вкладку браузера, про все на свете, кроме одного: сообщение от Эксайла. Он схватил телефон, смахнул уведомление, открыл чат. «Ахаха, ну и дурак ты. Взаимно». И всё. …и всё? Фрама перечитал сообщение раз, другой, третий. Предзнаменующая вкус личной победы улыбка, все это время жившая где-то в уголках его губ, медленно, почти торжественно угасла.  Плечи, которые он держал расправленными в предвкушении триумфа, опустились — разочарованно, тяжело, будто из них разом вынули опору в виде костей. Он смотрел на экран и не мог поверить.  «Ахаха, ну и дурак ты. Взаимно».  И этого он ждал весь день? Этого? Пиздец. Он все еще теплил надежду, глядя на открытый диалог, ожидая, что вот сейчас, сию секунду, появится еще одно сообщение. Что Илья что-то добавит. Что-то объяснит. Что-то такое, что превратит эти шесть сухих слов в нечто большее. Но Яцкевич, судя по статусу, уже беспечно вышел из сети, оставив друга наедине с этим жалким, крошечным, ничтожным ответом, который не стоил и часа ожидания. Саша откинул телефон обратно на стол. Тот проехался по гладкой поверхности и замер у самого края. Он встал посреди комнаты, глядя в одну точку, куда-то в темную лесную лощину за окном, и внутри него медленно, противно, неумолимо разрасталось разочарование.  Он не получил того, что хотел.  Был недоволен.  Последний судья, самый важный, единственный, ради которого все это затевалось, поставил оценку ноль из десяти. Полностью, бесповоротно, без права на апелляцию обрушил все выступление, как последний мудозвон. И самое паршивое — Ермолаев даже не мог понять, какой ответ его бы все-таки устроил. Что Илье нужно было написать? Длинное, эмоциональное сообщение? Большое признание в ответной «любви»? Оскорбление? Угрозу прекратить этот цирк? Он не знал. Он честно, искренне не знал, что должен был увидеть в этом чате, чтобы почувствовать удовлетворение. Но он был уверен — так же твердо, как в том, что земля круглая, что тот ответ, который наспех, будто между делом, промяукал Илюша — это точно не оно.

***

Прошел месяц. Тридцать один день, если считать точно — а Саша считал, потому что в его игре каждая мелочь имела значение. Тридцать один день с того самого сообщения, которое он, казалось, выучил наизусть и все еще ненавидел с той же тихой, тлеющей яростью, что и в первую минуту. Но, вопреки всему, он не сдал позиции. Не отступил. Не свернул лавочку, как, возможно, сделал бы на его месте любой разумный человек. Нет. Эта невозмутимость Ильи, эта его непробиваемая броня, эта тяжелая, почти невозможная добыча — все это не демотивировало Ермолаева. Напротив. Оно разжигало в нем такой азарт, какого он не испытывал, пожалуй, со времен своей первой крупной съемки у популярного блогера, когда ему было недалеко за двадцать. Казалось, что в тот момент весь мир лежал у его ног. Тогда он тоже доказал всем, что невозможное возможно. Докажет и сейчас. Он продолжал. С утроенной силой, с изобретательностью, граничащей с одержимостью. Имя Яцкевича звучало на его стримах чаще, чем имена всех остальных друзей вместе взятых. Оно вплеталось в любой контекст, в любую тему, в любой, даже самый отвлеченный разговор. Обсуждали новую игру — «мы с Ильей вчера как раз про нее говорили, он считает, что сюжет так себе». Обсуждали еду — «Илюха готовит охуевшие стейки, вы бы знали, я бы каждый день отсасывал за них, будь я женщиной». Обсуждали погоду — «щас хорошо бы в падел уличный с Илюхой, но он, зараза, работает, не дозовешься». Чат сходил с ума, донаты с упоминанием Эксайла неслись рекой, а Саня с каждым новым упоминанием чувствовал себя полководцем, ведущим свою армию к очередной блестящей победе.  Его игра начала набирать обороты — те самые, которых он не ожидал, но которые принял не сомневаясь и секунды. Невинная шалость превратилась в полноценную ролевую игру, в театр одного актера. Фрама больше не просто подыгрывал — он вел. Он дирижировал этим оркестром, наслаждаясь тем, как каждое его слово, каждый намек, каждая многозначительная пауза подхватываются аудиторией и разносятся по всему интернету, преображаясь в новые теории, эдиты, арты и ветки обсуждений в комментариях. Он завел сотни тысяч своих зрителей, он вел их за собой, как Крысолов из старой сказки, и они шли, радостно и доверчиво неся позади флажки, готовые верить в любую, даже самую абсурдную версию реальности, которую Саня им предлагал. В роликах на Илюшином канале Саша появлялся с завидной регулярностью — то в качестве гостя, то в качестве судьи, то просто в качестве очередного стендапа, который Фрама исполнял с мастерством профессионального комика. Он давал шипперам столько контента, что те, кажется, не успевали его перерабатывать. Нарезки клепались каждый день, один краше другого, а количество просмотров их общего хештега перевалило за какую-то уже совсем неприличную цифру. Саша взаимодействовал с Ильей в открытую, не стесняясь ни камер, ни посторонних глаз: лишний раз приобнять при встрече, задержать руку на плече чуть дольше, чем того требовало приличие, наклониться поближе, когда они вместе смотрели что-то в телефоне. В историях его постоянно светилась русая макушка Ильи — то над тарелкой с раменом, то на фоне заката, то просто в отражении витрины какого-нибудь магазина, и директ Сашин в такие моменты пищал, как в первый раз.  