Самые прекрасные цветы растут из грязи

Однажды, спустя много лет, после истории близнецов, в семье купца родился мальчик красноглазый с голубыми волосами. Всё благоволила его судьба, не смотря на "грязную" кровь, как говорили старики из-за алых глаз, ведь Младшая леди Кусанали принимает всех. Старики лишь хмыкают смотря на мальчика, когда говорят что он омега,что автоматически для них "непригоден для продолжения рода" и кто-то наградил именем Зандик. Никто не сказал ничего против, никому не нужная омега. Так и рос Зандик, от родителей ни тепла ни любви, лишь презрение из-за вторичного пола. Он жаждал любви хотя бы от мамы,что всегда была рядом в отличие от отца. Зандик рос в удушающей тишине чужого пренебрежения. В доме отца-купца его не замечали и для мальчика это стало величайшим благословением. Пока его братья и сестры учились торговать, угождать родителям и вести пустые светские беседы, Зандик учился выживать и думать. Его отец наотрез отказался тратить мору на обучение «дефектного» ребенка. Зачем учить омегу, да еще и с алыми глазами, которые суеверные соседи называли вестниками беды? Но Зандику не нужны были дорогие учителя. Его первыми наставниками стали потрепанные трактаты, которые он тайком утаскивал из тюков отцовских караванов. Он зачитывался трудами по механике, биологии и алхимии, прячась на чердаке среди пыльных мешков с пряностями. Когда другие дети играли на улицах Сумеру, Зандик препарировал мертвых ящериц, зарисовывал структуру их мышц и пытался собрать свои первые простейшие механизмы из выброшенного старьевщиками, хлама. Омежья природа, которую в его семье считали приговором к слабости, на деле лишь обострила его восприятие. Он чувствовал мир тоньше, улавливал малейшие изменения в химических реакциях по запаху и звуку. Свою первую течку, прошедшую в холодном одиночестве на чердаке, он встретил не со страхом, а с холодным любопытством исследователя, фиксируя изменения в собственном пульсе и температуре тела на клочке грязной бумаги. Когда ему исполнилось шестнадцать, Зандик впервые открыто пошел против воли отца. Он пешком пришел к величественным вратам Академии Сумеру. Среди толпы нарядных абитуриентов из знатных семей, окруженных слугами и личными репетиторами, Зандик выглядел блеклой тенью. Простой холщовый халат, растрепанные голубые волосы и вызывающе алые глаза, привлекали недоуменные и брезгливые взгляды. — Омега-самоучка из купеческой семьи? — ученый-регистратор из Даршана Амурта даже не скрывал усмешки, просматривая его пустые документы. — Юноша, ты хоть знаешь, сколько стоит пересдача вступительного экзамена? Возвращайся лучше домой, найди себе альфу побогаче, пока молод. Настоящая наука — не для таких, как ты. Зандик ничего не ответил. Он лишь молча забрал свой экзаменационный лист и прошел в огромный зал. В его душе не было обиды — только ледяное, безграничное презрение к этим «мудрецам», которые судили о силе разума по происхождению и вторичному полу. Экзамен длился три дня. Это было жестокое испытание, призванное отсеять три четверти поступающих. Теория элементов, высшая математика, анатомия живых организмов, механика древних руин — вопросы были составлены так, чтобы запутать даже подготовленных студентов. Но для Зандика это было слишком просто. Пока другие абитуриенты в панике грызли перья и тихо плакали над билетами, перо Зандика со свистом летало по бумаге. Он не просто отвечал на вопросы — он находил ошибки в самих формулировках экзаменаторов. На полях листов по анатомии он оставлял детальные схемы нервных окончаний, которые превосходили стандартные учебники Академии. В разделе механики он предложил три альтернативных способа стабилизации энергии ядер руинных механизмов. Он закончил все блоки на два часа раньше положенного времени и молча вышел из зала, оставив позади ошеломленных наблюдателей. День оглашения результатов собрал у стен Академии сотни людей. На огромной доске из светлого дерева должны были вывесить имена тех, кто допущен к обучению. Отец Зандика тоже пришел туда — исключительно ради того, чтобы в очередной раз публично поглумиться над «глупым омегой», решившим прыгнуть выше головы. Толпа зашумела, когда верховный ученый вынес свиток. Но вместо того чтобы просто повесить его, он растерянно обвел взглядом собравшихся и громко, дрожащим от волнения голосом произнес: — В этом году... правила приема изменены. Мы не можем просто вывесить список. Один из абитуриентов показал результат, которого Академия не видела со времен ее основания. Сто баллов из ста возможных во всех пяти дисциплинах. Экзаменационная комиссия признала его работы докторского уровня. В толпе повисла мертвая тишина. Отец Зандика победно усмехнулся, уверенный, что речь идет о сыне какого-нибудь высокопоставленного советника. — На обучение с полным государственным пансионом и правом выбора любого Даршана зачисляется... Зандик, сын купца. Мир вокруг Зандика словно замер. Он отчетливо услышал, как у его отца со свистом перехватило дыхание, а братья испуганно переглянулись. Те самые старики, что пророчили ему судьбу «грязнокровного омеги», теперь стояли с открытыми ртами, не смея поднять на него глаз. Зандик медленно поправил воротник своего дешевого халата. На его бледных губах заиграла едва заметная, торжествующая и в то же время пугающе холодная улыбка. Младшая леди Кусанали действительно принимала всех. Но этот мир еще не знал, какого монстра он только что впустил в свои священные чертоги науки. Не оборачиваясь на растерянного отца, который уже пытался пробиться к нему со словами внезапной гордости, Зандик твердым шагом направился вверх по ступеням Академии. С этого дня старый омега по имени Зандик умер для своей семьи. Рождался гений, чьё имя вскоре заставит содрогнуться весь Тейват. Зандик лишь усмехается, кружась по дому Даэны, изучая тракт за трактатом. Так шел за годом год. Внутренний гений Зандика требовал все больше и больше знаний, поглощая его целиком. Вся его жизнь превратилась в бесконечный цикл из пыльных фолиантов, чертежей и химических реактивов. Течки по-прежнему оставались его личным проклятием. Раз в несколько месяцев он запирался в своей тесной комнатке, в общежитии, завешивал окна и погружался в полузабытье. Комната наполнялась густым, ароматным дымом кальяна — внутри дымилось особое обезболивающее. Его синтезировал сосед из комнаты напротив, Бай Чжу. Он был гаммой, но понимал физиологию омег гораздо лучше, чем штатные врачи Академии, которые за столько лет так и не смогли подобрать Зандику подавители, не превращающие его жизнь в ад. Бай Чжу не задавал лишних вопросов, просто приносил спасительные смеси, за что Зандик испытывал к нему редкое для себя чувство молчаливой благодарности. Но когда декан его Даршана Амурта насильно навязал ему в напарники бету по имени Сохра, Зандик был готов проклясть всё на свете. Он ненавидел работать в команде. Люди казались ему медлительными, глупыми и навязчивыми. Однако Сохра оказалась совершенно другой. Это была милая, улыбчивая девушка с горящими глазами, которая, как и он, бредила древними механизмами пустыни. Её не пугали его резкий характер, его алые глаза и даже его омежья природа. Она не смотрела на него сверху вниз. Напротив, Сохра искренне восхищалась его умом. Она приносила ему сумерийские сладости, когда он забывал поесть, терпеливо выслушивала его ядовитые лекции о несовершенстве человеческой анатомии и мягко смеялась над его сухими шутками. Постепенно, сам того не замечая, Зандик начал сдаваться. Ледяная броня, которую он выстраивал годами, дала трещину. Он впервые в жизни почувствовал, что его ценят, не как «удобный инструмент» или «странную омегу», а как человека. Он проникся к ней теплотой, которую тщательно скрывал под маской привычного ворчания. Для своей совместной курсовой работы, они выбрали исследование полузасыпанной пирамиды на границе пустыни Колоннад. Там, среди древних плит и жужжащих деталей неактивных руинных механизмов, они провели незабываемые три дня. Зандик увлеченно расшифровывал древние руны, а Сохра зарисовывала схемы шестеренок, иногда случайно задевая его плечом. В эти моменты в груди омеги разливалось странное, непривычное спокойствие. Трагедия случилась на обратном пути. Они возвращались уже в сумерках. Граница между пустыней и тропическим лесом тонула в густом, влажном тумане. Воздух был тяжелым, пахнущим сырой землей и прелыми листьями. Зандик шел чуть впереди, сверяясь с картой, когда позади раздался резкий, хрустящий звук ломающихся веток и пронзительный, полный ужаса крик Сохры. — Зандик! Он резко обернулся. Из мутной воды лесного затона, прямо у тропической тропы, стремительно вынырнули гигантские, покрытые броней силуэты. Спинокры — свирепые крокодилы Сумеру. Сохра, оступившись на скользком уступе, упала прямо в болотную жижу, и огромная челюсть первого хищника уже сомкнулась на её ноге, с дикой силой утягивая девушку вглубь водоема. — Сохра! — крик застрял в горле Зандика сиплым хрипом. В его голове моментально отключился холодный ученый. Остался лишь первобытный страх потерять единственного друга. Зандик бросился вперед, выхватывая из-за пояса тяжелый геологический нож. Он прыгнул прямо в мутную воду, не думая о собственной безопасности, и с силой вонзил лезвие в незащищенный глаз чудовища. Спинокр взревел, выпуская жертву и дергаясь в конвульсиях, но на запах крови из тумана уже вынырнули еще две твари. Зандик действовал на чистом адреналине. Он схватил Сохру за плечи, вытягивая её из воды на скользкую глину берега. Нож сломался о панцирь второго крокодила, и омеге пришлось отбиваться тяжелой веткой, безумно крича и выпуская волны едкого, ядовитого запаха паники. Ему чудом удалось отогнать хищников назад в топь, но когда он повернулся к девушке, его сердце остановилось. Земля вокруг была залита темной, горячей кровью. Огромные рваные раны на бедре и животе Сохры не оставляли шансов. Он дрожал, чувствовал как тело пробила мелкая дрожь. — Нет, нет, нет... — зашептал Зандик, падая перед ней на колени. Его руки, обычно такие точные и аккуратные, теперь крупно дрожали, тщетно пытаясь зажать хлещущую кровь. — Сохра, смотри на меня. Дыши. Слышишь? Дыши! Ты не можешь умереть здесь! Девушка хрипела, её губы окрасились багровой пеной. Она попыталась улыбнуться своей привычной, мягкой улыбкой, но её взгляд уже быстро мутнел, теряя фокус. Её холодная, испачканная в грязи рука слабо коснулась его щеки, оставляя кровавый след. — Зандик... прости... — прошептала она на последнем выдохе. Рука Сохры бессильно упала на влажную траву. Её грудь больше не поднималась. Зандик замер. Лес вокруг словно оглох. Не было слышно ни криков птиц, ни шума дождя — только его собственное, хриплое, прерывистое дыхание. Он прижал её обмякшее, остывающее тело к своей груди, утыкаясь носом в её волосы, которые больше не пахли пустынными цветами. Только железом. Только смертью. Он держал её труп на руках всю ночь, до самого рассвета, пока туман не рассеялся. В эту ночь в душе Зандика, что-то окончательно сломалось. Человеческая жизнь оказалась слишком хрупкой, слишком несовершенной. Природа создала людей слабыми игрушками в лапах судьбы. Прижимая к себе мертвую бету, омега-самоучка принял решение. Если боги и природа создали людей такими уязвимыми, значит, он сам перепишет эти правила. Он найдет способ победить смерть. Чего бы это ни стоило.