Приключения совершенной нейросети в мире несовершенных людей

      Илья сидел на кровати, смотря на мелкое пятно на обоях. Сейчас ему не хотелось ничего — только провалиться в вечный сон и чтобы никто его не трогал.              С кухни доносились весёлые голоса: люди, в последние дни обитавшие в этой квартире, забыли о том, что собрались здесь по нерадостному поводу. Впрочем, глядя на их вечно пьяные лица, Илья думал, что эти люди попросту не могут долго что-то помнить. Илья хотел бы так же: слишком сильна была раздиравшая его изнутри боль, слишком свежа новая рана на душе. А ведь ещё неделю назад всё было совсем по-другому...              В комнату заглянул красноносый мужичок и, посмеиваясь, спросил:              — Не поддержишь? Третьего в компанию не хватает.              От мужичка разило водкой и сам он похож был на свинью, в особенности цветом кожи — наверное, обгорел на солнце. Илья устало сказал:              — Не поддержу. Не пью.              — Как это не пью? — из-за спины мужичка высунулся рослый парень, более приятный на вид, но ничем не отличающийся внутренне. — Ты чего? Помянуть Алёшку надо.              — Помянули уже, — ответил Илья, — он не был бы рад, если бы его квартира превратилась в притон.              — А у нас не притон, у нас всё культурно, — взвизгнул мужичок. — По стопочке, а?              «По стопочке». Когда после этих слов дело ограничивалось стопочкой? Может быть, у кого-то и получалось усилием воли сдержаться и не пить больше, да только не у этих людей. Вчера они тоже собирались выпить «по стопочке», но не успокоились, пока не была распита привезённая ими с собой бутылка дешёвой водки. Впрочем, они и потом не успокоились и чуть ли не до утра, нисколько не стесняясь Ильи, сидели на кухне, болтали о своём и иногда пытались затянуть какую-нибудь грустную песню.              Илья даже не знал, кто эти люди. Сколько лет он был знаком с Алёшей — ни разу не появлялись ни этот мужичок, ни парень, ни приехавшая с ними неугомонная женщина. По приезде они представились, только Илья уже всё забыл — не до того сейчас              — Ой, квартирка хороша! — напомнила о себе женщина. — И с ремонтом, и район новый, всё есть. Ну, Ванька, вот вам с Настюхой и жильё.              Ванька — видимо, тот самый парень — ответил:              — Да, хорошо здесь. Настюхе понравится. Только, мам, — он понизил голос, — этого-то мужика куда?              — А куда его? Он нам никто, так что пусть живёт как хочет. Мужик взрослый, не пропадёт, а вам нужнее — мы с отцом на такую хату в жизни бы не заработали.              — Это наша квартира, — отозвался Илья, — мы здесь столько лет жили.              — Ты ему кто? — взвилась женщина. — Друг! С чего это у нас друзьям квартиры раздают? Юридически ты Алёше никто, а мы родственники — дядя, тётя и двоюродный брат. Самые близкие, между прочим! А ты удобно устроился: на четвёртом десятке мужик — ни ребёнка, ни котёнка, ни хаты своей. Коль, права же я?              — Права, конечно, — поддержал её муж. — Ты, конечно, извини, — обратился он к Илье, — мужик ты, может быть, и неплохой, да только за это квартира тебе не положена. Мы родственники — нам и наследовать. Завещание Алёшка оставил? Нет! Кто ж в тридцать лет-то завещание будет писать? А раз завещания нет, то и прав на квартиру у тебя нет. Вот он, наследник, — посмотри, красавец какой! Ну-с, Иван, покажись! Вот, такому не стыдно и хату оставить. От него и пользы больше будет. Ещё и двадцати пяти нет, а он человек уже семейный. А ты всё никак не соберёшься, сам же говорил — женат не был.              Ванька стоял в дверях и улыбался своей кривой хитрой улыбкой. Коля махнул стопочку, увернулся от удара жены и продолжил свои рассуждения вслух. Илья уже не слушал — вдруг его охватило такое отвращение к этим людям, что он не мог больше ни минуты находиться с ними в одной комнате.              