Саня полюбил пошлые шутки. Вкидывал их много, часто, с наслаждением. Не упускал ни одной возможности упомянуть соски Ильи — это стало его коронным номером, фирменной фишкой, тем, что аудитория ждала и требовала. Именно от таких шуток эмоций можно было зафармить больше, чем от чего-либо другого.  Это не могло не радовать Фраму. Каждый такой момент был маленькой победой, глоточком того самого дофамина, ради которого он, собственно, и жил. Но в формуле, дарившей ему столько радости, был один просчет. Одна переменная, которая упорно не поддавалась его влиянию. Одна цель, которую он не мог поразить, сколько бы урона ни наносил. Главный босс всей этой игры. Илья Эксайл. Саша мог заставить плакать и смеяться сотни тысяч незнакомых людей. Мог заставить их верить в любую, даже самую бредовую теорию. Мог управлять их эмоциями, как регулировщик на оживленном перекрестке, и получать от этого почти физическое удовольствие. Но он все еще не получил от Ильи ровным счетом ничего. Ни одной яркой эмоции. Ни одной потери контроля. Ни одной искренней реакции, которую можно было бы смаковать, как деликатес, долго и со вкусом, перекатывая на языке каждую секунду чужого смущения, гнева или растерянности. Было без разницы что именно. Важно, чтобы было.  Каждый раз, когда Саша делал очередной вброс, когда он с придыханием рассказывал стриму о том, какой Илья красивый на новом фото, когда он вбрасывал многозначительные намеки про «расставание» с Каролиной — Илья реагировал так, будто ему рассказывают старый, заезженный анекдот, переставший смешить кого-либо в году так 2010. Он, сам того не желая, своей непробиваемостью и молчанием подтверждал: «Я тебя знаю. Я вижу, что ты делаешь. Ты не собьешь меня с толку».  Яцкевич только вежливо смеялся, уголки его губ едва заметно приподнимались в тени улыбки, и он бросал что-то мимолетное, мол, «ну и дебил же ты, Саня» — после чего спокойно, без малейшего усилия переводил тему. Раз за разом. Ни гнева. Ни раздражения. Ни смущения. Ничего. Илья Эксайл не давал Саше полакомиться своими эмоциями. Он был непробиваем. Он был стеной. Он был тем самым финальным боссом, чья полоска здоровья не двигалась ни на пиксель, сколько бы критов ты ни выбил своим самым мощным оружием. Илюха был как персонаж из какой-то другой игры, на которого не действовали местные механики. Прошел еще один месяц, а эта мысль по прежнему не давала дофаминовому наркоману покоя. Она вгрызалась в него по ночам, когда он лежал без сна, глядя в потолок и прокручивая в голове сценарии будущих стримов. Она звенела в ушах, когда он в очередной раз натыкался на нарезки с ними и видел, что Илья даже не лайкает такое — просто проходит мимо, как проходят мимо уличного музыканта, играющего не в такт. Эта глобальная история, которую брюнет мутит месяцами, которую он вынашивает, как курица свои яйца, для Ильи была очередной Сашиной чушью. Не более. Мелкой рябью на поверхности воды, недостойной того, чтобы на нее обращали внимание. Фрама не мог этого принять. Не мог остановиться, не дойдя до финала. Не мог выйти из игры, пока главная цель не будет побеждена. Потому что если он остановится сейчас, если признает, что не может пробить эту стену — это будет означать поражение. А проигрывать Саша ФреймТеймер не умел. Не хотел и не собирался. Он должен был получить свою реакцию. Должен был увидеть, как в этих темных, всегда спокойных глазах промелькнет что-то настоящее — неважно, гнев, смущение или радость. Что угодно, что докажет: Илья тоже в игре. Что он тоже чувствует. Что эта стена не из бетона, а из стекла, которое можно разбить, если ударить в правильную точку. Илья тем временем абсолютно недоумевал от всего происходящего. Он находился в странном, парадоксальном положении: одновременно в самом эпицентре событий, в жерле бушующего вулкана, и в то же время в наглухо закрытом куполе, через который к нему не могла пробиться ни одна причина, объясняющая поведение Ермолаева. Почему его лучший друг вдруг стал таким тактильным? Почему так часто стал