Счастье цвета апельсина

      Светлячок улетел не сразу. Будто о чём-то вспомнив, он внезапно расправил крылья и в следующее мгновение мелькнул над перилами и растворился в густом мраке. Словно пытаясь нагнать упущенное время, начал спешно вычерчивать дугу возле башни. А дождавшись, когда полоска света растворится в ветре, улетел на восток.       Светлячок исчез, но во мне ещё долго жила дуга его света. В толще мрака едва заметное бледное мерцание мельтешило, словно заблудшая душа.       Я несколько раз протянул руку во тьму, но ни к чему не смог прикоснуться. До тусклого мерцания пальцы не доставали самую малость.       В середине июля солнце печёт так неистово, что в носу щиплет и веки от горечи пота слезятся. О, благословенное лето! Домовцы — и стар, и млад — вожделели этот кусочек отдыха девять невероятно долгих месяцев, они смотрели на него как на возможность объять окружающее пространство глазами простых неполовозрелых расчёсочников, как на секундную передышку перед решающим броском до финишной ленты, как на глоток воздуха… перед грозой.       Вне Дома и при естественном освещении вожак Второй кажется неожиданно лимонным. Лимонный Рыжий. От этой крамольной мыслишки, юркнувшей в сознание, Светлячок коротко хихикает в кулак. — Искришь так, будто хранишь важную-преважную тайну. Не поделишься, Звёздочка? — под выгоревшими ресницами предстает образ худого, пока ещё неестественно-бледного парня с режущей, по-крысьи клыкастой улыбкой и самыми привлекательными на свете глазами.       Вульгарная роза на впалой щеке, очки, прикид, статус — все это вторично для неё.       «Звёздочка». Как тянуще-сладко и тревожно откликалось на единственное нешутливое, доброе прозвище её сердце. Без слов понятно: Светлячок была продолжительно, безнадежно и без всякой взаимности влюблена в вожака Крыс. Их разделяли два года и пуленепробиваемый купол с кричащей надписью «не твой», о который бесполезно было ломать копья. Предпочтя игнорировать дельные советы более зрелых девчонок, подмечавших любой её вздох или неосторожный взгляд, она видела в Рыжем то яркое и болезненно-правдивое, чего, как ей хотелось думать, не замечают другие.       Спирохета, исторгая перегар и горько-лиричное понимание жизни в осоловелых глазах, твердила, что та приписывает рыжему лидеру качества, которых он отродясь не имел. «Да повзрослей же ты хотя бы к выпуску, простодырая! Нашла себе принца — взгляните только. Ей бы к щелкунчикам присмотреться, а она от крысиного короля не отлипает», — и пусть словечек она отсыпала еще много и не только из разряда печатных, но не от злобы. Просто есть такие тупиковые ветви — в никуда.       Но Светлячок готова была стерпеть и осуждающие лекции, и разнокалиберные подколы, и усмешки противных мальчишек, пускающих сплетни не хуже языкастых девчонок, пока неподалеку находилась её личная тайна, самая настоящая отдушина после непростой жизни в Наружности, её… — Тайна цвета апельсина, — чётко проговаривает она, выдерживая внимательный взгляд.       Сердце ухает вниз, а под долговязые ноги бросается выкидыш девчачьей гордости. Губы парня размыкаются, но он не издает ни звука, только выпускает наружу спокойную, уже не звериную, мягкую, насколько это возможно, улыбку, тут же скрывающуюся в дыму выкуриваемой сигареты.       И девчонке хочется верить, что она что-то да значит…       Садясь в автобус, он в последний раз оглядывается на место, в котором прошла — ни больше ни меньше — целая жизнь, а может, и две, пока не замечает одинокую душу. Она стоит у сетчатого забора подобно одному из голодных, брошенных псов Горбача; позади скрывается кровавое отверстие заходящего солнца, но её силуэт всё равно нечёток, словно мираж в жаркой пустыне. Девушка выглядит ненастоящей: куцей аппликацией, рябью на экране, издевательской проекцией, битым бутылочным стеклом.       