Стража смотрела на него с непонимаем, неужели хрупкий омега убил девушку, что никому не желала зла? -Он убил Сохру! Он убил её! Кричал кто-то из толпы. Руки предательски дрожали ,а глаза наполнились слезами. Эти полгода были для него слишком хорошими, ему было настолько тепло, что он был готов скорбеть по ней всю свою жизнь. Из рук юноши выхватили труп и отправили на вскрытие от чего та умерла,а его самого заперли в канцлере. Зандик не понимал что происходит, почему его фактически признали убийцей юной девушки, которую он просто пытался спасти. Обнимая колени, омега заплакал, впервые в жизни после рождения. Даже когда братья с сестрой принижали его или давали оплевухи после найденных трупов ящериц было не так обидно. Почему он плачет? Неужели Сохра затронула струнны его души настолько сильно, что привязала к себе? На эти вопросы ему не ответят. Он будет помнить нежные руки,что укрывали его от холода пледом и иногда вычесывали жуткие колтуны из головы, приговаривая какой он красивый. Боже, как он скучает по ней, по милой девчонке. Когда его вывели на суд, он ничего не слышал из обвинений, только, что он отчислен без права восстановления и его выселяют из общежития.Суд Академии лишил его всего. Изгнание, позор, клеймо убийцы. Для мудрецов он был лишь «безумным омегой», чьи опасные теории привели к гибели невинной беты. Но страшнее всего, была пустота внутри. Зандику некуда было идти, кроме дома своего отца. Он шел по улицам Сумеру, словно живой мертвец. В его голове все еще звучал ласковый голос Сохры, а перед глазами стояло ее бледное лицо. Сердце разрывалось от осознания, что ее больше нет. Единственного человека, который согревал его холодную душу. Когда, он переступил порог отцовского дома, его встретила не тишина, а удушающая волна ненависти. Новость о позоре в Академии уже долетела до семьи. Отец стоял посреди залы, его лицо было багровым от ярости. Сестры и братья жались по углам, глядя на пришедшего с брезгливостью и страхом. — Вон! — взревел отец, едва Зандик сделал шаг. — Убирайся из моего дома, грязная тварь! Мало того, что ты родился дефектным омегой, так ты еще и осквернил наше имя! Убийца! Безумец! — Я не убивал ее... я пытался спасти... — хрипло попытался оправдаться Зандик, но голос подвел его, сорвавшись на жалкий шепот. — Закрой свой рот! — на него набросилась мать. В ее глазах не было ни капли материнского тепла — лишь дикая, фанатичная ярость. В ее руках дрожал короткий кухонный кинжал, которым она только что резала мясо. — Мы всю жизнь терпели твое присутствие, твою проклятую сущность! Ты принес в наш дом только проклятие! Братья начали грубо толкать его к выходу. Зандик, спотыкаясь, едва удерживал равновесие. Паника и горечь затуманивали разум. В спешке, пытаясь ухватиться хоть за что-то, его взгляд упал на кухонный стол. Там лежала старая, потрепанная книга в кожаном переплете — мамина книга рецептов, пахнущая домашним карри, корицей и тем самым призрачным уютом, которого он так и не получил. Это было единственное светлое воспоминание из его жалкого детства. Сам не зная зачем, в каком-то лихорадочном порыве, Зандик протянул руку и схватил книгу, прижимая к груди. — Не смей трогать мои вещи, своими грязными руками! — взвизгнула мать. Она резко взмахнула рукой. Холодная сталь кинжала со свистом рассекла воздух. Острая, обжигающая боль, мгновенно пронзила лицо Зандика. Лезвие глубоко полоснуло его прямо по переносице, рассекая кожу на носу и щеке. Горячая, густая кровь, мгновенно брызнула из раны, заливая губы, подбородок и капая на обложку украденной книги. Зандик вскрикнул, хватаясь свободной рукой за лицо. Кровь сочилась сквозь его пальцы, но он не выпустил книгу, прижимая ее к себе мертвой хваткой. — Убирайся! Чтобы глаза мои тебя не видели! — кричала мать ему в лицо, ее голос срывался на визг. — Будь ты проклят, Зандик! Проклят богами и людьми! Ты сгниешь в этой пустыне, как паршивая собака! Его с силой вытолкнули за дверь. Зандик упал на колени прямо в придорожную грязь. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась перед его носом с глухим, окончательным стуком. В спину ему летели ядовитые проклятия матери и крики соседей, собравшихся поглазеть на позор купеческого сына. Зандик медленно поднялся с колен. Кровь заливала ему левый глаз, пачкая голубые волосы, но он не обращал на нее внимания. Он крепко сжимал в руках окровавленную книгу рецептов — всё, что осталось от его прежней жизни. Он повернулся спиной к дому, к Академии, к Сумеру, которая так жестоко растоптала его. Рана на носу горела огнем, обещая оставить уродливый шрам на всю жизнь — шрам, который он позже навсегда скроет под маской. Но еще сильнее горело его сердце, превращаясь в холодный, безжалостный пепел. Они прокляли его. Они назвали его монстром. «Что ж, — подумал Зандик, стирая рукавом кровь с лица, глядя на темнеющий горизонт пустыни, куда лежал его путь. — Я стану тем монстром, которым вы меня считаете. И однажды, вы все на коленях будете молить меня о пощаде». В рюкзаке лежала скопленная стипендия за несколько лет. Он просто мало ел, меньше покупал продуктов, все лишь бы отложить мору на чёрный день. Что ж, похоже этот день настал. Впереди, казалось будет только пустота. Стук колёс поезда, уносящего его всё дальше на север, казался Зандику монотонным метрономом, отсчитывающим секунды до конца его прошлой жизни. Вагон третьего класса, дрожал и скрипел, на стыках рельсов. Пассажиры жались друг к другу, спасаясь от наступающего холода, но Зандик сидел в самом углу, забившись в тень. Его колотило. Тонкий сумерийский плащ совершенно не защищал от ледяных сквозняков, пробивавшихся сквозь щели в окнах, но дрожал он не только от холода. Каждый раз, когда поезд резко дергался, острая боль пронзала переносицу. Порез, нанесенный матерью, воспалился в дорожной пыли. Зандик прижимал к лицу грязный лоскут ткани, чувствуя, как под ним пульсирует горячая кровь. В рюкзаке, который он прижимал к груди, как единственное сокровище, лежала окровавленная книга рецептов и его скудные сбережения — стипендия, которую он откладывал годами, во всем себе отказывая. На черный день. Что ж, этот день настал, и он был чернее бездны. Зандик закрыл глаза, утыкаясь лбом в холодное стекло. Мысли упрямо уносили его назад, в теплое Сумеру, которого для него больше не существовало. Он вспоминал Бай Чжу — тихого соседа-гамму, который пах сухими травами и речным туманом. Бай Чжу, который без единого слова приносил ему дымящиеся отвары во время течек, мягко укрывал его одеялом и никогда не смотрел на него с жалостью или презрением. Как бы Зандику сейчас пригодились те горькие, притупляющие боль микстуры... И, конечно, Сохра. Перед глазами стоял ее образ: ее нежные руки, вычесывающие из его синей шевелюры жуткие колтуны после долгих ночей в лаборатории. «Зандик, ты такой красивый, когда не хмуришься», — шептала она, тепло улыбаясь. А потом, эта теплая улыбка сменялась кровавой пеной, а ее пальцы, еще мгновение назад ласкавшие его щеку, бессильно падали на влажную траву. Омега судорожно вздохнул, до боли прикусив губу. Сохра была мертва. Ее больше нет. И никто в этом мире больше не назовет его красивым. Теперь он — урод с рассеченным лицом и клеймом убийцы. —————————— Снежная встретила его пронизывающим до костей бураном. Зандик едва не задохнулся, впервые вдохнув этот колючий, ледяной воздух. Но отступать было некуда. Если он смог выжить в пустыне и стать лучшим в Академии Сумеру, он докажет свою гениальность и этим северным варварам. Императорский университет Снежной, проводил внутренние вступительные экзамены, для иностранных абитуриентов. Зандик явился туда прямо с вокзала — оборванный, бледный, с наспех перебинтованным лицом, сквозь которое сочилась сукровица. Приемная комиссия смотрела на него как на сумасшедшего бродягу, но отказать в сдаче экзамена по закону не могла. Зандик писал тесты три часа подряд. Пальцы окоченели так, что он едва удерживал перо, но его разум работал с точностью идеального механизма. Он щелкал сложнейшие задачи по биохимии и высшей алхимии как орехи, оставляя на полях дерзкие комментарии и альтернативные формулы. Когда он, шатаясь от усталости и голода, вышел из экзаменационного зала в коридор, то буквально налетел на кого-то, кто шел навстречу. От удара папка с его черновиками выскользнула из рук, и листы веером рассыпались по холодному полу. — Смотри, куда прешь, мешок с костями! — раздался резкий, капризный и невероятно надменный голос. Перед ним стоял невысокий юноша с копной темно-синих волос, одетый в богатые одеяния инадзумыт. В его глазах светилось такое безграничное превосходство, что Зандика мгновенно передернуло от отвращения. — Это ты под ногами путаешься, недоросль, — ядовито выплюнул Зандик, наклоняясь, чтобы собрать свои бумаги. Голос омеги после поезда был хриплым и надтреснутым. — Уйди с дороги, пока я случайно на тебя не наступил. Твой рост находится ниже границы моего