говорить о нем на публике? Почему каждая их встреча превращается в какое-то странное, плохо отрепетированное представление, смысла которого он не понимает? Илья знал Сашу давно. Очень давно. Выучил его характер вдоль и поперек, знает его моральные ценности, как свои пять пальцев, в курсе о ближайших и далеко не ближайших  планах. Знал, естественно и то, как друг заводится, как у него загораются глаза, когда он находит новую тему для завоза. Понимал, что в своих шутках и ролевых играх Саша почти невыносим и остановить его практически невозможно — пока он сам не добьется того, чего хочет, пока не выжмет из ситуации все соки, пока игра не надоест ему до такой степени, что он просто бросит ее и переключится на что-то новое. Илья наблюдал нарезки его стримов. Замечал, как брюнет себя ведет — чересчур часто упоминая гейские шутки в отношении него, чересчур близко подходя, чересчур долго глядя. Знал, что Саша сейчас находится в своем очередном спектакле, в той фазе одержимости, когда весь мир сужается до одной точки, до одной шутки, до одной роли, которую он отыгрывает двадцать четыре часа в сутки без выходных и перерывов на обед. Но был один вопрос, который Илья все чаще задавал себе, лежа вечером в постели и глядя в потолок.  Почему так долго? Почему именно эта тема держит его уже несколько месяцев? Почему он не останавливается, не перегорает, не находит себе новую игрушку, как это обычно бывало раньше? Что такого в этом конкретном завозе, что заставляет его продолжать с таким упорством, граничащим с маниакальностью? Ответа у Ильи не было. 

***

Поездка в Японию должна была стать передышкой. Компания любимых друзей, любимых девушек, долгие прогулки по Токио, бесконечные фотографии, смех, рестораны, ночные посиделки в чьем-то из номеров. Все должно было быть так, как было раньше — до трудного рабочего периода, когда времени на отдых критически не хватало — легко, весело, беззаботно. Но Саня ФреймТеймер даже здесь, на другом конце света, не поставил на паузу свою игру. Он продолжал вести ее, не сбавляя оборотов, и в какой-то момент пересек ту самую, едва заметную черту, за которой шутка просто переставала быть смешной. Общая фотография, сделанная на фоне главного японского символа — горе Фудзи, была красивой. Все стояли вдоль по линии: Илья с Каролиной, Саша с Кирой, Лёша с Аней и Данила с Настей. Ну просто идеальная синхронизация по парочкам. Обычный вайбовый групповой снимок, каких в любом отпуске делаются десятки.  Фрама выложил его в свой телеграм-канал на следующее утро, когда все еще не успели вылезти из номеров. Подпись гласила: «Как же здесь красиво. Но не красивее, чем Илья». Эксайл заметил этот пост спустя час, листая ленту перед выходом. Внутри после прочтения что-то кольнуло — неясное, смутное ощущение неправильности, которое он не мог до конца сформулировать. На этой фотографии была Кира. Его девушка. Девушка, с которой он прожил шесть лет, которую любил, с которой строил планы на будущее. Она стояла рядом с ним, красивая, улыбающаяся, и по логике вещей, по логике нормального, любящего парня, именно она должна была стать объектом публичного комплимента. Но Саша выбрал не ее. Он выбрал Илью. Яцкевич тогда списал это на очередной завоз, на то самое «типикал Саня», которое объясняло и оправдывало все странности его лучшего друга на протяжении многих лет. Но по стечению времени этого дня он заметил, что Кира вела себя по отношению к Саше отстраненно. Она не дулась, не скандалила, не выясняла отношения при всех — она была слишком умна и слишком горда для этого. Но она определенно стала менее разговорчива, держалась чуть поодаль, а когда брюнет пытался взять ее за руку, она находила повод убрать ладонь — поправить волосы, достать телефон, показать что-то на витрине. Илья был более чем уверен, что ей было неприятно. Конечно, она знала, с кем живет уже шесть лет. Знала, что Саша неисправим в своей игромании, в своих завозах, в своем бесконечном стремлении развлекать аудиторию. Знала и принимала это — потому что любила. Но такие вещи, как публичное признание в красоте другого человека — пусть даже и в шутку, — не могли не ранить. Шутка, оставившая после себя неприятное послевкусие. Эксайл смотрел на Киру, идущую впереди по узкой токийской улочке, отдельно от Саши, и впервые за долгое время подумал о том, что игра его друга, возможно, имеет цену. И платят за нее не зрители, не хейтеры, не сам Саня — а те, кто находится рядом с ним, в непосредственной близости от эпицентра его бесконечного веселья. В тот момент промелькнула мысль, что этот Сашин завоз обязательно не кончится ничем хорошим, но долго размышлять об этом он не стал. 

