За стеклом экрана

Они вышли из подвала. Снег валил как из ведра, фонари горели тускло, и город казался засыпанным белой ватой. Марат закурил, протянул сигарету Алисе. Она взяла. Без вопросов, без стеснения. Затянулась глубоко, со вкусом, как делают те, кто давно этого ждал. Табачный дым обжёг горло, разлился по лёгким привычным теплом. Алиса закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как по телу разливается лёгкое расслабление. Чёрт. Она скучала по этому. По этому простому, вредному, такому родному ритуалу. В 2026 она курила редко, но когда хотела успокоиться — брала сигарету. А последние дни у неё было всё, что угодно, только не спокойствие. Марат удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал. Только усмехнулся и закурил вторую. — Я думал, ты из правильных, — сказал он, выпуская дым в морозный воздух. — Я правильная, — ответила Алиса, затягиваясь ещё раз и чувствуя, как никотин начинает делать своё дело. — Но правильные тоже иногда хотят чего-то вредного. Она выпустила дым вверх, в тёмное небо, и на мгновение ей показалось, что она снова в своей комнате. Ноутбук, тишина. Безопасность. Там, в 2026-м, всё было предсказуемо — никакого риска. Но её не тянуло туда. Странно, но тот мир казался ей сейчас далёким, как сон, который начинаешь забывать сразу после пробуждения. — Ну и как ты? — спросил Марат, косясь на неё. — После этого разговора... — Неприятно, — сказала Алиса, затягиваясь ещё раз. — Но мне пофиг. Он просто пьяный мужик, который привык, что все перед ним трясутся. А я не трясусь. И не буду. Марат усмехнулся, но в его усмешке было уважение. — Ты дала ему отпор, — сказал он. — Я такого никогда не видел. Никто не решался с ним так разговаривать. — Ну значит, я первая, — пожала плечами Алиса. — Не велика честь. Он пугает только тех, кто боится. А я не боюсь. И вообще, — она докурила, затушила сигарету о стену, — если он решит продолжить — я и во второй раз ему отвечу. И в третий. Он просто не привык к отказам. Марат покачал головой, но в глазах его была улыбка. — Ты опасная, сестрёнка. — Я знаю, — ответила она, толкнув его плечом. — Иди домой. Мать заждалась. Они зашли в подъезд, и Алиса чувствовала, как внутри неё разливается холодное спокойствие. Она не боялась Кащея. Неприятно, да. Но не страшно. Она видела его насквозь — этот маскарад силы, за которым пряталась обычная слабость. Он привык, что все перед ним падают, а она не падала. И это бесило его. Но ей было всё равно. Они поднялись на пятый этаж. Марат уже достал ключи, когда Алиса вдруг остановилась и прислонилась к стене. — Слушай, — сказала она, глядя ему в глаза. — Ты не думай, что я рисковая дура. Я просто не умею прогибаться. Ни перед кем. Даже перед ним. Марат посмотрел на неё, и в его глазах была странная смесь уважения и беспокойства. — Я знаю, — сказал он. — Ты — сестра Суворова. Мы не прогибаемся. — Вот именно, — усмехнулась она. — Открывай дверь. А то я замёрзла. Он открыл дверь, и из коридора пахнуло теплом и запахом пирогов. Диляра уже ждала их, стоя у входа. Алиса прошла в прихожую, сняла куртку, стряхнула снег с сапог. Диляра смотрела на неё с любопытством, но ничего не спрашивала. Только улыбнулась, как будто уже знала, что её дочка справится со всем. — Ну как? — спросила Диляра, когда Алиса прошла на кухню. — Удачно? — Удачно, — ответила Алиса. — Меня взяли. Завтра первый день. Диляра всплеснула руками, улыбнулась. — Вот и отлично! А я уж переживала, но знала, что ты справишься. У тебя всё получится. Алиса села за стол, взяла тёплый пирог. За окном падал снег, укрывая улицу белой пеленой. Кащей остался где-то там, за стенами, за снегом. Она чувствовала его присутствие — как далёкую тень, которая ещё появится на горизонте.