поля зрения. Синеволосый парень высокомерно прищурился, наступив носком дорогого сапога, прямо на один из черновиков Зандика. — Что ты сказал, лишайный беженец? — процедил он, брезгливо оглядывая оборванную одежду Зандика и его грязный бинт на лице. — Откуда тебя вообще принесло? Из какого сточного рва Сумеру, выползло это недоразумение? Иди проси милостыню у вокзала, здесь приличное заведение, а не приют для убогих омег-неудачников. Зандик резко поднялся, нависая над коротышкой. Его алые глаза под челкой яростно сверкнули. — Твои когнитивные способности явно соответствуют твоему росту — то есть стремятся к нулю, — отчеканил Зандик в своей лучшей как бы сказал Бай "быдланской" манере, приблизив свое лицо к лицу оппонента так, чтобы тот видел пропитавшийся кровью бинт. — Мой мозг, даже находясь в состоянии глубокого истощения, превосходит всю твою никчемную родословную, вместе взятую. Так что убери свое копыто с моего листа, пока я не анатомировал его прямо здесь, в этом коридоре, для наглядного пособия по тупости! Юноша опешил от такой наглости, но тут же хищно оскалился, скрестив руки на груди. — Надо же, бродячая собака умеет тявкать на научном языке. Я — Скарамучча и я лично прослежу, чтобы твои документы отправились в мусорный бак, шрам на ножках. — О, чихуахуа умеет так громко тяфкать? — Зандик издевательски усмехнулся, дернув уголком губ. — Что ж, продолжай в том же духе, у тебя явный талант к общению со шлангами. А теперь прочь с дороги, у меня нет времени на дебаты с карликовым персоналом. Зандик резко выдернул свой лист из-под его сапога, заставив Скарамуччу покачнуться, и стремительно зашагал прочь по коридору, гордо вскинув голову. — Ты пожалеешь об этом, паршивый омега! — полетело ему в спину яростное шипение Скарамуччи. — Ты у меня утки будешь за пациентами выносить! Зандик даже не обернулся. Внутри него снова бурлила жизнь. Снежная могла быть холодной и жестокой, но здесь были те, кого можно было ненавидеть, презирать и побеждать. И он победит. Зандик поднял взгляд. Главное что поступил ,а дальше как пойдёт. Казалось бы, хуже и быть не может, но Снежная быстро доказала ему обратное: пределов у человеческого кошмара не существует. Его поселили в старом студенческом общежитии, на окраине университетского городка. Это было серое, монументальное пятиэтажное здание из потемневшего от сырости кирпича, от одного вида которого веяло безысходностью. Зандика вела по коридору комендантка — грузная женщина средних лет в тяжелой шерстяной шали и поношенном ватнике. От нее пахло дешевым табаком, кислой капустой и хлоркой. В ее руках громыхала огромная связка ключей, а тяжелые шаги отзывались гулким эхом под сводами низкого коридора, стены которого до половины были выкрашены убогой зеленой масляной краской. Кое-где краска пузырилась и отваливалась кусками, обнажая серую штукатурку. — Слушай сюда, приемыш, — не оборачиваясь, хриплым голосом заговорила комендантка, методично перечисляя правила, которые она, очевидно, повторяла уже в тысячный раз. — Правила у нас строгие. Комендантский час — в одиннадцать вечера. Опоздаешь — спишь на улице, мне плевать, хоть замерзни там в сугробе. Посторонних альф в крыло для омег не водить. Увижу — вылетите оба в тот же день, без права обжалования. Плитки электрические в комнатах не держать, проводка старая, сгорим к чертям. Готовить только на общей кухне в конце коридора. Твоя очередь драить полы в умывальнике — по четвергам. Вопросы есть? Зандик молчал, прижимая к груди свой рюкзак. Его тошнило от резкого запаха дешевых духов комендантки, смешанного со стойким ароматом сырости. — Ну и отлично, — буркнула она, остановившись перед обшарпанной деревянной дверью с криво прибитой жестстяной цифрой «312». — Сожитель твой пока на занятиях. Веди себя тихо. Замок щелкнул, дверь со скрипом отворилась, и комендантка, сунув ему в руку холодный металлический ключ, зашагала обратно, оставляя Зандика один на один с его новой «обителью». Омега переступил порог и едва сдержал разочарованный вздох. Комната была крошечной, узкой, похожей на пенал, и насквозь пропитанной духом казенного убожества. Стены были оклеены старыми, пожелтевшими от времени бумажными обоями в блеклый цветочек, которые местами отошли от стен и уныло свисали серыми ушами. Единственное деревянное окно с двойной рамой, было наглухо забито гвоздями и по периметру заклеено полосами пожелтевших газет, чтобы спасти жильцов от свирепого северного сквозняка. Сквозь мутные, давно не мытые стекла слабо пробивался тусклый дневной свет. Вдоль стен стояли две старые панцирные кровати с прогнувшимися до самого пола, сетками. На одной из них лежало аккуратно заправленное, синее байковое одеяло — место сожителя. Вторая кровать, предназначавшаяся Зандику, встретила его голым, полосатым матрасом, из которого в нескольких местах торчала серая вата. Между кроватями ютился один-единственный колченогий письменный стол, покрытый пятнами от пролитых чернил и чая, и два шатких табурета. В углу высился массивный, пахнущий нафталином платяной шкаф с треснувшим зеркалом на дверце. Из-под плинтуса, тянуло отчетливым запахом мышей и старой пыли. Боже, он ведь был интровертом до мозга костей. Общение с людьми вне научных дискуссий вызывало у него физическое отторжение, а необходимость делить личное пространство с кем-то еще казалась изощренной пыткой. Теперь ему придется спать, дышать, переживать свои течки и проводить расчеты в присутствии абсолютно чужого человека. Какого-то сопливого омеги-первокурсника, который наверняка будет лезть к нему с глупыми разговорами, жаловаться на сложные лекции или, чего доброго, пытаться подружиться. Зандик подошел к пустой кровати и бросил на нее свой рюкзак. Сетка жалобно и громко взвизгнула под небольшим весом. Он сел на край матраса, уткнувшись лицом в ладони. Острая боль в рассеченном носу снова дала о себе знать, напоминая о том, что у него больше нет ни дома, ни семьи, ни единственного друга, который мог бы его защитить. Была только эта серая комната, холодная Снежная и безумная, горящая ярость в груди, которая помогала ему не сойти с ума. Скарамучча открыл дверь в комнату и ошалел. Этот недоносок, который врезался в него был его соседом. -БЛЯТЬ ТОЛЬКО НЕ ТЫ -О мистер полторашка. А оказывается жизнь то налаживается. Посвящение в первокурсники проходило в шумном, прокуренном подвале полулегального студенческого кабака на окраине города. Там пахло дешевым пивом, ядреной северной настойкой на бруснике и мокрой шерстью от сохнущих у печи пальто. Старшекурсники орали песни, кто-то уже спал лицом в салате, но в самом темном углу, за шатким дубовым столом, сидели двое неприкаянных. Они ненавидели этот сброд. И, по идее, должны были ненавидеть друг друга после стычки в коридоре. Но три бутылки дешевого огненного «первача», купленного на общие копейки, творят чудеса даже с самыми закоренелыми циниками. Скарамучча, уже изрядно пьяный, с растрепанными фиолетовыми волосами и пылающими щеками, яростно крутил в пальцах пустой стопку. Его высокомерие сползло, обнажив злую, кровоточащую рану. — Она... она даже не посмотрела на меня, понимаешь?! — прошипел он, едва не плача от злости и водки, утыкаясь лбом в холодный стол. — Мать года, черт бы ее побрал! «Ты слишком хрупкий, Куникудзура. Ты плачешь, значит, ты бракованный». Я для нее был просто проектом! Куклой, которую она сотворила, а потом выбросила на помойку в этой гребаной Инадзуме, как только я проявил слабость! Я сбежал на первом же корабле... ненавижу ее. Ненавижу всё, что с ней связано! Дотторе, чье лицо из-за выпитого алкоголя горело, а шрам на носу казался багровым, молча выслушал его. Он криво усмехнулся, опрокидывая в себя очередную стопку. Алкоголь притупил его вечную паранойю, и ему впервые за долгое время захотелось выговориться. — Твоя хотя бы просто выбросила, — хрипло отозвался Дотторе, подпирая щеку рукой. — Моя... моя полоснула меня ножом по лицу, когда я уходил. Из-за чертовой кулинарной книги. Я был для них просто «грязнокровным омегой», ненужным мусором, который мешался под ногами. А когда я попытался спасти единственного человека, который относился ко мне как к живому... — его голос на мгновение дрогнул, перед глазами проплыло лицо Сохры. — Они обвинили меня в ее смерти. Назвали монстром и вышвырнули из Академии. Скарамучча поднял голову, мутным, но удивленным взглядом всматриваясь в рассеченное лицо Дотторе. — Значит, мы оба... бракованные? — пьяно усмехнулся инадзумец. — Мы гениальные, придурок, — отрезал Дотторе, стукнув стопкой по столу. — А они — стадо тупорылых амеб. И мы им это докажем. В ту ночь они доползли до общежития на автопилоте, поддерживая друг друга за плечи, чтобы не рухнуть в сугроб, и тихо матерясь на двух языках. —————————— А утром начался ад. Похмелье разрывало головы обоих первокурсников, но пощады в Императорском университете ждать не приходилось. Огромные, холодные лекционные залы с высокими готическими окнами встретили их морозным сквозняком. На стеклах расцветали ледяные узоры, а изо рта студентов при каждом выдохе поднимались клубы пара. Но учеба быстро захватила их обоих. Это была битва двух умов. На парах по анатомии, Дотторе вызывал у профессоров священный трепет и тихий ужас. В анатомическом театре, среди удушающего запаха формалина и разложенных трупов, его руки в тонких резиновых перчатках работали с хирургической, пугающей точностью. Он препарировал ткани так быстро и чисто, словно занимался этим всю жизнь, попутно ядовито комментируя неловкие движения однокурсников. — Если вы продолжите так кромсать бедренную артерию, сударь, — шипел Дотторе на бледнеющего соседа по столу, — то вашему пациенту проще будет сразу застрелиться, чтобы не созерцать триумф вашей безрукости! Скарамучча не отставал. На лекциях по фармакологии и урологии, он демонстрировал феноменальную память и такой же острый, как у Дотторе, язык. Он без запинки цитировал сложнейшие формулы составов и едко высмеивал профессоров, если те ссылались на устаревшие учебники. Они постоянно соперничали. Если Дотторе находил новый способ наложения швов, Скарамучча тут же препарировал соседний труп, делая шов еще тоньше и незаметнее. Если Скарамучча блестяще отвечал на семинаре, Дотторе тут же дополнял его ответ глубоким анализом клеточной структуры, затыкая за пояс всю аудиторию. Остальные студенты обходили их стороной. Два высокомерных, невыносимых гения — один с жутким шрамом на лице, другой с ледяным взглядом и благородной осанкой беглого аристократа. Они постоянно препирались, хамили друг другу в коридорах, но профессура лишь разводила руками: эти двое были лучшими первокурсниками за последние полвека. И втайне каждый из них знал, что только соперник достоин находиться с ним на одной ступени. Первое лето в Снежной на их долю, выдалось слишком жарким. Жара под +30, вентилятор в комнату не поставишь, иначе коммендантка наорет,а слушать её ор не хотелось. -Метнись за пивом-сказал Дотторе оторвались от тетради по анатомии -Щас блять. Тебе надо ты и иди-отрезал Скарамучча - я только остыл. Ненавижу блядскую жару. Дотторе закатил глаза и удивился услышав в коридоре знакомый звук того как бьётся друг о друга бутылки холодного. Взглянул коридор он заметил Кирилла! Кирилл как образцовый староста, студент патологоанатом тащил пакет с пивом. -Кирюша!