***

После возвращения из Японии прошло несколько дней. Суета, разбор чемоданов, восстановление режима, куча накопившихся дел. Саша заехал к Илье под вечер, предупредив минут за 10 до приезда. Повод был формальным: он оставил Илье свою камеру в долг на поездку, и теперь, спустя почти неделю после возвращения, наконец вспомнил о ней. — Только камеру, — предупредил Илья, пропуская гостя внутрь. — Без чая, без посиделок. У меня еще куча работы. — Как скажешь, Илюш, — Фрама широко улыбнулся и шагнул в прихожую. Брюнет по-хозяйски вытащил тапочки из обувницы, разуваясь и приглядывая за другом, ищущим глазами одолженную камеру по пути к своему кабинету. Фрама, заметив, что в квартире непривычно пусто и тихо, вежливо поинтересовался местоположением Каролины, в ответ получив что-то буркнувшее про подруг с другого конца квартиры. Брюнет, понимая, что здороваться будет не нужно — быстренько побрёл вслед за кареглазым.  Илья заметно торопился, переминая пальцы рук и беспрестанно топчась на месте, пытаясь вспомнить о местонахождении вещицы. Нужно было поскорее вернуться к делам — два монитора в его кабинете горели ярким светом, освещали единственным источником целую комнату, а в содержание самих вкладок Саня даже не пытался вникать. Их было очень много — мелькали какие-то переписки незнакомых людей, скриншоты электронных чеков, страницы онлайн-магазинов с дорогой съемочной техникой, программа монтажа с намётками будущего видоса — а о свернутых окошках можно было только догадываться. И как этот блядский мегамозг способен выполнять столько задач одновременно? Немудрено всё-таки, что он смог добиться такого успеха в карьере.  Вся эта занятость скучными делами лучшего друга подбивала Сашу на пакость — дико хотелось поозорничать, подоставать Илюшку, попрыгать перед ним словно шут гороховый перед принцессой. А кто, собственно, Саня такой, чтобы отказывать себе в малюсенькой шалости?  — Ну чё, Илюх, — протянул он, забредая глубже в пространство комнаты и актёрски рассматривая ремонт, будто здесь первый раз. — Колись, подрочил на славу на мою галерею в камере? Небось поэтому и тянул отдавать, меня то не проймешь.  Вот тут старший включил режим игрока. Тот самый особый, хищный, азартный режим, в котором каждый взгляд, каждое слово, каждый взгляд становились ходами в его бесконечной партии. Он исподлобья с улыбкой взглянул на Илюху, выжидая реакцию и хоть короткий ответ, но тот лишь вежливо улыбнулся, мотая головой от тупизны шутки, и продолжил рыться в коробках на полке.  0:1 в пользу Ильи.  — Молчание знак согласия, — хмыкнул Ермолаев, подбирая скомканный лист бумаги с пола и швыряя легонько в Илью, попадая в спину. — Сань, ну серьёзно, — пробормотал он, перебирая коробки на полке, — у меня там дедлайн через два часа, а ролик еле-еле рендерится. Я эту камеру даже не включал после того ужина. Она у тебя, кстати, без карточки была, так что твоя галерея в безопасности. И, не оборачиваясь, Яцкевич нырнул в соседнюю коробку, всем видом показывая, что инцидент исчерпан, шутка принята, проезжайте дальше. 0:2. Саша нахмурился. Чисто машинально, на секунду, прежде чем вернуть на лицо дежурную улыбку. Не страшно. Это только второй раунд. Разминка. Он прошел в глубь комнаты, остановился у стола, постучал пальцами по столешнице, разглядывая провода и переходники, разбросанные в художественном беспорядке. — Без карточки, говоришь? — хмыкнул он. — Ну да, ну да. А я вот думаю: может, ты мою карточку себе переставил, а свою упрятал? Хитрый какой. Проверим, Илюш? — Проверим, — легко согласился Илья, наконец выуживая камеру из недр самой дальней коробки. — Держи. Он протянул камеру Саше — спокойно, без тени смущения или раздражения, глядя прямо в глаза. На лице его застыло всё то же выражение вежливого терпения, какое бывает у людей, вынужденных отвлекаться от важных дел на пустяки, но слишком хорошо воспитанных, чтобы это показать. Фрама взял камеру, покрутил в руках. Открыл заднюю крышку и проверил разъем карты памяти — там была отличающаяся цветом карта, Илюшина.  — Доволен? — прыснул Илья, забирая камеру из чужих рук и вытаскивая из разъема собственность.  — Буду доволен если пару снимков мне перекинешь, — дразнит Саня, дёргая челкой назад, — Я понял, что меня возбуждают селфи, сделанные на мою камеру.  — Ты извращенец тогда, — со слабой ухмылкой пожал плечами Яцкевич, беспечно отворачиваясь.  