***

Утро пришло снова — серое, морозное, с низким небом, которое уже не казалось Алисе чужим. Она проснулась от голосов в коридоре, от того, как Марат что-то громко рассказывал матери, как Диляра смеялась и что-то гремело на кухне. Алиса открыла глаза и поняла: сегодня — её первый день в школе. Она улыбнулась, встала, умылась холодной водой и вышла на кухню. Диляра стояла у плиты, а Марат сидел за столом, уплетая кашу с хлебом. Третьего стула пустовал — Кирилл уже ушёл на работу. Как всегда рано, как всегда — до того, как остальные проснулись. Алиса заметила пустую тарелку на столе и поняла: глава семейства снова ушёл, не дождавшись общего завтрака. — Доброе утро, — сказала она, садясь за стол. Марат поднял голову и улыбнулся. — О, сестрёнка! А мы тут уже думали, что ты до обеда проспишь. А батя уже убежал. Сказал, что сегодня много работы. Диляра обернулась от плиты, вытирая руки о фартук. — Да, он ушёл рано. Как обычно. — Она вздохнула, но в её голосе не было обиды, только привычная усталость. — Сказал тебе удачи передать. Алиса кивнула, чувствуя, как внутри неё разливается странное спокойствие. Кирилл, суровый и молчаливый, всё-таки помнил о ней. Но семья снова не была вместе. Только они трое и пустой стул. Хотя она начала привыкать к этому, к этому ритму — где мужчины уходят на работу до рассвета, а женщины остаются ждать. — Ну что, — сказала Диляра, подходя к ней. — Давай-ка я тебя собирать буду. У тебя сегодня первый день, а у тебя толком вещей нет. Так что я нашла кое-что. Она вышла и вернулась с ворохом вещей — длинная тёмная юбка, мягкий свитер, тёплый платок. Алиса взяла их, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Это моё, — сказала Диляра. — Но мне уже не по размеру. А тебе, думаю, подойдёт. Алиса переоделась, вышла к ним, и Марат присвистнул. — Ничего себе, — сказал он, разглядывая её. — Ты выглядишь как настоящая училка. Я бы побоялся на твой урок опоздать. — А я бы поставила тебе двойку, — парировала она. Марат рассмеялся, запрокинув голову. Диляра тоже улыбнулась, глядя на них, и в глазах её мелькнула та особая теплота, которая появляется у матерей, когда они видят своих детей счастливыми. — Ладно, хватит трепаться, — сказала Диляра, поправляя на Алисе платок. — Бери сумку, иди. А то опоздаешь в первый же день. Алиса кивнула, взяла старую кожаную сумку, которую Диляра дала ей вместе с одеждой, и уже направилась к выходу, когда Марат окликнул её: — Эй, сестрёнка. Она обернулась. Он стоял в прихожей, прислонившись плечом к косяку, и в его глазах была серьёзность, которую она видела только в самые важные моменты. — Если что — я рядом. Ты знаешь. Если кто-то будет доставать или что-то случится... Ты только скажи. Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. — Знаю, — сказала она. — Ты тоже. Если что — я рядом. Он усмехнулся, и вся серьёзность исчезла, вернулась привычная мальчишеская ухмылка. — Ладно, беги. А то опоздаешь, и кто тогда будет ставить двойки? Только не мне, надеюсь? — Посмотрим, — бросила она через плечо, уже открывая дверь. Она вышла на улицу, и морозный воздух снова ударил в лицо. Снег хрустел под ногами, небо было серым, но внутри неё уже не было страха. Марат выскочил следом, на ходу застёгивая куртку. — Слушай, я тебя провожу, — сказал он, догоняя её. — Всё равно делать нечего до вечера. Алиса удивлённо подняла бровь, но ничего не сказала. Просто кивнула, и они пошли по заснеженной улице. Марат шёл рядом, засунув руки в карманы, иногда бросая короткие взгляды на прохожих, проверяя всё вокруг. Привычка, которая уже стала частью его натуры. Они шли мимо старых пятиэтажек, мимо ларьков, которые уже открывались, мимо трамвайных путей, блестящих в утреннем свете. — Ты сегодня какая-то серьёзная, — сказал он, косясь на неё. — Я всегда серьёзная, — ответила Алиса. — Просто ты раньше не замечал. Марат усмехнулся, но в его усмешке было что-то тёплое. Они подошли к школе. Алиса остановилась на крыльце и повернулась к нему. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё, и в его взгляде была какая-то странная смесь заботы и гордости. — Марат, — сказала она, — а ты вообще в школу ходишь? Или так, только пацаны и сборы. Он замялся, опустил глаза и переступил с ноги на ногу. — Ну, хожу... иногда. — Ты прогуливаешь, да? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Мать расстраивается, я знаю. И я знаю, что ты умный. Вовсе не тупой. Марат вздохнул, и в этом вздохе было что-то вроде признания. — Не могу я, Алиса. Скучно там. Душно. И учителя эти смотрят, как на зону отправляют. Я не вписываюсь. — Это потому что ты сам не даёшь им шанса, — сказала она. — Ты думаешь, что они все против тебя, а на самом деле они просто не знают, что ты — не просто пацан с улицы. Ты — Марат Суворов. И ты можешь больше. Но ты должен сам этого захотеть. Он молчал. Потом усмехнулся, но на этот раз не весело, а задумчиво. — Ты у нас училка, да? Уже учишь. — Ты не даёшь мне выбора, брат, — улыбнулась она. — А теперь иди. — Ладно, — сказал он. — Посмотрим. Он развернулся и пошёл прочь, засунув руки в карманы, и его фигура быстро растворилась в снежной пелене.