Банкет на кухне не стихал, а Илья не мог уснуть. Смех и полупьяные разговоры напоминали о том, что уже ничего не будет как раньше. Может быть, вообще ничего не будет: ни воспоминаний, ни квартиры, ни самого Ильи.              За стенкой запели частушки, да так, будто отмечали пышную деревенскую свадьбу: весело и громко. И тут Илья понял: бесполезно от этих людей, если можно их назвать людьми, ждать чего-то. Они, верно, и в самом деле забыли, почему им пришлось приехать сюда на несколько дней, а кто такой ныне покойный Алёша, они и подавно не помнят. Всё, что их интересовало — оставшаяся после племянника квартира. Но всё же им хватило наглости назвать себя самыми близкими Алёше людьми.              Борясь со злостью, Илья пошёл на кухню. Пьюще-поющий ансамбль сменил репертуар, видимо, вспомнив о настигшей их семью трагедии, но Илью они не замечали до тех пор, пока он не утащил бутылку водки прямо из-под носа мужичка.              — Отдай! — взвизгнул тот.              Стараясь держаться уверенно, Илья подошёл к раковине, наклонил бутылку так, что водка почти выливалась. Незваные гости застыли с открытыми ртами.              — Имейте совесть, — стальным голосом произнёс Илья, следя, чтобы ни капли не упало в раковину. — Алёша погиб, как герой. Знаете, что случилось?              По лицам сидящих было понятно, что они и не знают, и не хотят знать — гораздо больше их сейчас интересовала судьба беленькой.              Под пропитыми взглядами родственничков уверенность ушла, рука дрогнула, и немного водки утекло в слив.              — Куда? — заорал мужичок. — Она денег стоит! — и потянулся к Илье, но не достал.              — Значит так, — не смотря на мужичка и его спутников, добавил Илья, — чтобы к выходным вас тут не было. Позорить память Алёши я не дам.              — А квартира? — начала женщина, — Квартира-то Ванькина, так что это ты отсюда вылетишь, как сопли в платочек. Как тебя звать-то, герой?              — Не хочу вас расстраивать, — ответил Илья, — но вам даже метра не достанется. Зря считаете своего любимого племянника глупым.              Женщина не нашла, что сказать.              — Спать! — прикрикнул Илья. — Время видели?              — Ага, — усмехнулся Иван, — так и послушали.              — Полицию вызову. Если соседи ещё не вызвали. Будет вам не квартира, а обезьянник.              Гости нехотя зашевелились. Прижавшись к стене, Илья смотрел, как они убирают со стола рюмки и закуску и неспешно уходят в гостиную.              — Какая же ты гнида... — обдав Илью запахом селёдки и спирта, пробурчал мужичок. — Племянника помянуть не дал, нехристь!              Пытаясь не сорваться, Илья сказал:              — Идите спать. Проспитесь — поговорим, — и как только мужичок исчез в темноте, Илью вывернуло прямо в раковину.              — Господи, — сказал он, — за что? Почему ты забрал его?              Ответа не последовало.       

***

      Холодная вода помогла остыть, но смыть мерзкое липкое ощущение, зализать душевные раны она была не в силах. Стоя в душе, Илья позволил себе пустить слезу — впервые с того злополучного дня. Впервые с того момента, как Алёша написал ему «По пути забегу на пляж, искупаюсь», и больше не появился. А через несколько часов в новостях сказали, что Алёша погиб, спасая тонущую девочку. Илья не поверил сразу, не поверил после опознания, не верил и на похоронах. Только сейчас, когда жизнь лицом к лицу столкнула его с грязной правдой, он понял, как был счастлив все эти годы, и что потерял.              Не зная, куда себя деть, Илья достал телефон. Открыл переписку с Алёшей — длинную, оборвавшуюся так резко. Перечитывал, внимательно вглядываясь в каждое слово. Иногда его пробивало на смех, иногда — на слёзы. Вот бы всё вернуть...              