Илья встал у стола, подключая карт-ридер к ноутбуку и оставил перекидываться фотографии себе на жесткий диск. Он стоял спиной к Саше, сосредоточенно глядя в экран, и не видел, как тот передвинулся с одного угла комнаты в другой. Не слышал, как тот подошел ближе — тихо, почти бесшумно, как кот, подкрадывающийся к добыче. И только когда горячее дыхание коснулось его затылка, а грудь Саши оказалась в опасной, непозволительной близости от его спины, Илья дернулся, как от удара током. — Ты чего..? — он обернулся резко, едва не задев Сашу плечом. Глаза у него были широко раскрыты, а на ушах — Илья чувствовал это с досадой — проступил предательский румянец. Илюша был слишком чувствителен к звукам, и не только к асмр, как все знали, но и обычный глубокий выдох рядом с ушами и шеей мог пробить его до мурашек.  Саша отступил на полшага назад, но улыбка его стала только шире. Он смотрел на Илью с тем самым выражением, с каким смотрит шахматист на доску, понимая, что поставил сопернику шах. 1:2. — Просто дышу, Илюш. Воздух общий, не тобой приватизированный. — Дыши в другую сторону. — Не могу. В твоей стороне воздух вкуснее. Илья закатил глаза, но отчего-то не смог удержаться от короткого, смущенного смешка — того самого, который Саша коллекционировал мысленно, бережно складывая в копилку своих маленьких, почти невидимых побед. Отвернувшись обратно к компьютеру, он продолжил заниматься важными-приважными делами в компе, чувствуя спиной, что Саня по-прежнему стоит слишком близко, с наигранным интересом разглядывая через его плечо, что же такого интересного кареглазый там выбрал, вместо того, чтобы проводить бесценное время с лучшим другом.  Саша качнул головой вбок и, уже не спрашивая разрешения, завалился виском прямо на плечо Ильи. Всем телом, неприлично близко прижавшись сзади, так, что между ними остался жалкий сантиметр воздуха. Ладони легли на столешницу по обе стороны от Илюши, запирая его в клетку, а щека мягко распласталась на теплом, твердом плече.  — Тяжелый, — констатировал Илья, не оборачиваясь. — Угу, — промычал Саша, прикрывая глаза. Илья не шелохнулся. Продолжал клацать мышкой с таким серьёзным видом, будто на его плече не висел взрослый мужчина, а пристроился кот, решивший вздремнуть в неположенном месте. Единственное, что выдавало его с головой — уши. Они заалели так стремительно и густо, что Ермолаев, скосив глаза, мысленно поставил ещё одну галочку в копилку побед. Вот они, те самые щечки, про которые он вещал на стриме в самом начале. Вот они, бегающие от смущения зрачки, которые Илья старательно прятал, уткнувшись в монитор. Слишком уж сильно Санечка зависел от чужих эмоций. А от Илюшиных — и вовсе начинало сносить башню. — Если что, камера мне больше не нужна, — произнёс Илья ровным, деловым тоном, не прекращая работать мышкой. — Можешь забрать. Брюнет не двинулся. Только приоткрыл губы и выдохнул прямо в шею — медленно, горячо, зная, как триггерит Илюшу любое прикосновение к этой зоне. — Прогоняешь меня? — спросил он притворно сонным голосом, будто здесь, на плече у Ильи, всерьёз мог задремать. Слова вышли тихими, вкрадчивыми, и вибрация его голоса прошла сквозь шею Илюхи — Саша знал это, специально говорил так, чтобы та отдалась дрожью по плечам, отдавая в затылок. Но Эксайл был беспрекословен. — Сань, я должен залить видос сегодня, — ответил он, по-прежнему не поворачивая головы. — Ты представляешь, какой мне пиздец, если я опять перенесу? Даже прогнать напрямую не может. Лапочка вежливая. — Ты делал так сотни раз, — хрипит Саша прямо под ухом, будто мурлыча. — Сделай сто первый. — Не могу, Саш. Давай в другой раз встретимся, поедем поиграем в падел? Я вот свободен завтра вечером. Фрама услышал отказ. Это явно был он, хоть и обёрнутый в вежливую обёртку. Под ребрами неприятно, по-детски заныло — будто ему отказали покупать киндер в супермаркете. Он чувствовал скорый проигрыш. Чувствовал, как утекает сквозь пальцы контроль над игрой, как финальный босс снова уходит в несокрушимую защиту, не оставляя ни единой лазейки. Но варианта сдаться и пропустить сложную миссию для Саши по-прежнему не существовало.  