-позвал Дотторе и подошёл ближе- а ты вкурсе что пиво то нельзя? -Знаю,но уж извини, мой парень придёт вечером-ответил Кирилл понимая что хотя бы одну треть придётся отдать первашу -давай так ты мне четыре баночки, а я за тебя лабу по биохимии напишу?-спросил красноглазик смотря на старшего Глаза Кирилла бегали туда сюда. С одной стороны лаба которую одобрит Прокопий Предиратович, а с другой пиво что он купил по дешевки потому что Варка приехал из своего Мондштата на неделю и которого надо соблазнить чтобы съехать из комнаты. Дотторе довольный собой хмыкнул уже привкушая привкус холодненького на губах. Флинс сдался, вконце концов четыре баночки это даже меньше одной трети ,а если не хватит, самогоном украденным у Марфы Васильевны догонятся -Ты умеешь уговаривать. Тетрадь на столе в комнате,пиво принесу к вечеру -С Вами приятно иметь дело. ******* Дотторе выдохнул, готовясь к диплому. Собственный декан Мария Поликарповна оказалась профурсеткой и честный глазами говорил ему о том что тому лучше всего учиться на педиатра. Он и дети? Вещи не совместимые даже в фантазиии. Зато вон Скарамучча то как рад своим направлением в урологию больше поводов унижать людей. — Педиатрия! Она мне это на полном серьезе в лицо заявила, прижимая к груди свои надушенные лавандой отчеты! — Дотторе в ярости швырнул стопку исписанных листов на стол общежития. — Эта старая профурсетка Мария Поликарповна посмотрела на меня своими честными, коровьими глазами и заворковала: «Дотторе, голубчик, у вас такие тонкие, чувствительные пальцы, вам нужно лечить деток!» Деток, Скара! Да я этих визжащих, пускающих слюни и распространяющих заразу маленьких демонов возненавижу на первой же секунде приема! Я скорее сделаю себе лоботомию ржавым медицинским шпателем, чем буду выписывать сироп от кашля со вкусом клубники! Скарамучча, развалившийся на своей скрипучей панцирной кровати и лениво подпиливающий ногти, издевательски расхохотался. — Ну почему же, дорогой мой? Представь себе: ты, в белом халате, со своим шрамом во всё лицо, заглядываешь в колыбельку. Младенец моментально затыкается от ужаса и седеет в свои три месяца. Идеальный метод лечения детской гиперактивности! Назовем его «метод бесконтактного запугивания по Дотторе». — Заткнись, коротышка, — огрызнулся Дотторе, массируя виски. — Тебе-то хорошо. Твоя урология — это просто заповедник для садиста. — О да, — Скарамучча блаженно зажмурился. — Мое направление уже утверждено. Ты даже не представляешь, какой это восторг — держать чужое здоровье, да и вообще всё мужское достоинство этих напыщенных альф, буквально в своих руках. Один лишний поворот катетера — и этот надменный индюк уже готов переписать на меня свою квартиру, лишь бы я прекратил. Это не работа, это чистая власть! Скарамучча резко поднялся с кровати, подошел к зеркалу на дверце шкафа и критически осмотрел свой воротник. — Ладно, дипломированный педиатр-недоучка, сворачивай свои бумажки. У меня на вечер грандиозные планы, и ты идешь со мной. Дотторе даже не поднял головы от чертежей. — Никуда я не пойду. Мне нужно дописать третью главу про стимуляцию надпочечников, иначе Поликарповна точно отправит меня на практику в ясли. — Ой, да брось ты свою макулатуру! — Скарамучча бесцеремонно вырвал ручку из пальцев Дотторе. — Нас позвали на закрытую вечеринку. Студенты из Международного финансового вуза устраивают межфакультетский сабантуй в загородном коттедже одного из их мажоров. Дотторе брезгливо поморщился: — Финансисты? Эти напыщенные индюки в наглаженных костюмчиках, которые мамочкину мору считать учатся? Избавь меня от этого общества. Я лучше проведу вечер в компании формалина и трупов, у них хотя бы лица не такие приторные. — Дотторе, ты идиот? — Скарамучча выразительно покрутил пальцем у виска. — Во-первых, там будет алкоголь. Настоящий. Импортный, Фонтейновский коньяк и дорогое вино, а не тот спирт, который мы воруем из кабинета химии и разбавляем клюквенным соком. Во-вторых, эти тупые альфы-богачи обожают швыряться деньгами. А в-третьих... ну когда еще нам представится шанс морально уничтожить будущую финансовую элиту Снежной? Мы покажем этим накрахмаленным воротничкам, что их блестящие мозги стоят дешевле, чем почка любого из наших подопытных. К тому же, тебе полезно развеяться. Глядишь, найдешь себе какого-нибудь богатенького спонсора, который оплатит твои безумные исследования, и тебе не придется идти работать в детский сад. Дотторе замер. Слова Скарамуччи про «богатенького спонсора» и «настоящий алкоголь» упали на благодатную почву. Хроническая усталость от написания диплома и бесконечных издевательств деканата, требовала радикального выхода. Омега поднял взгляд на Скарамуччу, на его бледном лице с багровым шрамом на переносице, медленно расплылась хищная, предвкушающая улыбка. — Финансисты, говоришь? Ну что ж... Пойдем устроим этим счетоводным амебам естественный отбор. Надеюсь, у них хорошая нервная система, потому что я не собираюсь сдерживать свой изысканный сумерийский сарказм. -Боже, говоришь как Кирилл, когда его бугай два на два пришел просить прощения,а его не пропускала коменда. - прошипел инадзумец одевая чулки с юбкой и футболкой -Фу, сними это убожество-сказал Дотторе и смял халат бросая тот в шкаф,как говорит мудрость общежития " сколько не гладь халат все равно как из жопы будет " -а Кадзухе нравится. И вообще не для тебя же крашусь Дотторе закатил глаза и одел что-то, что недавно купил в секонде на распродаже ибо хоть стипендия аж целых шесть тысяч моры это бы чертовски мало. У общежитияих ждала машине в которой сидел рыжий юноша с росыпью веснушек и голубыми глазами -о, Аякс, давно не виделись-сказал Скарамучча и запрыгивая вперед и показывая на Дотторе - этот со мной. -Запрыгивай. Синьора предупредила, та которая с алхимического...не представляю, как ведьма Алиса её отпустила ,но и хуй с ним-сказал Аякс заводя машину -кто из высших слоёв сегодня? Удивлен, что Дайн вообще, что-то устраивает не удивлюсь если это идея его пассии-сказал Скарамучча, крася губы в чёрный -ну не считая Лоэфайтер, Сандроне и Кэйи из знакомых они-сказал Аякс выезжая на трассу- но говорят будет сам. Вексель. -погоди что?!-воскликнули оба медика. Вексели одни из богатейших людей всего Тейвата берегли своего единственного ребёнка как зеницу ока. А теперь у них выпал шанс узреть его на так сказать полу-легальной вечеринке золотой молодёжи? Дотторе просто не мог упустить такой шанс и потер руки в предприимчивой манере. Проезжая на вечеринку он вообще не рассчитывал на такую золотую рыбку.Когда такси остановилось у ворот «коттеджа», Дотторе на мгновение показалось, что они перепутали адрес и приехали к загородному дворцу Царицы. Это было трехэтажное неоклассическое поместье из белого мрамора, сияющее в ночи сотнями огней. Вокруг раскинулся идеально подстриженный зимний сад с подсвеченными ледяными скульптурами, а парковка перед входом ломилась от роскошных экипажей и новейших спортивных паромобилей. Из окон доносился приглушенный ритм дорогой музыки, смешивающийся со звоном хрусталя. Дотторе, привыкший к сырости своей комнаты 312 и запаху тушеной капусты из общежития, застыл на верхней ступени лестницы. Его челюсть едва не встретилась с мраморным полом. — Чтоб я так жил, — прошептал шедший рядом Скарамучча, чьи глаза загорелись нездоровым блеском зависти. — Говорят, этот мажор сегодня, здесь, лично присутствует, решил снизойти до студенческой сходки. Дотторе медленно переварил информацию. Вексели. Семья, которая контролирует половину транзакций Северного королевства. Его глаза под челкой хищно сузились, а на бледном лице с багровым шрамом расплылась предвкушающая, почти зловещая ухмылка. Он порывисто потер ладони друг о друга в чисто предприимчивой, коммерческой манере. — Золотая рыбка, говоришь? — тихо пробормотал Доктор, чувствуя, как в нем просыпается гениальный делец. — О, Скара... Если этот избалованный щенок профинансирует хотя бы треть моих разработок по аугментации мышечных волокон, я готов лично называть его «ваше сиятельство» три раза в день. Идем. Время заняться фандрайзингом. Внутри коттедж поражал еще больше. Шелк, позолота, фонтаны с шампанским. Золотая молодежь Снежной и иностранные студенты-мажоры лениво фланировали по залам. Дотторе пробирался сквозь толпу, высматривая потенциального инвестора, когда дорогу ему преградил высокий юноша в безупречном бархатном камзоле. Это был Феофан — один из лучших студентов финансового вуза, надменный альфа с приторно-идеальной укладкой. — Надо же, — громко, привлекая внимание окружающих, протянул Феофан, брезгливо оглядывая Дотторе. — Какая экзотика. Руководство решило пустить на вечер благотворительности сирот из медицинского? Молодой человек, вам не сказали, что шрамы на лице принято прикрывать приличной маской, дабы не портить аппетит уважаемым гостям? И от вас... пахнет дешевой настойкой. Дотторе медленно повернулся к нему. В его глазах вспыхнуло то самое «сумерское» пламя, готовое испепелить