Грудь изнутри кто-то неистово полосует когтями, напоминая о близящемся финале. Рыжему хочется окликнуть одинокую фигурку, позвать с собой, но, к собственному омерзению, вместо этого он плотнее прижимает оправу очков к лицу и с размаху плюхается на пассажирское кресло. Облупленная дверь, сопровождаемая тоскливым скрипом, закрывается, а язык уже-не-лидера Второй печёт незнакомо, и ком в горле не желает рассасываться. Тогда он чуть кивает водителю, и автобус трогается, оставляя одно сидение с подпрыгивающим на каждой кочке томиком Мураками свободным.       Он ведь всё знал, всё видел.       В заляпанном зеркале заднего вида чёрная точка стремительно уменьшается. Всего лишь очередной оставленный на пороге Дома, не успевший ни взрастить крылья и вылететь из него, ни зацепиться за его корни.       Рыжий не думал о ней всерьез, так же как и не предполагал, что их общение продлится настолько долго. Первая встреча получилась скомканной: Акула подгонял Ящиков — те, с самым отсутствующим выражением на постных лицах, тащили чемодан и тюки совсем неподходящей по возрасту девчонки.       После предыдущего выпуска детей практически перестали набирать. Этот год у Дома должен стать последним, и для взрослых его обитателей секрета в том не было. Но внезапно посреди зимы в разгар учёбы директор решает взять — шутка ли — девчонку, которой и выпускаться-то ещё рано. Какой в этом смысл? Что руководило этим непрошибаемым капитаном «Мести королевы Анны»?       Может, надавила родня? Да и персоналу прилично платили, чтобы не задавали лишних вопросов. А Акула очень любил деньги, особенно когда в ближайшем будущем перспектив по ним не предвиделось.       Потерянная в своих мыслях новенькая плелась за этой похоронно-торжественной процессией, не поднимая глаз и не замечая ничего вокруг.       Возможно, если бы она была более внимательной и усердной, то могла лучше запоминать материал на уроках, и формулы с многогранниками не разбегались в ее голове, как испуганные блохи, а в результате и промежуточные экзамены убереглись от катастрофы. Отец тогда здорово разозлился, он не верил её «отговоркам» о дислексии (дисперсии-дифракции-дизъюнкции?) — ему оказалось по барабану, как называлась эта болячка в голове дочери, — и панических атаках. О последних, ради собственной же безопасности, лучше и вовсе было не заикаться.       Он принялся обвинять дочь в лени и безалаберности, в инфантильности и ещё Бог знает в чем. Мол, в её возрасте подростки становятся страшно распущенными, повернутыми на внимании противоположного пола, и она, «маленькая шлюха», ничуть не лучше. Но если уж она больна, то в сумасшедшем доме ей самое место. Конечно, душа девочки саднила от таких жестоких слов, но отец ни разу в её глазах не поднимался выше уровня приземлённого ПРИП-а, на первых порах, однако, всё же стараясь следовать родительскому долгу и проявлять хоть какую-то базовую заботу о дочери. С уходом матери и встречей новой пассии он растерял и это. Тогда-ещё-не Светлячок осталась совершенно одна. И здесь, в этих стенах, среди таких же брошенных проблемных детей жизнь ей сулила справить по себе панихиду самостоятельно. Может, хотя бы постараться провести её с размахом? — Хэй, осторожнее!       То, что она приняла за одну из досок, прислонённых безобразной грудой к стене, отделилось от остальных и повернулось на свет. Мальчик?       В широко распахнувшиеся от неожиданности глаза ударяется апельсин. Апельсины посреди зимы? Сладко-горько. Эти волосы… Казалось, от них исходят волны, наполняющие каждую деталь коридора штрихами, обличая пунктир в линии — ломанные, плавные, с завитками и секретами, сплошь увязающие в знаках, вопросительных и восклицательных, — и здание, до того серое и неприветливое, обретает цвета, смысл и делает при ней/с ней первый вдох, становясь Домом. Не самонадеянно ли? Не наивно? Один лишь только взгляд, одно слово… — Я… Прости…те, — спохватывается она, от головы до пят покрываясь мурашками. Она ошалело пятится назад, замечая растёкшуюся под ногами грязно-серую талую лужу. Проклятье! Ну вот, теперь наверняка подумает, что она неловкая, неаккуратная — в последней школе любили подмечать каждый твой косяк…       «Апельсиновый мальчишка» не смотрит на лужу, на пол и вообще куда-то ниже её глаз, он только шире улыбается, прогоняя зарождающиеся в ее сердце ростки смущения. — Держи голову вверх, новичок, — и как бы в подтверждение своих слов утыкается в щербатое полотнище потолка, — иначе пропустишь уймищу всего интересного.       