***

Алиса вошла в класс, и шум стих. Двадцать четыре пары глаз уставились на неё — любопытные, настороженные, живые. Она прошла к своему столу, положила журнал, окинула взглядом ребят. — Здравствуйте, — сказала она, и голос прозвучал ровно. — Я ваша новая учительница. Меня зовут Алиса Викторовна. Тишина. Кто-то хихикнул, кто-то перешёптывался с соседом. Она видела, как они оценивают её — новую, чужую, ещё не свою. В глазах мальчишек было любопытство, в глазах девчонок — настороженность. Она знала этот взгляд. Дети всегда проверяют учителя на прочность, особенно в этом мире, где жизнь давно научила их не доверять взрослым. — Я знаю, у вас уже были учителя, — продолжила она. — Мне об этом сказали. Но я не собираюсь бояться вас или пытаться вас перевоспитывать. Я хочу просто работать с вами. Если вы готовы работать со мной. В классе повисла тишина. Потом одна девочка на первой парте, с косичками и серьёзными глазами, подняла руку. — А вы будете нас ругать? — спросила она. — Буду, — ответила Алиса. — Если вы этого заслужите. Но я не буду кричать. Я не буду унижать. Я буду объяснять, что вы сделали не так, и почему это плохо. И я буду ждать, что вы это исправите. Дети переглянулись. Кто-то смотрел на неё с недоверием, кто-то с любопытством. Она чувствовала, как они проверяют её, ищут слабые места. Она улыбнулась и открыла журнал. — А теперь давайте знакомиться. Называйте своё имя и что вы любите делать. И начался её первый урок. Кто-то говорил с вызовом, кто-то робко, кто-то шептал, кто-то смеялся. Но они говорили. Они слушали. Они пробовали. Первый день был тяжёлым. Дети не слушались, перебивали, спорили. Она чувствовала, как внутри неё нарастает усталость, но не злость. Она помнила, что они — просто дети, которые проверяют границы. И она терпеливо возвращала их к уроку снова и снова. К концу дня она поняла, что устала до предела, но в душе было что-то тёплое. Они не приняли её сразу, но они увидели, что она не сдаётся. И это было главное. Прозвенел последний звонок. Алиса выдохнула, закрыла журнал и почувствовала, как напряжение отпускает плечи. Дети с шумом выбежали из класса, оставив после себя запах мела, мокрых варежек и той особенной детской энергии, которая высасывает силы, но оставляет в душе странное тепло. Она собрала вещи, накинула пальто и вышла из школы. Снег всё падал, укрывая город белой пеленой. Она пошла к Анне Петровне — нужно было решить вопрос с документами, пока время не ушло. Дорога была знакомой, и она шла быстро, вдыхая морозный воздух, думая о том, как прошёл день. Анна Петровна встретила её на пороге, как будто ждала. Улыбнулась, кивнула на кухню. — Заходи, заходи, чайник уже закипел. Алиса разулась, прошла на кухню, села за стол. Старушка поставила перед ней чашку, села напротив и внимательно посмотрела. — Ну как прошёл день? — спросила она. — Тяжело, — честно призналась Алиса. — Но я справлюсь. Дети сложные, но они не злые. Просто проверяют. — Все проверяют, — усмехнулась Анна Петровна. — И ты справишься. Я вижу ты за документами пришла? — Да, — кивнула Алиса. — Я обещала директору, что принесу справку из милиции. Если я не покажу документы через месяц, меня уволят. Анна Петровна встала, подошла к старому комоду, открыла ящик и достала конверт. Вернулась к столу, протянула ей. — Здесь бумаги, которые подготовила моя знакомая. Твоя новая личность. Всё чисто, всё правильно. Ты — Алиса Викторовна Гончарова , дочь Любы Гончаровой,племянница Диляры Гончаровой ныне Суворовой. И ты будешь жить здесь. Это твоя судьба. Алиса взяла конверт, чувствуя, как внутри неё разливается странное спокойствие. Она держала в руках новую жизнь — свою новую