Боковым зрением он зацепился за переливающийся разноцветный корпус дорогого ПК на столе — и в ту же секунду его озарило. Плохая идея. Глупая. Местами отвратная. Но других не осталось. — Дай камеру, — пробормотал он, не поднимая головы с плеча. — Щас уеду. Илья, кажется, выдохнул с облегчением и потянулся к дальнему правому краю стола. В этот самый момент брюнет, всё ещё стоящий вплотную, так плавно, беззаботно поднял левую руку и нажал кнопку питания компьютера. Характерный звук отключения. Единственный источник света в комнате резко меркнет перед ними. Экран гаснет, погружая кабинет в полумрак. Илья замер. В руке у него проклятущая камера, которой его как дурака обвили вокруг пальца. В глазах непонимание — долю секунды подумывает над внеплановым отключением электричества в доме, но сразу же это непонимание сменяется осознанием. Сорок процентов загрузки ролика. Час времени коту под хвост. Благодаря его любимому лучшему другу-шутнику. Он резко обернулся, заставляя брюнета отпрянуть от плеча — глаза округлённые, на скулах ходят желваки, грудь набирает воздух для крика. Саня видит это. Видит и всецело готов схавать руками всё это, всё, что пожалует для него Илья. Пускай даже это будет гнев. Но гнев настоящий, живой, неотфильтрованный. Он и не думает отступать от Ильи ни на шаг — старший не боится удара, не боится агрессии, наоборот, готов принять её с распростертыми объятиями. Саня знает что Илюша никогда не поднимет ни на кого руку, а даже если исключительно на него поднимет — Саша будет счастлив. Потому что это тоже эмоция. Мазохизм? Возможно.  В ту секунду кудрявый встретился взглядом с улыбкой напротив — наглой, довольной, ни капли не раскаивающейся, и словно осёкся. Выдохнул. Сдулся.  Весь гнев ушёл, как воздух из проколотого шарика с мерзким, тошным пищанием, оставив только усталое, почти жалобное: — Саш... зачем ты это сделал? Не закричал. Не ударил. Даже не выругался толком. Просто спросил — разочарованно, почти хныча, как девка. Так сказал бы Саша.  А Саше — представьте — абсолютно не стыдно. Ни капли. Только злости у него не хватает на этого Илью. Он даже сейчас не в силах вскипеть на него, наорать, выплеснуть хоть что-то. Раз уж похвалу или другую положительную эмоцию от него не дождёшься — так дай хоть агрессию. Хоть что-то. Хоть искру. Но нет. Ебаная мямля будет спрашивать зачем же плохой Сашка сделал бяку.  — Сань, для чего всё это? — Илья не отступал, заглядывая в лицо напротив. — Для кого? Здесь нет камер. Я не понимаю уже твоих завозов. Только ко мне и цепляешься сколько времени. Что с тобой такое?  Вежливые сопли. Спокойный, участливый тон. Илья опять лез к нему в голову, пытался разобраться, помочь, успокоить, как будто Саша — невротик, которого нужно гладить по голове и поить тёплым молоком. Говорит услужливо, мнётся перед ним с целью понять, идеально обходя каждую мину, расставленную Ермолаевым, вместо того, чтобы подорваться уже наконец на этом минном поле и дать блять своему психически больному другу то, что он хочет.  И от этого тошнило. — Я понимаю, тебе весело и всё такое, но давай потом поиграешься? Ты приехал за камерой — вот она. Зачем ты всё это начинаешь? Ермолаев чувствовал, как внутри закипает — уже не азарт, нет. Чистая, тёмная, неконтролируемая ярость от постоянных проигрышей. Всё это «что, зачем да почему» брюнет ненавидел больше всего, когда существовал в своем спектакле.  Он стоял почти вплотную к Илье, тяжело дыша, и в голове билась одна-единственная мысль: он опять не получил ничего. Ничего. Илья опять ушёл в защиту, включил режим «я-тебя-понимаю-давай-поговорим», опять оставил его ни с чем. Ну уж нет. Хватит. В голове у Саши что-то щёлкнуло — громко, отчётливо, как предохранитель. Он перебрал варианты за долю секунды, и выбор пал на самый запретный.  Ульта. Козырь. Фатальное действие.  То, на что Илья точно не сможет не отреагировать. Пусть даже негативно. Пусть даже это разрушит всё к чертям — но он получит свою реакцию. Свою заветную, долгожданную, выстраданную эмоцию, которую выскуливал кучу времени, по которой изголодался, будто умирающее от обезвоживания животное.  