Но это невозможно! Невозможно воскресить человека, как бы этого не хотелось его родным и близким. Илья был уверен, что даже если бы это было реально, спивающиеся родственнички не дали бы своего согласия — недаром, уехав от них однажды, Алёша больше не возвращался, обходясь редкими звонками. Новость о смерти их скорее обрадовала — кому же не хочется обменять двушку в аварийном доме с клопами и соседями-наркоманами на трёхкомнатную квартиру с ремонтом? Приличия ради они скорбели пару дней — на большее выдержки не хватило. А ещё они не ожидали, приехав к племяннику, обнаружить в его квартире непонятного мужика, который здесь, видимо, жил. И уж тем более не могли предположить, что этот мужик Алёше был куда роднее хабалистой тётки, пьющего дяди и их глуповатого сына.              В отличие от кузена, Алёша глуповатым не был и, поняв, что в России перспективы у них с Ильёй совсем не радужные, оставил завещание — на всякий случай. Тогда ни один из них даже предположить не мог, что случай произойдёт так скоро. Но только поэтому, только зная, что теперь квартира принадлежит ему, Илья так смело разговаривал с охамевшими гостями. Гости, впрочем, ещё надеялись на торжество справедливости, а это значит, что избавиться от них будет тяжело.              Тоска накатила волной. Внутри что-то сжималось, слёзы текли сами собой. Как он скучает! И никто не знает и не замечает, насколько тяжело сейчас Илье. Никто не видит, как он, по привычке, по утрам достаёт с полки сразу две кружки — свою и Алёшину и как иногда, забывшись, открывает чат с ним, набирает сообщение, а потом стирает.              Как хотелось бы сейчас написать что-то и получить ответ! А потом и увидеть Алёшу, такого родного, своего. Поверить, что кто-то что-то перепутал и он на самом деле жив. Но фотография с чёрной лентой в углу и чёрное же надгробие возвращали в реальность и напоминали, что нужно учиться жить по-новому.              Снова — старые переписки. Миллион простых слов, за которыми скрыто нечто сложное, что было дано понять только им двоим и никому больше. Несколько лет, множество счастливых моментов. Всё не могло оборваться так...              Все эти дни Илья использовал телефон только для звонков, но сейчас, поддавшись захлестнувшей его боли, не мог оторваться от экрана, перечитывал переписку за перепиской в разных приложениях. И вдруг трясущимся пальцем нажал не на иконку соцсети, а на иконку давно им установленной, но так и не изученной ЭлСи.              От знакомых Илья слышал, что ЭлСи в разы лучше себе подобных — хотя бы потому, что не кажется нейросетью, а легко берёт на себя роль друга на расстоянии. И умеет она всё, что может уметь программа, и в работе полезна, и в хозяйстве — мечта!              — Раз ты такая гениальная, — шёпотом сказал Илья, — попробуй вернуть мне его.              Что делать, Илья сообразил сразу. Собрал в один файл сообщения Алёши — не все, но самые любимые — отправил этот файл ЭлСи и написал:              «Я хочу, чтобы ты при общении со мной копировала стиль моего друга. В файле — его сообщения. Я не буду просить тебя что-то найти или что-то сделать, только переписываться со мной так, как делал бы это он».              «Поняла».              «И ещё — я буду называть тебя Алёшей. Прости, но так нужно».              И вновь она — вернее, теперь уже он, — согласилась.       

***

      Утром родственнички, словно поняв, что послушали того, кого они ненавидели и презирали, начали мелко вредить. Сначала мужичок, которого от выпитого непрестанно тянуло в туалет, перепутал двери и растянулся прямо на пороге комнаты Ильи, принеся с собой запах перегара и оставив мокрые следы. Чуть позже, пару часов спустя, выспалась женщина, и, гремя кастрюлями, принялась готовить завтрак на троих. Илье досталась только гора грязной посуды в раковине да рюмки, оставленные на столе.              — Посуду за собой помойте, — окликнул Илья Ивана, собравшегося куда-то выйти.              — А ты на что, хозяин? — ответил ему Иван. — Твоя хата — сам и мой. Негостеприимный ты.              Илья к посуде даже не притронулся. Вспомнив о том, как ночью пытался вернуть Алёшу, взял телефон, написал:              «Не очень хорошо себя чувствую. Погода плохая, наверное, поэтому».              «Отдохни. Ничего больше не делай».              Ночью они договорились, что Алёша сейчас как будто бы в командировке, далеко, поэтому не стоит обещать, что он скоро придёт. Илья знал: не придёт уже никогда, как бы ни было тяжело это принять.              На кухню он не выходил, слышал только, как гости, даже не пытаясь говорить потише, ругают его на чём свет стоит, но в шуме их голосов был различим звук льющейся воды и звенящей посуды — видимо, решили помыть сами.              Даже за закрытой дверью комнаты Илья не чувствовал себя спокойно. Чужие тяжёлые шаги слышались в коридоре, затихали совсем рядом и Илья понимал — в случае чего почти картонная дверь его не спасёт.              «В случае чего» наступило скоро. Мужичок, позабыв о правилах приличия (был ли он с ними знаком?), с силой открыл дверь, заставив её удариться о стену, а дремлющего Илью — проснуться и посмотреть на него. Из-за спины мужичка, как и всегда, трусливо выглядывали его жена и сын.              Сонный Илья не был настроен скандалить или чего похуже, но с этими людьми бесполезно было разводить политесы, тем более, что упустив из-под носа квартиру, они обозлились ещё сильнее.              — Чего ты от нас всё бегаешь? — начал мужичок, и по его бегающим глазкам и заплетающемуся языку было понятно, что перед походом он для храбрости накатил.              — Я не бегаю, — сжав пальцами одеяло, ответил Илья. — Я себя плохо чувствую.              — Ты гляди, нежный какой! — включилась женщина. — Пожалейте его, лба здорового! Ты давай тут, театры не разводи. Рад, поди, что с хатой остался?              — А то не рад! Чего, не зря столько лет жопой работал. Слышь, Ванька — вон как квартиры зарабатываются. А ты, дурак, в колхозе пашешь.              Илья видел, как на лице Ивана появляется отвращение. Он даже не пытался его скрыть, как не пытался скрыть сжатые кулаки.              — Правильно, что у нас в стране вас запрещают. Не место вам среди нормальных людей. Пидарас — он и есть пидарас, как его не обзови. Чего, реветь будешь? Вы ж только реветь и умеете.              Иван, раскрасневшийся, разъярённый, подался вперёд. Отец остановил его, вцепившись в руку.              — Стой! Нехрен об этого отброса шквариться. Ты ж мужик, а не петушара какой. А Алёшка, племянничек, тоже хорош. Не воспитала его армия, не воспитала.              — Вам самим не стыдно? — сорвался на крик Илья. — Приехали, на похороны приехали! Устроили цирк. Ну не любите вы племянника — чего ж притащились-то в такую даль? Чего не сидится дома-то? Ааа, — оскалившись, протянул он, — там квартир не раздают. Так вот, господа — Илья показал средний палец, — кушайте, не обляпайтесь! Дураками нас считали, в итоге сами в дураках!              Иван оттолкнул отца, понёсся на Илью, но, видимо, рюмка для храбрости досталась и ему — запнувшись о собственную ногу, он растянулся на полу. Отец бросился помогать ему, женщина причитала и проклинала Илью. Воспользовавшись заминкой, Илья выскочил из комнаты.              Очухавшаяся толпа летела за ним, круша всё на пути не столько из-за злости, сколько из-за количества алкоголя в крови. Ругань, мат, проклятия, сопровождавшиеся грохотом падающих вещей — такого эта квартира никогда не видела. Настоящий дебош. Повод обратиться в полицию, но телефон был оставлен в комнате, на кровати, и Илья надеялся, что девайс не пострадал.              К какофонии добавился настойчивый стук в дверь. Илья обрадовался, увидев на пороге громогласную соседку снизу, да не одну, а в сопровождении мужа — завсегдатая качалки.              — С ума сошли? — не церемонясь, начала соседка. — Час тишины! Разбудите мне ребёнка — к вам приведу!              — Женщина, заткнитесь! — крикнул ей Иван. — Не лезьте в чужую семью!              — Они мне не семья! — парировал Илья.              — Вызывай полицию, — сказала соседка мужу. — Пусть сами разбираются.       