наглого богача. — Послушай меня, чудо ландшафтного дизайна в бархате, — ядовито процедил Дотторе, делая шаг вперед и заставляя Феофана инстинктивно отпрянуть. — Твой рот открывается исключительно для того, чтобы подтвердить полное отсутствие серого вещества в твоем набриолиненном черепе. Если, твой эстетический вкус настолько хрупок, рекомендую немедленно забиться в самый дальний угол этого пафосного вертепа и не отсвечивать. А насчет шрама — это результат научной дискуссии, до которой твой одноклеточный мозг, занятый подсчетом папиных векселей, эволюционно не дорастет еще пару веков! Толпа вокруг восхищенно охнула. Скарамучча на заднем плане беззвучно аплодировал. Феофан покраснел от ярости, но ответить не успел — в центр круга, покачивая бокалом элитного вина, непринужденно вплыл Кэйа, иностранный студент по обмену из Кэнри'аха под протекцией самого Пьеро , известный своим легким нравом и любовью к хаосу. — Ну-ну, господа ученые и финансисты, к чему эта вражда? — пропел Кэйа, его единственный открытый глаз лукаво блеснул. — Мы здесь, чтобы веселиться! У меня есть отличное предложение. Старая добрая игра. Бутылочка! Но с нашими, студенческими правилами. Тот, на кого укажет горлышко, отправляется на семь минут в шкаф с тем, кто крутил. Без права отказа! Компания пьяных студентов шумно поддержала идею. Все переместились в просторную гостиную, усаживаясь прямо на пушистый персидский ковер. Дотторе хотел было уйти, но Скарамучча мертвой хваткой вцепился в его рукав, шипя: «Сиди, педиатр, это весело!» Бутылка из-под дорогого ликера закрутилась на паркете. Первый раунд Синьора и Кэйя что явно был непротив окозаться между двух груднй , второй Сандроне и мягкая летащая в облаках Коломбина похожая на феечку из легенд ... И вот очередь крутить дошла до Феофана. Тот смерил присутствующих победным взглядом и резко крутанул стекло. Бутылка бешено вращалась, постепенно замедляя ход, пока ее горлышко с тихим стуком не остановилось, указывая аккурат на... Дотторе. — О-о-о! — взревела толпа. — Какая ирония судьбы! — расхохотался Кэйа, поднимаясь с места. — Ну что, господа дуэлянты, прошу в шкаф! Семь минут в раю! Дотторе содрогнулся от отвращения. — Я не собираюсь участвовать в этом дегенеративном... Но пьяные сокурсники во главе со Скарамуччей, который буквально задыхался от лающего смеха, уже бесцеремонно пихали его и упирающегося Феофана в сторону огромного гардеробного шкафа в прихожей. Через секунду Дотторе бесцеремонно втолкнули внутрь, следом влетел Феофан, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась, погружая их в полную темноту. Щелкнул замок — Кэйа запер их снаружи. — Семь минут пошли! Не скучайте там! — донесся из-за двери веселый голос юноши звездочки. В шкафу было невероятно тесно. Дотторе оказался буквально зажат между рядами вешалок и возмущенно сопящим Феофаном. Омега попытался отодвинуться, но уперся спиной в чье-то тяжелое, огромное меховое пальто. И в этот момент Дотторе замер, перестав дышать. Шкаф был заполнен запахами дорогих вещей, но мех, в который он уткнулся лицом, пах совершенно особенно. Это был глубокий, невероятно притягательный аромат дорогого сандала, морозной зимней свежести, крепкого чая и едва уловимого металлического шлейфа новеньких монет. Этот запах мгновенно проник под кожу омеги, заставляя его сердце сделать сумасшедший кувырок, а по венам разлилось странное, лихорадочное тепло. Это была шуба хозяина дома. Шуба того самого загадочного наследника Векселей. — Эй, придурок, отодвинься от меня, ты наступил мне на ногу! — злобно зашипел в темноте Феофан, пытаясь толкнуть его локтем. Но Дотторе даже не услышал его. Он стоял, уткнувшись носом в роскошный черный мех лисы, жадно вдыхая чужой, но уже такой необходимый аромат альфы, и понимал, что эта случайная вечеринка только что свела его с тем кто спасёт его. В полумраке огромного гардероба, среди тяжелых мехов и шелка, Дотторе едва не задохнулся от чужого присутствия. Из самой глубины шкафа, где, казалось, не должно было быть никого, на него смотрели глубокие фиолетовые глаза. Они изучали его, медленно сканируя лицо с алыми глазами и свежим багровым шрамом, словно Дотторе был какой-то забавной глупышкой, нарушившей покой хозяина. Прежде чем омега успел хоть что-то сказать или возмутиться, из темноты протянулась холеная мужская рука. Холод золотого тройного кольца на безымянном пальце приятно обжег горящую кожу щеки Дотторе, даруя спасительную прохладу его воспаленному лихорадкой разуму. Этот мимолетный жест обладания заставил Дотторе сглотнуть вязкую слюну, а его внутренний омега внутри тихо заскулил от восторга. Резкий, дребезжащий звон таймера разорвал интимную тишину. Дверь шкафа распахнулась, и Дотторе пулей вылетел наружу, тяжело дыша и едва не сбивая с ног стоявшего на стреме Кэйю. Ему нужно было срочно уйти отсюда, скрыться от этого удушающего запаха сандала и золота. Прорываясь сквозь толпу пьяных студентов в гостиной, он случайно наткнулся взглядом на Скарамуччу. Гордый уролог и гроза факультета сейчас обнаружился в весьма недвусмысленном положении: он самозабвенно висел, обхватив ногами бедра своего парня — какого-то тишайшего белокурого первокурсника из Инадзумы, — и буквально задыхался в страстных поцелуях. Вся шея Скарамуччи уже была покрыта яркими, багровыми засосами, но, судя по его блаженному лицу, его это волновало меньше всего на свете. Дотторе брезгливо фыркнул, схватил с подноса проплывавшего мимо слуги хрустальный стакан с ледяным пуншем и практически выбежал на просторный балкон, ведущий во внутренний двор. Здесь, на свежем воздухе, он наконец смог вздохнуть полной грудью. Морозный ветер Снежной приятно остужал лицо, но шрам на переносице всё равно саднило от прилившего к щекам жара. Дотторе судорожно сделал глоток пунша, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. Его пальцы, сжимавшие стекло, всё еще мелко дрожали после прикосновения того загадочного альфы с фиолетовыми глазами. Шорох шагов позади заставил его напрячься. На балкон вышел Феофан. Его бархатный камзол был слегка помят после шкафа, а безупречная укладка растрепалась. Финансист молча подошел к перилам, достал из серебряного портсигара дорогую импортную сигарету и закурил. Щелчок зажигалки на мгновение осветил его сосредоточенное лицо. Выпустив струю сизого дыма в морозный воздух, Феофан хмуро посмотрел на Дотторе. — Ну и сброд, — негромко произнес он, кивнув в сторону шумящей за стеклянными дверями гостиной. — Тратят родительские миллионы на то, чтобы нажраться дешевого пойла и валяться вповалку. Дегенераты. Дотторе удивленно покосился на него, но затем криво усмехнулся, делая очередной глоток из своего бокала. — Приятно видеть, что среди будущих хозяев жизни в Снежной остался хотя бы один человек с признаками функционирующего межуточного мозга, — ядовито, но без прежней злости отозвался медик. — Они думают, что покупают свободу, а на самом деле просто демонстрируют классическое поведение стадных животных в период спаривания. Жалкое зрелище. — Именно, — Феофан затянулся, глядя на то, как на востоке, над заснеженными шпилями города, небо начинает медленно окрашиваться в нежно-розовые и золотистые тона. — Все эти Вексели, Лоуренсы, Гуннхильдры... Они думают, что их мора правит миром. Но они пустышки. Без своих денег они не способны даже наложить простейший жгут, не говоря уже о том, чтобы создать что-то великое. — Человечество в принципе глупо и несовершенно, — Дотторе оперся локтями о холодный мрамор перил, подставляя лицо первым лучам восходящего солнца Снежной. — Их тела — слабые машины, подверженные болезням и старению, а их разум забит глупыми предрассудками о «грязной крови» и «правильном происхождении». Они боятся тех, кто умнее их, и называют это «моралью». Феофан тихо усмехнулся, стряхивая пепел вниз, в сад. — Ты странный, сумерийский доктор. Злой, побитый жизнью, но чертовски умный. Мне нравится ход твоих мыслей. Возможно, мы еще сработаемся, когда я приму дела отца. Дотторе промолчал, задумчиво провожая взглядом тающие в небе звезды. В его голове всё еще пульсировал образ фиолетовых глаз из темноты шкафа. Он понимал, что Феофан — лишь пешка в этой игре. Настоящий кукловод, хозяин этого дома и обладатель того самого сандалового аромата, сейчас наверняка наблюдал за ними из окон третьего этажа. И Дотторе был готов принять этот вызов. Наступал новый рассвет, и в этой холодной стране он больше не собирался быть жертвой ,а стать возможно королевой на этой доске. ***** — Чё за?!.. — Зандик с удивлением и полнейшим недоумением вылупился на массивную деревянную коробку, только что доставленную курьером прямо в их убогую комнату 312. Внутри, аккуратно обложенная соломой, красовалась пятилитровая канистра чистейшего медицинского формалина высшей пробы (дефицит в Снежной, между прочим!) и бархатный футляр, в котором ровным рядком лежали новенькие, изготовленные на заказ скальпели из высокоуглеродистой хирургической стали. На каждом лезвии красовалась изящная гравировка в виде змеи, кусающей свой хвост. Эти абсурдные, но чертовски дорогие подарки регулярно присылал ему во время сложнейшей выпускной сессии Феофан. Финансист изо всех сил пытался «порадовать» сурового медика. Дотторе растерянно почесал переносицу, на которой шрам уже затянулся, оставив тонкую багровую отметину. Он решительно не понимал: это его так изысканно кадрили или прямым текстом заявляли права на его задницу, демонстрируя альфийские возможности спонсорства? На соседней кровати послышался издевательский, захлебывающийся смех. Скарамучча откровенно ржал над ним, лениво растягиваясь на своей скрипучей панцирной сетке после бессонной ночи. — О-о-о, аромат истинной романтики! — провыл уролог, вытирая слезы выступившего смеха. — Каков подлец, а? Вместо банальных роз прислал ведро консерванта для трупов! Дотторе, соглашайся, этот альфа — гений. Десять из десяти по шкале практичности! Напиши ему, что в следующий раз ждешь почку девственницы в банке, перевязанной красной ленточкой! — Заткнись, коротышка, пока я этот формалин тебе за шиворот не вылил, — огрызнулся Дотторе, но бережно закрыл футляр со скальпелями. Инструменты