Фрама глянул на кареглазого, который наивно ожидал ответа и в следующую секунду подался вперёд, впечатываясь своими губами в чужие. Без предупреждения. Без шутливого подхода. Без возможности отстраниться или перевести всё в очередной завоз. Губы встретились с губами — сухими, тёплыми, приоткрытыми от неожиданности, — и на какую-то долю секунды мир замер. Саша не закрывал глаз. Просто не мог упустить такого момента — он должен был поймать каждое моргание, каждый дергающийся мускул на Илюшином лице, обязан был насмотреться сполна, потому что такого точно больше никогда не повторится вновь. Смотрел прямо перед собой, в расширившиеся зрачки Ильи, и где-то на задворках сознания ликовал. Попался. Наконец-то. Вот сейчас. Сейчас будет всё — крик, удар, отвращение, шок, что угодно, но только не это невыносимое, вежливое, убийственное безразличие. Вот брови Ильи дрогнули и поползли вверх. Вот ресницы затрепетали — раз, другой, будто крылья пойманной бабочки. Вот губы, сухие и тёплые, беспомощно приоткрылись, не отвечая, но и не отталкивая, пока Саня переминал их, переключаясь от нижней к верхней. Вот на щеках проступил румянец, густой, почти лихорадочный, заливающий краской даже шею. А вот пальцы Ильи на правой руке, всё ещё сжимающие злосчастную камеру, побелели от напряжения, но не разжались. Близится кульминация. Саня приготовился к удару. К толчку в грудь. К крику. К злости — той самой, которую он так долго и так упорно пытался высечь из Ильи. Он ждал этого. Был готов к этому. Казалось ещё немного и у Ермолаева потекут слюни от предвкушения аппетитной, ещё не съеденной пищи.  В следующую секунду полуприкрытые Сашины глаза замечают кое-что, от чего следом распахиваются резко. Илья закрыл веки.  Брюнет увидел это — медленное, плавное, почти торжественное движение век, опускающихся вниз. Увидел, как дрогнули темные ресницы, как тень от них легла на раскрасневшиеся скулы. Увидел и не поверил. А потом, когда Яцкевич двинул губами в такт Сашиных — мир Ермолаева перевернулся с ног на голову, делая всё правильное и привычное вокруг донельзя абсурдным и аномальным.  Не поступило в адрес Сани ни грубости, ни рывка, ни животной жадности — ничего из того, с чем Саша сам ворвался в этот поцелуй минуту назад — с резкостью, грубостью, бездумностью, словно тараном пробивая последнюю линию обороны. Нет. Илья целовал иначе. Нежно. Эстетично. В его движениях не было ни спешки, ни жадности. Его губы скользили плавно, размеренно, с той естественной грацией, с какой вода обтекает камень — не ломая, не разрушая, а мягко обволакивая и подчиняя себе. Он целовал медленно, изучающе, почти церемонно, красиво в конце концов, и в этой красоте таилась такая неотвратимая сила, которой Ермолаев сам никогда не мог завладеть.  Саня ждал реакции — и он её получил. Но она оказалась из какой-то совершенно другой, незнакомой ему системы координат. Илья не принял правила игры. Он просто переписал их под себя, молча и без предупреждения, оставив Сашу в дураках. У него были свои правила. Своя игра. Свой ход. И сейчас он сделал этот ход — единственный, но намного неожиданнее и сокрушительнее, чем все ходы ФреймТеймера до этого, — и Саша понял с кристальной, леденящей душу ясностью: все эти месяцы он охотился на того, кто сам был охотником. Все эти месяцы он пытался сразить финального босса, не понимая, что Илья — не финальный NPC босс в его игре с прописанным скриптом. Он — игрок. Игрок девяносто девятого уровня, с сотнями прокачанных скиллов, с целым инвентарем скинов и ачивок, рядом с которым Саша со своим жалким стартовым набором выглядел просто смешно. Саша понял это не сразу. Понял, когда почувствовал, как его собственная рука, всё ещё зарытая в светлые пряди, ослабла и соскользнула вниз — не потому что он хотел, а потому что забыл, зачем она там была. Понял, когда сердце, колотившееся где-то в горле, вдруг пропустило удар и свалилось куда-то в пятки. Понял, когда осознал, что больше не ведёт — его ведут. Тогда Саша позволил себе мимолётный проигрыш, секундную слабость, и опустил веки, полностью и бесповоротно разрешая вести его, позволить младшему вести его в этот тайм-аут. Свободная ладонь Ильи будто невзначай легла на руку брюнета, которой тот слабо придерживал его за затылок, зарываясь пальцами в кудрявые русые волосы. Она нежно проехалась вверх — по предплечью и выше, задевая складки толстовки, и с шелестом проскользнула по задней стороне шеи Ермолаева, вызывая наружу все его мурашки. Кончики пальцев на шее плыли к кадыку и обратно, к шейным позвонкам, водили хоровод на Сашиной коже.  