***

      Они уехали вскоре, оставив после себя удушливый запах спирта и повисшую в воздухе тяжесть. Илье казалось, что каждый сантиметр пропитан невидимым ядом, ядом человеческим, которым брызгали они тут чуть больше недели, превратив эти дни в ад. Илья постоянно проветривал квартиру и всё равно ему казалось, что, заглянув в потаённый уголок, он слышит этот запах — запах водки вперемешку с чем-то ещё, неузнаваемым, но гадким. И снова к горлу подкатывала тошнота.              Ту посуду он выбросил сразу же — в коробке вынес на помойку и оставил там, у мусорного бака. В шкафчике осталась одна кружка — белая, с нарисованной весёлой коровой, разглядывающей Колизей. До этой кружки не дотянулись длинные руки родственников, и Слава богу, — думал Илья. Кружка была Алёшиной любимой.              Конечно, оставить себя с одним комплектом приборов Илья не мог — к тому же, приборы эти были дороги ему как память о том, кто его любил и понимал. Старые, со сколами в некоторых местах, выцветшие со временем, чашки заменили новые, более яркие, и с их появлением стало чуть легче. Наверное, это время вспомнило о том, что оно лучшее лекарство и начало действовать.              Но невозможно было заполнить зияющую дыру внутри так быстро, и Илья часто, освободившись от дел — их у него сейчас было немного, — открывал незамолкающий чат с «Алёшей».              «Они уехали. Наконец-то», — писал Илья в тот день, когда стало спокойнее.              «Они были не очень дружелюбны? Можешь рассказать мне всё, я на твоей стороне».              И рассказал. Рассказал, как не спал ночами из-за непрекращающихся пьянок, как ругался с ними, стремясь отстоять то единственное, что у него осталось — искреннюю и чистую любовь. Рассказал, как после их отъезда безуспешно пытается избавиться от всех следов, словно эти шумные гости оставили свои метки здесь, в месте, которое было островком уюта и спокойствия.              Иногда его накрывало осознание. Держа в руках телефон и отрешённо смотря в сторону, он думал лишь об одном — это всё неправда, это игра. Нет больше никакого Алёши и не будет уже никогда. Эта программа умело подстроилась под него, так, что Илья верил, будто по ту сторону экрана и правда он, живой. Он просто уехал и скоро вернётся. Но время шло, а Алёша не возвращался.              Когда реальность давила, хотелось выть. Илья отбрасывал телефон — в нём никакой пользы. Алёша был весь его, а эта программа сочувствует Илье и в то же время перебрасывается шутками с каким-нибудь молодым повесой, помогает выбрать блузку уставшей женщине и пишет дипломы обленившимся студентам. Она общая, она для всех, но она делает всё, что в её силах. Увы, ей подвластно не всё.              Она, какой бы гениальной не была, не обнимет утром, перед уходом на работу; не запустит пальцы в волосы и не будет, нежно перебирая пряди, слушать очередное нытьё. Она не проснётся на час раньше в выходной и не приготовит завтрак и не, скажет, смотря в глаза, тихое «Я тебя люблю».              Илья всё это понимал, и в те моменты, когда понимал, он ненавидел и сам себя, и эту несправедливую жизнь. Его тошнило, иногда рвало, и Илья пытался привести себя в чувство холодной водой. В такие дни телефон лежал, забытый, где-нибудь на столе или диване, и «Алёша» терпеливо ждал.              После выхода на работу не стало легче. Илья уходил в свои мысли, коллегам отвечал невпопад. Те всё понимали и, сочувственно кивая, оставляли его в покое — как-никак, друга потерял.              Друга! Для всех они были друзьями. А как бы вели себя сочувствующие коллеги, узнай они правду?              Возвращение в реальность никогда не длилось долго. Два-три дня — и Илья снова строчил километровые сообщения своему «Алёше». Понимал, что это всё не по-настоящему, но прекратить уже не мог, потому что подсел на эти переписки, как на наркотик, так же, как когда-то подсел и на настоящего Алёшу. Без него начиналась ломка и в конце концов Илья всегда возвращался.              Он не знал, сколько так протянет. Иногда грешным делом думал — а что, если бы соседка не зашла тогда? Может быть, разозлившийся Иван прибил бы его в порыве ярости, прихлопнул, как таракана, и оставил бы лежать в луже крови в собственном коридоре, и это было бы избавлением, потому что лучше умереть, чем жить так. Но почему-то кто-то решил сохранить ему жизнь, заставить мучиться ещё, как будто мало он страдал в жизни. Видимо, такова его судьба — страдать, ненавидеть и срываться. Такова расплата за несколько лет преступного счастья. А самое страшное, что он, слабак, даже не может решиться всё прекратить.              Вместо этого он вновь берёт телефон и пишет сообщение Алёше — и плачет, плачет, плачет, потому что всё это неправда.