были действительно потрясающими. Скарамучча лишь фыркнул и перевернулся на живот. В его руках блеснул другой клинок — изящный, почти невесомый хирургический нож с рукоятью из белой кости и лезвием, покрытым тончайшим узором, напоминающим кленовые листья. Этот шедевр ковки прислал ему Кадзуха — парень Скарамуччи, который учился в Снежной на ремесленника-металлурга, чтобы продолжить древнее дело своей семьи кузнецов из Инадзумы. Кадзуха недавно даже Анемо Глаз Бога получил за свои выдающиеся успехи в ковке оружия, и его подарки для Скары всегда были верхом эстетики и душевного тепла. — Мой Кадзуха хотя бы кует мне инструменты сам, вкладывая в них душу, — протянул Скарамучча, любовно поглаживая лезвие пальцем. — А твой финансист просто швыряет в тебя морой. Хотя... глупо отрицать, ухаживает он красиво. Ты уже три месяца водишь его за нос, а он всё не сдается. Дотторе криво ухмыльнулся, убирая канистру под кровать. Все эти три месяца, оставшиеся до поступления в заветную ординатуру, Дотторе вел крайне циничную игру. Он исправно принимал все дорогие подарки от Феофана — реактивы, редкие книги по анатомии, дорогой чай и качественную канцелярию. Его внутренняя практичность ликовала: зачем тратить собственную стипендию, если влюбленный альфа готов оплачивать его научные капризы? Но, при этом Дотторе хладнокровно и жестко отшивал Феофана каждый раз, когда тот пытался зайти чуть дальше вежливых разговоров. — Послушай, Феофан, — сухо говорил Дотторе, когда финансист после лекций пытался приобнять его за талию или пригласить на ужин при свечах. — У меня на носу защита диплома и вступительные в ординатуру. Мой мозг сейчас занят расчетом дозировок анестетиков, а не твоими гормональными всплесками. Хочешь помочь? Купи мне новый штатив для пробирок. Хочешь потрогать меня? Прочитай сначала курс лекций по неврологии, чтобы понимать, какие рецепторы ты пытаешься стимулировать своими неуклюжими ручищами. Феофан злился, багровел, но... продолжал платить и присылать подарки, надеясь, что этот неприступный, язвительный омега-медик рано или поздно сдастся под напором его богатства. Дотторе лишь хихикал смотря на все его попытки иногда позволяя себя целовать пока он не поступит в ординатуру. Когда заветные слова о поступлении были сказаны от избыток чувств тот прыгнул на него обнимая и целуя в губы. Феофан лишь счастливо прикрывает глаза отвечая. ****** Дотторе судорожно сглотнул, оглядывая просторную, залитую мягким светом гостиную. Это был первый раз, когда он оказался в роскошных апартаментах Панталоне не как гость или временный визитер, а как полноправный сожитель. Всё здесь дышало умопомрачительным богатством, стилем и властью. Времена студенчества остались позади. Человек, стоящий сейчас у панорамного окна, больше не был просто Феофаном — наглым студентом-финансистом, швыряющимся родительской морой. Теперь он Панталоне, глава Банка Северного королевства, ключевая фигура в партии Фатуи и человек, находящийся почти у самой Царицы за пазухой. Его влияние росло с каждым днем, а холодный расчет заставлял трепетать весь Тейват. Но для Дотторе, только что поступившего в престижную ординатуру, он всё еще оставался тем самым альфой, чей запах сандала и золота когда-то свел его с ума в темном шкафу. Они съехались всего пару дней назад. И сегодня Дотторе, ведомый глупым порывом доказать себе и Панталоне, что он может быть «нормальным», решил приготовить ужин. Курицу. Простой сумерийский рецепт из той самой окровавленной книги его матери. Дотторе стоял у кухонного острова из темного мрамора. Перед ним лежало сырое куриное филе, а в руке был зажат тяжелый, идеально сбалансированный шеф-нож — подарок Панталоне. Ворбщем-то, препарировать плоть для Доктора было привычным делом, но сейчас... Он занес нож над мясом, и внезапно в ушах зашумело. Розовая, влажная плоть птицы в полумраке кухни вдруг показалась ему человеческой. Перед глазами яркой вспышкой пронеслись влажные джунгли Сумеру. Болото. Крики Сохры. Запах болотной тины и теплой, бьющей толчками крови из ее разорванного бедра. Его собственные руки, скользкие от ее крови, тщетно пытающиеся зажать раны... «Зандик, прости...» Дотторе судорожно вздохнул, его легкие словно забило пеплом. Нож в руке дрогнул. Новое воспоминание, более позднее и злое, наложилось сверху: безумное лицо матери, свист кухонного кинжала и обжигающая боль, рассекающая переносицу. Кровь, капающая на страницы книги рецептов... Омега замер. Его взгляд остекленел, а дыхание перехватило. Он стоял неподвижно, тяжело дыша, пока его пальцы, сжимавшие рукоять ножа, крупно дрожали. Острое лезвие находилось буквально в миллиметре от его собственной левой ладони, готовое соскользнуть и глубоко распороть кожу. От Дотторе волной хлынул горький, удушливый запах паники и полыни, мгновенно заполнив стерильную кухню. — Дотторе! — резкий, лишенный привычной бархатистой мягкости голос Панталоне заставил его вздрогнуть. Альфа, до этого тихо читавший отчеты в кресле, среагировал мгновенно, почувствовав тревогу своего омеги. В два широких шага он преодолел расстояние между ними. Панталоне аккуратно, но невероятно сильно перехватил запястье Дотторе, не давая ножу опуститься на ладонь, и мягко, но настойчиво разжал его онемевшие пальцы. Нож с негромким стуком упал на мраморную столешницу. — Тише, солнце мое, тише... Я здесь. Ты в безопасности, — Панталоне тут же привлек дрожащего Дотторе к себе, укутывая его в свои объятия. Альфа уткнулся носом в голубые волосы на затылке омеги, выпуская плотную, успокаивающую волну своего феромона. Запах теплого сандала, зимнего ветра и чая окутал Дотторе спасительным коконом, вытесняя призраков прошлого из его головы. Дотторе судорожно уткнулся лбом в плечо Панталоне, крепко зажмурив глаза. Его все еще мелко трясло, а пальцы судорожно сжали дорогую шелковую рубашку Дельца на спине. — Я... я просто хотел приготовить ужин, — глухо, с трудом сдерживая подступающие слезы злости на собственную слабость, прошептал Доктор. — Я не... я не беспомощный. — Я знаю, дорогой. Ты самый сильный и умный омега во всем Тейвате, — Панталоне мягко гладил его по спине, целуя в висок, прямо над багровой отметиной на носу. — Но сегодня кухня отменяется. И завтра тоже. Девятый Предвестник ласково отстранил Дотторе от кухонного стола, бросив быстрый взгляд на сырое мясо, ставшее причиной приступа. Панталоне сразу всё понял. Он подошел к настенному аппарату связи, щелкнул переключателем и холодным, тоном заказал ужин в их квартиру Повесив трубку, Панталоне вернулся к Дотторе, который уже немного пришел в себя, хотя его щеки всё еще горели лихорадочным румянцем. Альфа мягко взял его за руки, согревая холодные пальцы омеги своими теплыми ладонями, украшенными тяжелыми золотыми кольцами. — Пойдем в гостиную, — улыбнулся Панталоне своей прежней, любящей улыбкой. — Хватит с нас на сегодня кулинарных экспериментов. Ординатура забирает у тебя слишком много сил, а я обещал беречь своего доктора. И я намерен держать свое слово. Дотторе шмыгал носом. Все в прошлом холодная мать и деспотичный отец, труп Сохри и болота Сумеру. Это все часть его прошлого сейчас важно лишь уткнутся в плечо Лоне настояться тем теплом,что сейчас ему давали полностью ничего не требуя в замен. Тепло приятно,что он даже научился мурлыкать. Вообще такому учат омег с детства, но он не умел. Его мать ему не мурлыкала все дети кроме него были альфами и бетами. Ему этого не хватало и он еле еле пытался мурчать для любимого после актов любви. Хотя Панталоне и говорит что его мурлыкать самое лучшее что он слышал. ******* Стоя в курилке у госпиталя вместе с сидячем на кортах Скарамучча покуривая вдвоём. Дым обволакивал их пока они старались не провонять сигаретным дымом. - ага сосунки сигаретой поделитесь- сказал подходящий главный врачь Адриан Крайв переехавший Зандик протянул ему сигареты и сам выпустил дым изо рта. Боже сигареты что покупает муж просто идеальные. Адриан Крайв, поправив воротник своего безупречного пальто, глубоко затянулся дорогой сигаретой, которую ему протянул Зандик. Главврач блаженно прикрыл глаза, выпуская густой сизый дым в морозный воздух Снежной. — О-о-о, у твоего банкира потрясающий вкус, Зандик, — усмехнулся Крайв, рассматривая золотое тиснение на фильтре. — Импортный табак из Натлана. Вы, молодежь, совсем зажрались. Ладно, докуривайте и живо в корпус. И ради Царицы, брызните на себя чем-нибудь лавандовым. Если от нашего лучшего ординатора-педиатра будет нести табачищем, как от матроса в порту Порт-Ормоса, мамаши меня живьем сожрут. А у меня слишком нежная кожа для их когтей. Крайв подмигнул им, затушил бычок о чугунную урну и неторопливо пошагал обратно к дверям госпиталя. Дотторе проводил его хмурым взглядом и раздраженно затянулся. — Педиатрия — это филиал бездны на земле, Скара, — процедил он, прислонившись спиной к кирпичной стене курилки. — Я сегодня три часа пытался объяснить одной высокородной идиотке, что у её драгоценного чада не «родовое проклятие», а обычный диатез от того, что она кормит его шоколадом килограммами! А этот мелкий дьявол в ответ вцепился мне зубами в палец! В мой рабочий, высокоточный палец! Мне хотелось засунуть его медицинскую карту ему прямо в... — Ну-ну, полегче, будущая гроза детских сердец, — хмыкнул Скарамучча, сидя на корточках и лениво пуская колечки дыма. — Скажи спасибо, что они тебе в халат не мочатся. У меня в урологии сегодня был дед из отставных легионеров. Так он при виде катетера попытался перекрестить меня своим костылем, крича, что я — инадзумский демон, пришедший за его душой. Радуйся, твои пациенты хотя бы физически слабые и их можно зафиксировать на кушетке одной рукой. — Дети не поддаются логике, — Дотторе раздраженно стряхнул пепел. — С трупами работать намного приятнее. Они молчат, не брыкаются и не требуют позвать мамочку, если ты случайно задел нервное окончание. Какая профурсетка вообще решила, что мне место в педиатрии? Я ненавижу детей! — Зато они тебя боятся, это ли не прелесть? — Скарамучча ядовито усмехнулся, поднимаясь на ноги и отряхивая брюки от налипшего снега. — Ладно, дописывай свою... Договорить он не успел. В