В следующей жизни

Ему снова снился этот вкус. Медный, тяжелый, оседающий на языке неприятным налетом. Хануль не видел своих рук, но чувствовал их: они были липкими. Он пытался вытереть их о брюки, но пальцы только сильнее скользили. Вокруг царила неестественная, давящая тишина, которую изредка прорезал звук, похожий на далекий, искаженный звонок сотового телефона. Этот звук заставлял его внутренности сжиматься в тугой узел. Во сне небо над ним было багровым, как запекшаяся рана. Он знал, что находится в здании, но выхода нигде не было. Коридоры были узкими, тесными, пропитанными запахом старой пыли и страха. Потом появилась она. Лицо было размытым, но он узнал её по голосу — теплому, как летний вечер, и такому же недосягаемому. Она улыбалась. Она говорила ему что-то доброе, называла «хорошим человеком», и от этих слов Ханулю хотелось кричать. Её доброта была самой изощренной пыткой, потому что за ней стояла непроницаемая стена. Он был для неё ценен, но он никогда не был для неё тем самым. Картинка сменилась рывком. Теперь он сидел на бетонной лестнице. Холод пробирал до костей. Его тошнило — не от еды, а от самой жизни, от этой бесконечной «игры», в которой он застрял. Рядом кто-то сел. Хануль не поворачивал головы, но он чувствовал присутствие этого человека каждой клеткой своего тела. Это был парень. Он не пытался его утешить, даже не шевелился. Он просто сидел рядом, разделяя с ним этот адский холод. Хануль чувствовал, как его собственное сердце бьется в ритме с сердцем этого незнакомца. В этой тишине, на этой лестнице, среди крови и безумия, он впервые за всю свою жизнь (ту или эту?) почувствовал, настолько сильное дежавю. Будто он знает этого человека. Хотелось позвать его по имени... которого Хануль не знал. В голове пронеслось неясное, едва различимое обещание, похожее на шелест сухих листьев: «В следующей жизни…»

***

Хануль резко вскинул голову, едва не ударившись лбом о край стола. Его легкие горели, будто он только что пробежал кросс. Он жадно хватал ртом воздух, пытаясь унять бешеный стук сердца. Перед глазами всё еще плыли красные пятна, но они быстро исчезали под воздействием едкого белого света люминесцентных ламп. Он был в кабинете. В своем кабинете в школе. Хануль прижал ладони к лицу. Они были сухими. Чистыми. На них не было ни капли крови, только следы от ручки, которой он заполнял отчеты перед тем, как отключиться. Но тошнота… она никуда не ушла. Она стояла комом в горле, горькая и удушливая. Хануль ненавидел эти пробуждения. Он никогда не помнил своих снов. Ни сюжетов, ни лиц, ни имен. Всё, что оставалось — это сенсорный мусор: липкость рук, запах железа и это всепоглощающее чувство дежавю. Он знал, что во сне он был кем-то другим. Кем-то более яростным, более отчаявшимся. Кем-то, кто проиграл всё. Он посмотрел на часы. Три часа ночи. Пи Докчжин наверняка уже спит в своем особняке, и Хануль был рад, что остался здесь. Возвращение домой всегда казалось ему поднятием на эшафот. Он потянулся к бутылке с водой, когда в дверь негромко, но уверенно постучали. Хануль замер. В такое время в школе могли быть только охранники или те, кто выполнял его личные поручения. — Входи, — голос прозвучал хрипло, выдавая его недавнее состояние. Дверь открылась, и в кабинет вошел парень. Ли Хёнву. Хануль знал его. Хёнву был одним из тех «инструментов», которые выполняли мелкую, но грязную работу за деньги. Сильный, исполнительный, не задающий лишних вопросов. Хануль видел его десятки раз на собраниях, отдавал ему приказы через посредников, но никогда не смотрел на него по-настоящему. Для него Хёнву был просто строчкой в списке активов. Статистикой. Хёнву подошел к столу и положил папку. — Сведения по восточному блоку, Хануль. Ты просил их к утру. Он уже собирался развернуться и уйти, но Хануль, сам не зная почему, поднял взгляд. Их глаза встретились. Мир вокруг Хануля заложило, как при резком перепаде давления. Звук гудящих ламп исчез, сменившись тем самым фантомным эхом лестничного пролета. Хёнву не отвел взгляд. Он смотрел на Хануля, и в его зрачках отразилось что-то такое, чего там быть не должно. Это не был страх перед лидером. Это не было уважение. Это было… узнавание. Болезненное, глубокое, тянущееся откуда-то из-за пределов их нынешнего существования. Хануль почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Та самая тень... в его забытом кошмаре... Это было безумие. Абсурд. Но Хануль видел, как дрогнули мускулы на лице Хёнву. Тот тоже это чувствовал. Это «дежавю» было настолько плотным, что его можно было потрогать руками. Оно было извращенным, неправильным — два человека, которые едва знали друг друга, вдруг ощутили связь, прочнее которой не было ничего в этом кабинете. Хануль почувствовал странный порыв. Ему захотелось вцепиться в этого парня, держать его как можно ближе, будто Хёнву был единственной деталью, способной остановить его вечную тошноту. — Ли Хёнву, — Хануль произнес его имя, и оно отозвалось в груди фантомной болью. — Забери свои вещи из общего блока. Хёнву нахмурился, его взгляд стал еще более напряженным. — В чем дело? Я что-то сделал не так? — Наоборот, — Хануль встал, обходя стол и подходя к нему почти вплотную. — Мне надоело передавать приказы через посредников. С этого момента ты подчиняешься лично мне. Ты будешь моей правой рукой. Моим… псом, если хочешь. Хануль ожидал протеста, гордости, чего угодно. Но Хёнву просто смотрел на него. В его глазах отразилось то же самое чувство, которое сейчас разрывало Хануля на части: облегчение. Будто он наконец-то нашел свое место в строю, который покинул очень давно. — Я понял, Хануль, — ответил Хёнву. Его голос был твердым, но в нем слышалась та же хрипота. — Я буду там, где ты скажешь. Хануль кивнул. Он не понимал, что происходит. Но он знал одно: этот парень — его щит. И в этой жизни Хануль не позволит этому щиту разбиться. Когда Хёнву вышел, Хануль снова сел за стол. Тошнота не прошла полностью, но она стала терпимой. Холод, который всегда преследовал его после снов, немного отступил. Этой ночью Хануль больше не спал. Он смотрел в окно на предутреннее небо и впервые за долгое время не сходил с ума после кошмаров.