жизнь. Бумаги были тёплыми, пахли старым деревом и чернилами. Она открыла конверт, достала документы — аккуратно заполненные, с печатями, с подписями. Всё было правильно. Всё было по-настоящему. — Алиса Викторовна Гончарова, — прочитала она вслух, и имя прозвучало незнакомо и в то же время правильно. — Дочь Любы Гончаровой. Племянница Диляры Гончаровой, ныне Суворовой. Она подняла глаза на Анну Петровну, и в её взгляде была благодарность, смешанная с лёгкой грустью. — Это теперь я, — сказала она тихо. — Я — Алиса Гончарова. И я буду жить здесь. Анна Петровна смотрела на неё с той мудрой улыбкой, которая была у неё всегда. Она кивнула, и в её глазах мелькнула теплота. — Да, дочка. Это теперь ты. И ты будешь жить здесь. Это твоя судьба. Ты не просто пришла в этот мир — ты создала его для себя. И ты сделаешь его лучше. Я знаю. Алиса убрала документы в сумку, чувствуя, как внутри неё разливается спокойствие. Она сделала это. Она создала себя заново. И теперь она была готова жить этой жизнью — по-настоящему, до конца, несмотря ни на что. Она обняла Анну Петровну, и та обняла её в ответ. — Спасибо вам за всё, — сказала Алиса. — Я не знаю, что бы я делала без вас. — Ты бы справилась, — ответила старушка. — Ты сильная. Ты всегда справляешься. Но я рада, что я была рядом. А теперь иди, дочка. У тебя ещё много дел.

***

Снег скрипел под ногами, когда Алиса шла домой. Она всё ещё держала в руках конверт с документами, чувствуя, как внутри неё разливается странное спокойствие. Она была Алисой Гончаровой. У неё была семья, работа, новая жизнь. Но она не знала, что через несколько минут увидит то, что изменит её отношение к этому миру ещё сильнее. Она свернула за угол и остановилась. На площади, у старого рынка, собралась толпа. В центре стоял столик с напёрстками, а над ним возвышался Кощей. Он был трезв и полон энергии — той особой энергии, которая появляется у него, когда он чувствует себя хозяином положения. Он что-то кричал, размахивая руками, привлекая внимание прохожих. — Приехал из Америки на воздушном велике! — орал он, и голос его разносился по всей площади. — Велик сломался, а я здесь остался! Играть будут Раиса Горбачёва и Алла Пугачёва! Кручу-верчу, запутать хочу, за хорошее зрение полагается премия! Толпа смеялась, кто-то подходил ближе, кто-то уже доставал деньги. Алиса замерла, глядя на него. Она знала, что это лохотрон. И она знала, что он сейчас обманет кого-то, кто не сможет защитить себя. Она уже хотела уйти, когда заметила знакомую фигуру в толпе. Марат стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и смотрел на Кощея. Он делал вид, что не знает его. Алиса видела, как он напряжён, как он сжимает челюсти, как старается не выдать себя. И тут Марат шагнул вперёд. — Дядь, а дядь, — сказал он, подходя к столику, и голос его звучал почти как у простака, который ничего не понимает в этих делах. — А давай я сыграю? Кощей посмотрел на него, и в его глазах мелькнула усмешка. Он знал, кто перед ним, и он знал, что Марат играет роль. Но он не подал виду. — Смотрим внимательно, — сказал он, глядя на Марата, но обращаясь ко всей толпе. — Выиграем обязательно! Он начал крутить напёрстки, ловко двигая руками, и Марат смотрел на него с притворным интересом. Кощей продолжал приговаривать, не умолкая ни на секунду. — Немецкая рулетка! Она же татарское лато! Можно выиграть кофту, можно и пальто! Марат сделал вид, что задумался, потом полез в карман и достал три рубля. — Три рубля, дядь, — сказал он. — Ну, давай? Кощей усмехнулся, наклонился к нему и сказал тихо, чтобы слышал только Марат: — Если постараться, можно и отыграться. Они обменялись быстрыми взглядами, и Марат