кармане пальто Дотторе резко и настойчиво зазвонил новенький, изготовленный на заказ телефон — дорогой прибор из латуни и темного стекла, который Панталоне подарил ему буквально на прошлой неделе. Дотторе нахмурился, доставая трубку. На экране светилось имя мужа. — Да, Панталоне? Я занят, у меня скоро обход в... — Зандик, — раздался в трубке голос Дельца. Обычно бархатный, текучий и ласковый, сейчас он звучал пугающе ровно, словно натянутая струна. — Отложи все свои обходы. У нас проблема. Дотторе мгновенно подобрался, его алые глаза под челкой опасно сузились. Скарамучча, заметив перемену в лице друга, замер, внимательно прислушиваясь. — Что случилось? Банк штурмуют? — быстро спросил медик. — Хуже, — тихо ответил Панталоне, и на заднем плане Дотторе услышал яростный шорох сминаемой бумаги. — Какая-то крыса из местных репортеров выследила нас вчера у ресторана. Сегодня утром к главному редактору «Вестника Снежной» попал снимок. Наш совместный снимок, Зандик. Тот самый, где я придерживаю тебя за талию, а ты... скажем так, выглядишь слишком расслабленным для простого ординатора. Дотторе почувствовал, как внутри всё заледенело, а затем по венам побежала обжигающая злость. В Снежной их связь до сих пор оставалась тайной для широкой публики. Предвестники Царицы должны были казаться монолитными, безжалостными фигурами, не обремененными «слабостями» вроде брака, а уж тем более — уязвимым омега-альфа союзом. Если это фото опубликуют, враги Панталоне в Министерстве финансов и недоброжелатели Дотторе в Академии мгновенно используют это как оружие. — Кто этот бессмертный журналист? — ледяным тоном спросил Дотторе, и от него волной хлынул едкий, угрожающий запах полыни. — Назови мне его имя, Панталоне. Моему анатомическому театру как раз не хватает свежего материала для демонстрации строения голосовых связок. Обещаю, он будет кричать очень научно. — Успокойся, солнце мое, — в голосе Панталоне на мгновение проскользнула привычная мягкость, но она тут же сменилась холодным расчетом Дельца. — Мои люди уже занимаются издательством. К вечеру этой газеты не будет существовать в природе, как и карьеры этого репортера. Но тебе нужно быть осторожным. Возле госпиталя могут дежурить другие стервятники с камерами. Скарамучча с тобой? — Да, этот коротышка здесь, греет уши, — буркнул Дотторе, покосившись на заинтригованного уролога. — Отлично. Пусть побудет с тобой. Трубка издала короткий гудок, возвещая об отбое. Дотторе медленно опустил руку с ним, его лицо под маской было белее снега от сдерживаемой ярости. — Ну надо же, — протянул Скарамучча, чьи глаза сияли неподдельным восторгом от намечающегося скандала. — Наш гордый, неприступный Доктор наконец-то попался на крючок папарацци вместе со своим денежным мешком. Ну что, «голубчик», готов стать звездой светской хроники? -Ой нахуй надо. Я ради того чтобы брак заключить поехал аж в Фонтейн,но какая-то скотина все равно узнала! Блять Скарамучча это пиздец. Ни поссать ни посрать без камеры. -говорил Дотторе туша бычок об стены и беря в рот мятную жвачку. -Да ладно. Вспомни скандал когда аж сам магистр Мондштата спалился,что его "женушка" труп в морге вскрывает - напомнил Скара. Вечером сидя в кресле на балконе Дотторе пил вино подаренное мужу от кого-то из партии. Как же он устал на работу приходится ездить на затонированной машине. Домой к Скаре идти бессмысленно — там теперь постоянно витал этот его правильный и нежный Кадзуха со своими вежливыми разговорами и чаем из кленовых листьев, при котором даже материться было как-то неловко. А идти в бар... ну, после утреннего инцидента с фотографией соваться в питейные заведения было чистым самоубийством. Сам Панталоне тоже вымотался до предела. Придя домой полчаса назад после бесконечных разборок с редакторами газет и министерством, грозный Девятый Предвестник просто упал лицом в подушку прямо в одежде и мгновенно отключился. Дотторе тяжело вздохнул, глядя на падающий снег. «Все, что мне сейчас нужно, это чашка крепкого кофе, тишина и как можно меньше детей в моей жизни», — уныло подумал он. Вдруг тишину вечера бесцеремонно нарушил резкий, требовательный звон домашнего телефона. Дотторе раздраженно поморщился. Панталоне спал без задних ног, так что омеге пришлось подняться, войти в комнату и снять трубку дорогого латунного аппарата. — Да? — резко бросил он. — Если это из больницы, я...пошлю вас нахоен господин Адриан. — Зандик? Это ты, паршивец? — раздался на том конце провода дребезжащий, сухой и до боли знакомый голос. Дотторе замер. Кровь застыла в его жилах, а шрам на носу неприятно заныл. Это была его мать. Та самая женщина, которая прокляла его и рассекла ему лицо кинжалом много лет назад. — Откуда у тебя этот номер? — ледяным тоном процедил омега, чувствуя, как внутри закипает глухая, черная ярость. — О, мир тесен! Твое уродливое лицо теперь напечатано в утренних газетах даже у нас, в Сумеру! — злобно рассмеялась женщина. — Пишут, что ты устроился под боком у самого богатого человека Снежной. Живешь в роскоши, купаешься в море, пока твоя семья, твои братья и сестры голодают из-за кризиса! Ты обязан отправить нам денег, слышишь?! Отец болен, караваны разграблены пустынниками! Отправь нам сто тысяч моры, живо, иначе я расскажу всем репортерам, какой ты монстр и убийца на самом деле! Дотторе крепче сжал трубку, так что металл жалобно хрустнул. Его затрясло от отвращения и гнева. — Вы не получите от меня ни единой моры, — отчеканил он, переходя на ядовитый, зловещий шепот. — Вы вышвырнули меня на улицу, прокляли и лишили дома. Для меня вы все сдохли еще в тот день. И если ты еще раз... — Ах ты тварь! Грязный, неблагодарный омега! — завизжала трубка так громко, что ее голос эхом разнесся по тихой спальне. — Думаешь, поймал богатого альфу и стал неприкосновенным?! Да будь ты трижды проклят! И ты, и твое отродье! Если у тебя родится ребенок, пусть он родится мертвым, пусть он сгниет заживо, как сгнила та девка в джунглях по твоей вине! Я проклинаю всю твою кровь до седьмого колена!.. — Рот закрой, ничтожество! — рявкнул Дотторе во весь голос, срываясь на безумный крик словно этот ребёнок вообще существует даже в планах- — Еще одно слово о моих детях, и я лично приеду в Сумеру, чтобы анатомировать твой поганый язык без анестезии! Ты труп, слышишь меня?! Не смей звонить сюда! Он с силой швырнул трубку на рычаг, тяжело дыша. От Дотторе волной хлынул удушливый, горький запах полыни и паники — омежьи инстинкты взбунтовались, защищая мысли о маленьком тихом семейном счастье. Омега уткнулся лбом в холодную стену, сжимая кулаки до крови. Вдруг со спины его обняли теплые, сильные руки. Панталоне, разбуженный криком супруга, уже не спал. Он прижал дрожащего Дотторе к своей широкой груди, утыкаясь носом в его шею и выпуская плотный, успокаивающий аромат сандала. — Кто это был, солнце мое? — тихо, но с опасной, стальной хрипотой в голосе спросил Панталоне. Его фиолетовые глаза, обычно прикрытые стеклами очков, сейчас горели холодным, убийственным пламенем. Он слышал всё. И крики про «сто тысяч моры», и мерзкое проклятие в адрес их возможных детей. — Никто, — глухо соврал Дотторе, пытаясь взять себя в руки. — Просто призраки прошлого. — Призраки не умеют звонить по телефону, Зандик, — Панталоне нежно повернул его лицо к себе, целуя в багровую отметину на переносице. Его пальцы, украшенные тройным золотым кольцом, мягко огладили щеку мужа. — И они уж точно не имеют права угрожать моему мужу и проклинать моего гипотетического наследника. Делец мягко улыбнулся, но в этой улыбке сквозила такая леденящая бездна, перед которой бледнели любые монстры Бездны. — Иди отдохни, дорогой. Выпей еще вина. А я... сделаю один рабочий звонок. Нам нужно окончательно решить проблему с твоими родственниками. В Снежной очень суровые законы для тех, кто пытается шантажировать мою омегу. Панталоне мягко подтолкнул Дотторе обратно к балкону, а сам взял трубку телефона. Его голос, когда он вызывал начальника секретной службы Фатуи, был тихим, ровным и абсолютно беспощадным: — Коломбиночка душенька не могла бы ты мне помочь в одном маленьком дельце? Ах благодарю тебя моя голубушка при встрече расскажу детали. Ты же знаешь я никогда не остаюсь ни у кого долгу. Сбросив трубку Панталоне усмехнулся. Кто бы что не говорил ,но и его руки не чисты и ежели его мужу посмели угрожать что ж этот человек умрёт в муках в какой-нибудь канаве. Не стоит трогать его золотишко. ******* Дотторе шел по длинному, выложенному белоснежной плиткой коридору к кабинету главного врача. Шаги его тяжелых армейских ботинок гулко отдавались от стен. В голове роилась сотня мыслей, одна хуже другой. За последние недели жалоб на него вроде бы не поступало. Да, он по-прежнему доводил молодых мамаш до предынфарктного состояния своими резкими диагнозами, но лечил-то безупречно! Да и Скарамучча в своей урологии в последнее время вел себя относительно тихо (если не считать того случая, когда он заставил легионера извиняться перед уткой). Неужели всплыла та история с журналистами? Или, чего доброго, кто-то пронюхал про внезапное и бесследное исчезновение его сумерийской семейки в пустыне, к которому приложил руку его любящий супруг? Дотторе раздраженно дернул плечом, поправляя воротник халата, и без стука толкнул тяжелую дубовую дверь. Кабинет Адриана Крайва встретил его непривычным хаосом. На обычно безупречном кожаном диване лежал раскрытый дорогой кожаный чемодан, а сам главврач, насвистывая под нос какой-то легкомысленный фонтейнский мотивчик, укладывал туда наглаженные шелковые рубашки и папки с документами. — А, Зандик! Проходи, проходи, дорогой, — весело бросил Крайв, даже не оборачиваясь. — Я как раз тебя ждал. Дотторе остановился посреди кабинета, скрестив руки на груди и подозрительно прищурив алые глаза под маской. — Что происходит, Адриан? Ты решил спешно дезертировать из Снежной, пока нас всех не накрыло очередной проверкой из Министерства здравоохранения? Или мой муж наконец-то выкупил эту больницу и решил сделать из нее свой личный спа-салон? Крайв рассмеялся, аккуратно укладывая в чемодан флакон дорогого парфюма. — Если бы, Зандик, если бы. Всё