Старший не мог отстраниться. Не потому что его держали — а потому что собственное тело вдруг перестало ему подчиняться. Оно жило своей жизнью, двигалось в чужом ритме, подстраивалось под чужое дыхание, и Саша, всегда контролировавший всё и вся, сейчас не контролировал даже собственное сердцебиение. Вот что значит — принять бой на чужой территории. Тогда он приоткрыл глаза. Всего на мгновение, на краткую вспышку осознания между двумя вдохами. Илья смотрел на него в упор. Его глаза были открыты — тёмные, глубокие, спокойные, как лесное озеро, в котором ничего не отражается, кроме неба. Он не прятался. Не имитировал страсть. Просто наблюдал — внимательно, цепко, изучающе. Так смотрят на плоды своих трудов, на которые ушли тонны сил. Так смотрят творцы на свое лучшее произведение искусства. Так смотрел Саша всю свою жизнь.  Теперь же Эксайл был наблюдателем. Теперь Илюша сторожил Сашину реакцию — ждал её, внемлил ей, ловил каждую дрогнувшую ресницу, каждую неровность дыхания. И Саня, встретившись с этим взглядом, вдруг осознал всю чудовищную, невыносимую иронию происходящего. Он несколько месяцев грел мысль об Илюшиных эмоциях, адресованных только ему, вызванных только им. Но сейчас он впервые почувствовал себя голым. Уязвимым. Пойманным. И ведь рядом с кем? Рядом с Ильей, который сам по себе являлся самым нежным и добрым созданием на планете.  Теперь всё выглядело так, будто все его многомесячные старания, все его хитроумные схемы, все его атаки и манёвры были просто детской игрой в песочнице, за которой взрослый Илья наблюдал с молчаливой усмешкой, ожидая подходящего момента. И в этот подходящий момент он стал чужим триумфом, стал добычей, сам того не заметив.  Саня разорвал поцелуй первым. Дёрнулся назад, как от ожога, хватая ртом воздух — горячий, густой, пропитанный чужим запахом. Грудь ходила ходуном, лёгкие горели, будто он не целовался секунду назад, а бежал стометровку на пределе возможностей. Он чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как дрожат пальцы, как бешено, загнанно колотится сердце где-то под горлом. И с ужасом, смешанным с восторгом, осознал, что не может вымолвить ни слова. Он — Саша ФреймТеймер, человек, который мог заболтать кого угодно до состояния овоща, который из любого неловкого молчания выходил с шуткой наготове, сейчас стоял немой и хлопал глазами, не в силах связать даже пары слов. Язык прилип к нёбу. Мысли разбежались, как тараканы от включённого света. В голове было пусто, гулко, и в этой пустоте эхом отдавалось только одно: он проиграл. Проиграл вчистую. Илья смотрел на него и улыбался. Не широко, не торжествующе — уголками губ, едва заметно. Но в этой улыбке было всё: и снисходительная нежность, и лёгкая ирония, и то самое блаженное удовлетворение, с каким гроссмейстер наблюдает за растерянностью соперника, осознавшего неизбежность мата. — Доигрался ты, Саня, — произнёс он негромко. Голос его звучал ровно, мягко, почти ласково — и от этого контраста с тем, что только что между ними произошло, у Саши внутри всё сжалось в тугой болезненный узел. Илья глянул вбок, взял камеру и протянул другу.  — Держи. Не забудь. 1:3. Сокрушительная победа Ильи Эксайла. Саша посмотрел на камеру. Потом на Илью. Потом снова на камеру. Его пальцы сомкнулись на корпусе машинально, без участия мозга — просто потому что тело ещё помнило, за чем он сюда пришёл. Он не нашёл в себе сил ни на ответную колкость, ни на попытку сделать вид, что всё идёт по плану, ни даже на жалкое «пока». Внутри было выжжено дотла — ни эмоций, ни мыслей, ни топлива для очередной атаки. Просто пустота. Он развернулся и вышел из кабинета. Прошёл коридор, не глядя по сторонам. Натянул спешно кроссовки, нащупал ручку входной двери, повернул, шагнул на лестничную клетку. Дверь за ним закрылась с тихим, деликатным щелчком. В подъезде было тихо. Пахло сыростью и чем-то едва уловимо цветочным — наверное, соседским кондиционером для белья. Саша прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза и выдохнул — длинно, прерывисто, как выдыхают после нырка на глубину. Он проиграл. Проиграл так, как не проигрывал никогда и никому. И самым пугающим в этом поражении было даже не то, что Илья оказался на голову выше, хитрее и дальновиднее. Самым пугающим было то, что где-то глубоко внутри — там, где ещё не успела осесть пыль от рухнувшей самооценки — ему понравилось. Понравилось быть ведомым. Понравилось потерять контроль. Понравилось оказаться в чужих руках и понять, что эти руки держат крепче, чем он сам держал кого-либо в своей жизни. Он открыл глаза, посмотрел на камеру в своих пальцах и вдруг усмехнулся. Криво, устало, почти обречённо.  Всё таки камеры действительно, будто по закону Архимеда, безоговорочно продолжают менять его жизнь.