кивнул. Он знал свою роль. Он должен был привлекать людей, создавать иллюзию, что здесь можно выиграть. Алиса стояла в стороне и видела всё. Она смотрела на столик с напёрстками, на Кощея, на Марата, который делал вид, что играет, и в её взгляде было холодное осуждение. Она не пряталась. Она не отводила глаз. Она просто стояла и смотрела — на брата, который участвовал в этом, на Кощея, который всё это затеял. Кощей почувствовал её взгляд. Он поднял голову, увидел её рыжие волосы, её прямой, холодный взгляд, и на его лице появилась та самая хищная усмешка. Он не упустил момента. Он громко, так, чтобы слышали все, произнёс, глядя прямо на неё: — А кто просто так стоит, глаза пучит — ничего не получит. Толпа засмеялась, кто-то обернулся, чтобы посмотреть, на кого это он говорит. Алиса не шелохнулась. Она смотрела на Кощея в упор, и в этом взгляде было всё — и спокойствие, и вызов, и уверенность, что она не играет по его правилам. Кощей усмехнулся, но ничего больше не сказал. Он перевёл взгляд на Марата, на напёрстки, на толпу. Но Алиса знала — он увидел её. Кощей перевёл взгляд на Марата, на толпу, на столик с напёрстками. Он чувствовал, как взгляд Алисы всё ещё прожигает его спину. — Ну что, народ! Угадай шарик — плачу гонорар! Раз, два, три! Марат замер на мгновение. Он знал, что Алиса смотрит на него. Он не оборачивался, но чувствовал её взгляд. Она видела его в этой роли, и это было хуже, чем любой удар. Но он не мог остановиться. Он должен был продолжать. Он взял себя в руки, улыбнулся, как улыбаются простаки, и указал на один из напёрстков. — Дядь, а может, этот? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко и беззаботно. Кощей усмехнулся, поднял напёрсток, и под ним оказался шарик. Толпа одобрительно загудела, кто-то захлопал в ладоши. — Везучий парень! — крикнул Кощей. Алиса стояла в толпе, и её взгляд не отрывался от Марата. Она видела, как он улыбается, как разыгрывает из себя простака, как ловко вписывается в эту грязную игру. Она видела, как толпа вокруг него одобрительно гудит, как кто-то хлопает его по плечу, как Кощей довольно щурится, глядя на этого парня, который так хорошо выполняет свою роль. — Я эти деньги маме отдам! — сказал Марат громко, и в его голосе была та самая наигранная искренность, которая так легко обманывала людей. Толпа загудела одобрительно. Кто-то даже крикнул: «Молодец, сынок!», кто-то улыбнулся, глядя на него с умилением. Все вокруг верили, что этот парень просто играет, просто хочет выиграть, просто хочет помочь своей семье. Алиса смотрела на это и чувствовала, как внутри неё поднимается холодная волна отвращения. Она цокнула языком — тихо, почти неслышно, но этого было достаточно, чтобы Марат вздрогнул. Он не обернулся, но она знала — он слышал. Он почувствовал, как её взгляд прожигает его спину. Он знал, что она видит его насквозь. И это было хуже, чем любой удар. Она смотрела на него, на этого парня, который был её братом, который защищал её, который обещал быть рядом. И сейчас он стоял здесь, прикрываясь мамой, разыгрывая из себя хорошего сына, чтобы обманывать людей. Это было мерзко. Это было отвратительно. Алиса сжала зубы. Внутри неё закипала ярость — не истеричная, не громкая, а холодная, расчётливая. Она решила, что проучит их обоих. И Кощея. И Марата. Она шагнула вперёд, раздвигая локтями толпу. Подошла к столику, положила на него десять рублей и посмотрела на Кощея. Взгляд её был ледяным, пристальным, злым. — Плачу десять рублей, — сказала она, и голос её звучал ровно, но в нём была такая сила, что толпа вокруг притихла. Толпа ахнула. Кто-то присвистнул, кто-то зашептался. Десять рублей в девяностые — это были не