гораздо прозаичнее. Я уезжаю. Ровно на месяц. В Фонтейн. Там мои внуки с которыми надо посидеть пока мой сын уехал на исследование. Я заслужил этот отпуск, видит Царица. Мои нервные клетки уже отказываются регенерировать в этом вечном холоде. — Рад за вас — ядовито процедил Дотторе. — Но я-то тут при чем? Мне нужно дописывать диссертацию, вести прием этих визжащих сумерийских... то есть, снежнянских отпрысков, а ты вызываешь меня, чтобы похвастаться своим чемоданом? Адриан наконец повернулся к нему, его лицо приняло непривычно серьезное и даже торжественное выражение. Он подошел к рабочему столу, взял со стопки бумаг тяжелую связку ключей и увесистую папку с гербовой печатью. — Я уезжаю на месяц, Зандик. И на этот месяц больнице нужен твердый, беспощадный и, желательно, гениальный руководитель, который не даст этому вертепу взлететь на воздух. Я подписал указ. Временно, на время моего отсутствия, исполняющим обязанности главного врача назначаешься ты. Дотторе замер. В его голове на секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина. — Что?.. — Ты, — улыбнулся Крайв, протягивая ему связку ключей, которые тихо звякнули в воздухе. — Ты теперь законный царь и бог этого медицинского учреждения. Все отделения, весь персонал, все закупки и, главное... все интерны теперь в твоем полном, безраздельном подчинении. Зандик медленно протянул руку и взял ключи. Холодный металл лег в его ладонь, и Дотторе почувствовал, как внутри него начинает медленно, но верно разгораться совершенно безумный, чистый восторг. Месяц. Целый месяц безраздельной власти. Он больше не обязан лично выслушивать жалобы мамаш — он может перенаправить их на любого другого врача! Он может лично утверждать бюджеты (Панталоне сойдет с ума от его запросов на новые лаборатории).А главное... интерны. Эти безмозглые, одноклеточные организмы, которые столько месяцев портили ему кровь. Теперь он может легально превратить их жизнь в филиал Бездны. И Скарамучча... О, как же приятно будет вызывать эту чихуахуа на ковер и устраивать ему разнос за каждую неправильно заполненную бумажку! На бледном лице Дотторе, прямо под багровым шрамом на переносице, расплылась хищная, зловещая и безумно счастливая ухмылка доктора. Тишина нового, просторного кабинета главного врача приятно убаюкивала. После бесконечной чехарды с отчетами отделений, разбором жалоб и утренней поркой интернов Дотторе почувствовал, как веки наливаются свинцом. Опершись локтями на массивный махагоновый стол и уронив голову на сложенные руки прямо поверх годового отчета по педиатрии, он незаметно для себя провалился в глубокий сон. И впервые за долгие годы его не встретили привычные кошмары. Не было ни криков Сохры, ни холодной стали маминого кинжала, ни удушливой паники темного шкафа. Дотторе открыл глаза и зажмурился от невероятно мягкого, теплого золотистого света. Он стоял посреди бескрайнего, холмистого поля, уходящего за горизонт. Под легким, ласковым ветром колыхалось море белоснежных сесилий и сумерийских роз. Воздух был чистым, сладким, пахнущим медом и весенней свежестью. Вокруг него медленно, словно в замедленной съемке, кружились крупные эфирные бабочки, оставляя в воздухе мерцающие бирюзовые и золотые искры. На его лице не было маски, а шрам на переносице больше не горел огнем. Вдруг откуда-то со стороны холма донесся тихий, заливистый детский смех. Чистый, звонкий, как колокольчик. Дотторе обернулся. Из высокой травы, путаясь в стеблях цветов, к нему бежал мальчик. Малыш выглядел чуть старше, уверенно держался на ножках, а на его пушистых темных кудрях красовался тот самый венок из сесилий, который ему когда-то подарил супруг во время поездки в Мондштат. Мальчик сиял от абсолютного, безмятежного счастья. — Папа! — звонко крикнул ребёнок, раскинув крошечные ручки. Дотторе почувствовал, как в груди защемило от такой пронзительной, острой нежности, что перехватило дыхание. Он упал на колени прямо в мягкую траву, ловя бегущего сына, и крепко, до дрожи прижал его к своему сердцу. Мальчик уткнулся теплым носиком в его шею, смешно щекоча кудряшками, и Дотторе впервые в жизни ощутил то, чего никогда не знал прежде — абсолютный, звенящий, монументальный покой. Время остановилось. Здесь никто не мог причинить им вреда. Здесь они были дома. Дотторе резко вздохнул и открыл глаза. Перед лицом был всё тот же отчет по педиатрии, слегка помятый его собственной щекой. В окно кабинета главного врача бился привычный серый снег Снежной. Омега медленно сел в кресле, прижимая ладонь к груди. Сердце билось ровно, но внутри до сих пор теплилось то самое невероятное, обволакивающее тепло из сна. Он невольно коснулся переносицы — шрам на месте, маска на месте. Это был всего лишь сон. Но почему же он казался таким реальным? Тихий стук фарфора заставил его вздрогнуть. В углу кабинета, на кожаном диванчике, скрестив ноги, вальяжно сидел Скарамучча. В его руках была изящная чашка, от которой поднимался ароматный пар дорогого черного чая. Рядом на столике дымился второй стакан, заботливо налитый для Дотторе. — Ну надо же, — ядовито, но на удивление тихо протянул уролог, отпивая из чашки. — Гроза интернов и исполняющий обязанности вседержителя нашей богадельни изволил почивать прямо на рабочем месте. Я уже хотел вызывать реанимацию, думал, тебя парализовало от вида цифр в бюджете на закупку клизм. Но ты улыбался во сне. Это было жутко, Зандик. Очень жутко. Дотторе не стал огрызаться. Он медленно поднялся, подошел к столику, взял свою чашку и сделал глубокий глоток. Горячий чай с лимоном немного вернул его к реальности. — Мне приснился сон, Скара, — негромко произнес Дотторе, глядя в темную глубину напитка. Скарамучча замер с чашкой у губ. Его фиолетовые глаза удивленно округлились. Он слишком хорошо знал историю друга и то, какими кошмарами тот обычно мучился по ночам, глуша их кальянами и настойками. — Сон? — переспросил Скарамучча, убирая привычную язвительность из голоса. — И... какой? Тебе наконец-то удалось изобрести сыворотку бессмертия из слез твоих практикантов? — Нет. Поле. Цветы. Очень много цветов, — Дотторе сел напротив него, уставившись в пространство. — И ребёнок. Он бежал ко мне, смеялся... На нем был венок. И мне впервые в жизни не было страшно. Понимаешь? Вообще. Никакого страха, никакой боли. Просто тепло. Скарамучча молчал довольно долго. Он медленно поставил чашку на блюдце, внимательно вглядываясь в бледное, непривычно расслабленное лицо Дотторе. В его взгляде проскользнула та самая редкая, «скарамуччья» глубина и понимание человека, который сам прошел через ад предательства и одиночества. — Это называется покой, придурок, — тихо, но уверенно произнес Скарамучча. — Твой измученный, параноидальный мозг, который ты годами насиловал формулами и страхом, наконец-то понял одну простую вещь. — Какую? — Дотторе поднял на него глаза. — То, что ты дома, — Скарамучча мягко улыбнулся, откидываясь на спинку дивана. — Твой ребенок жив, здоров и спит в теплой постели. У тебя есть альфа, который ради твоей безопасности перережет глотку любому, от уличного репортера до твоей сумасшедшей сумерийской семейки. И тебе больше не нужно каждую секунду ждать удара в спину. Ты заслужил этот сон, Зандик. Твой организм просто напоминает тебе, что ты всё еще живой человек, а не бездушный механизм из железа и пробирок. Дотторе усмехнулся, пряча лицо за чашкой чая, чтобы скрыть нахлынувшие эмоции. — Слишком ненаучное объяснение для лучшего уролога госпиталя. Где же твои термины про синаптические связи и разрядку коры головного мозга? — Оставь науку для своих одноклеточных интернов, — фыркнул Скарамучча, возвращая своему лицу привычное вредное выражение. — А сейчас допивай свой чай, господин главный врач. У нас там в приемном покое опять какая-то мамочка бьется в истерике, утверждая, что у ее ребенка «аллергия на воздух Снежной». Иди, покажи ей свой лучший педиатрический оскал. Дотторе кивнул, чувствуя, как в груди потеплело. Возможно, он бы хотел стать мамой, родить от Панталона, чтобы тот прикасался к животу и заботился о нем. Вечером, сидя на диване, омега укутался в плед мужа и ждал того с работы. Тест, купленный в аптеке, показывал две полоски. Когда Панталоне наконец вошёл в гостиную, снимая перчатки и расправляя плечи после долгого дня, Дотторе молча протянул ему заветную полоску. Взгляд дельца замер, трость едва не выскользнула из пальцев. — Это... ты уверен? — голос Панталона, обычно расчётливый и холодный, дрогнул. — Уверен, — Дотторе усмехнулся, пряча ладонь под плед, где лежала на ещё плоском животе. — Надеюсь, ты не передумал насчёт «заботиться»? Вместо ответа Панталоне опустился на колени перед диваном и осторожно, словно боясь сломать самое хрупкое сокровище, прижался губами к животу омеги. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал он. Панталоне осторожно провёл ладонью по животу Дотторе поверх пледа, словно проверяя, не обманывают ли его ощущения. — Теперь никаких опытов, никаких рискованных экспериментов, — строго произнёс он, поднимая взгляд. В его глазах горело что-то первобытное, собственническое. — Я выделю тебе лучших врачей. Ты будешь под круглосуточным наблюдением. Дотторе фыркнул, хотя внутри всё трепетало от такого напора. — Я сам врач. И не собираюсь превращаться в хрустальную вазу. — А я не собираюсь рисковать ни тобой, ни ребёнком, — Панталоне поднялся и сел рядом, притягивая омегу к себе так, чтобы тот устроился у него на груди. — Моя кровь. Мой наследник. Я имею право быть параноиком. Он укутал Дотторе в плед плотнее, затем взял его ладонь и поцеловал запястье, где тонкая кожа хранила запах их брачных уз. — Завтра же куплю дом побольше. С садом. Детская будет выходить на солнечную сторону. — Ты уже распланировал нашу жизнь до самой пенсии? — усмехнулся Дотторе, но щёки его предательски покраснели. — До самой смерти, любовь моя, — спокойно ответил Панталоне. — И даже дольше. Он накрыл своей рукой живот Дотторе, поверх одеяла, и оба замерли в тишине, слушая, как бьются их сердца в унисон — два, а теперь уже почти три. Зандик улыбается аккуратно гладя супруга по голове. Это ли не счастье чувствовать что его муж любит его ?