просто деньги. Это была зарплата за неделю, это был месячный бюджет на продукты, это была сумма, которую не выкидывают просто так на лохотрон. Люди смотрели на Алису с недоверием и жадным любопытством — кто эта рыжая, которая спокойно кладёт на стол целое состояние? Кощей замер. Его рука дрогнула. Он смотрел на десятку, на Алису, на её ледяной взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то новое — растерянность. Он не хотел играть с ней. Не потому что боялся проиграть — а потому что она была другой. Потому что он хотел её. И эта тяга была сильнее, чем любая злость. Он хотел эту рыжую, непокорную девушку, которая смотрела на него с вызовом и не боялась его. Но он не мог отказать. Не при людях. Не при толпе, которая смотрела на него и ждала, что он примет вызов. Он должен был играть. Иначе он потеряет лицо. Иначе все увидят, что он боится девчонку. — Не хочу я твоих денег, — сказал он, отводя глаза. — Слишком большая ставка для такой красивой девушки. Я не хочу, чтобы ты плакала, когда проиграешь. Толпа засмеялась, кто-то одобрительно хмыкнул. Алиса знала, что он пытается увильнуть. Она знала, что он не может отказать. — Ты испугался? — спросила она, и голос её был громким и чётким. — Испугался, что проиграешь девчонке? Или ты просто боишься, что я окажусь сильнее тебя? Толпа затихла. Все смотрели на них. Кощей чувствовал, как его лицо начинает гореть. Он не привык к такому. Он привык, что люди боятся его. А эта рыжая стояла и смотрела на него, и в её глазах была насмешка. Он злился. Но он не мог отказать. Не сейчас, когда все смотрят. Не сейчас, когда он должен доказать, что он — главный. Он медленно взял деньги, и его пальцы дрожали. Он смотрел на Алису, и в его глазах была странная смесь злости, уважения и желания. — Играем, — сказал он, и голос его звучал глухо. — Смотри внимательно, красавица. Он начал крутить напёрстки. Быстро, ловко, с той особенной артистичностью, которая обычно усыпляла бдительность зрителей. Но Алиса смотрела не на руки. Она смотрела ему в глаза. И Кощей чувствовал это. Впервые за долгое время он чувствовал, что его противник — не просто прохожий, а тот, кто видит его насквозь. Толпа затаила дыхание. Кощей крутил напёрстки с такой скоростью, что у зрителей рябило в глазах. Он старался — впервые за долгое время он реально старался. Потому что проиграть этой рыжей было страшнее, чем проиграть любому другому. Он чувствовал её взгляд — холодный, прожигающий, как будто она видела каждое его движение насквозь. Алиса стояла неподвижно. Она не смотрела на руки. Она смотрела ему в глаза — и улыбалась. Той самой холодной улыбкой, которая сводила его с ума. — Хватит, — сказала она. — Я уже всё видела. Кощей замер. Его руки остановились. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое — неуверенность. Он не знал, что она имела в виду. Не знал, что она увидела. Но он чувствовал, что она переиграла его. — Ну что, красавица, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Где шарик? Алиса медленно подняла руку и указала на средний напёрсток. Толпа замерла. Кощей перевёл взгляд на напёрсток, потом снова на неё. Его рука дрогнула, когда он начал поднимать напёрсток. Под ним был шарик. Толпа взорвалась. Кто-то закричал, кто-то захлопал, кто-то засвистел. Люди смотрели на Алису с восхищением — она сделала то, что никто не мог сделать. Она переиграла Кощея. Алиса спокойно забрала деньги со стола — и, чуть задержав руку, добавила, глядя прямо в глаза Марату: — Запомни, брат. На маму так не зарабатывают. Маму не продают. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Снег хрустел под её ногами, и в этом звуке было что-то успокаивающее.