И в самом деле, повторив его движение, тогда ещё девочка с именем, видит полустёртое изображение солнца, нескладный стих, который после первого же прочтения прочно зависает в памяти, и рецепт гуляша из ежа. О последнем хочется расспросить подробнее, но нового знакомого и след простыл. А тепло осталось. Чужеродное, до сих пор незнакомое.       Светлячок нетерпеливо сжимает подоконник, пересчитывая сухими ладонями занозы. В комнате Крыс душно и грязно во всех смыслах — свет еле проникает через заляпанные не пойми чем оконные стекла — и она нетерпеливо оборачивается, отталкивая от себя рамы, чтобы хоть немного спасти положение.       Свежий воздух мгновенно даёт волю мыслям. — И всё же я не понимаю… Нет, я решительно не понимаю тебя! — раздраженно звенит фальцетом она, отбирая у растянувшегося на матрасе вожака Крыс лезвие и безразлично выбрасывая его во двор, к остальным «собратьям».       Рыжий притворно тяжело вздыхает: — Мелочь, будь паинькой, не порти добро. У нас тут вроде как коммунизм — всё общее, а с меня ребятки потом ещё и спросят: мол, куда заныкал новую партию. Летунов же дважды не допросишься — регламент, мать его.       Но девочка не отступает: — Обойдётесь пупыркой или ещё чем менее травмоопасным. Ты мне про Рыжую ответь. Сколько собираешься тут страдать и убиваться по ней? Ведь в упор она того не замечает. — Ничего не поделать, она из тех, кто с лица думы не читает, — обречённо тянет в рифму он. — А должна? — Светлячок выгибает бровь. — Ты ведь ведёшь себя как придурок, молчаливый и влюблённый под завязочку. Уж разберись, чего хочешь: строить из себя обречённого воздыхателя или рискнуть добрым именем и заполучить рыбу своей мечты.       Но вожак ожидаемо, как и двадцать пять раз до этого, отмахивается от её слов, словно от очередной противной пилюли, которыми в «Неделю профилактики» пичкают трижды в сутки, и поворачивается лицом к стене, давая ясно понять, что разговор окончен. — Будто что-то понимаешь в любви — слушать смешно. Не доросла пока. И вообще, не лезь ты в это, сам справлюсь как-нибудь, без правозащитников.       Справится он, как же. Так и будет тут валяться, глаза мозолить, вызывая у состайников всё новые и новые вспышки психоза. Кто бы мог подумать, что Крысы в делах сердечных наделены такой чувствительностью? Или это продолжается настолько долго, что и камень вода точит? — Неужели она того стоит? — звучит помимо воли несколько отчаянно, что не может остаться незаметным для лежащего парня.       Он поворачивает голову в её сторону, смотрит внимательно, будто впервые замечая, и вкрадчиво — так, чтоб даже сомнений не возникло — произносит: — Стоит.       Светлячок оседает на подоконник, обречённо складывая руки и трепетно разглаживая покоцанные крылья на коленях.       Она наивно полагала, что её так и неокуклившееся признание целиком и полностью зависит от момента «созревания» Рыжего. Если бы тот выложил три волшебных слова её соседке по комнате (или сколько он там планировал, в своей поэме), и Чайка Джонатан его бесповоротно отвергла, то у неё бы появился шанс. Шанс, который можно было бы грамотно использовать, как только у него затянулась сердечная рана. Она не обманывает себя, будто когда-нибудь перестанет быть второй. Светлячок бы выждала, вытерпела, выстрадала свой шанс на призрачное счастье. Если же чувства друзей взаимны, то она спокойно упорхнёт на задний план и не станет отсвечивать среди остальных приятелей вожака Второй. А теперь выходит, что и пытаться ожидать вступления не стоит. Тогда что же ей делать? Ждать выпуска? Сердце ухнуло в желудок. А потом?       Ночь — время, когда границы между Изнанкой, Домом и Каймой неизбежно истончаются. Этот короткий период ныне живым лучше пережидать в комнатах среди своих стай, там, где длинные голодные тени не извергнут из себя призраков прошлого, отчаянно жаждущих занять твоё место.       Но помимо опасности эти часы несут особую силу. Силу, превращающую слова в проклятия, а надписи из легковесных — в остервенелые: Рыжий-Рыжая! Мы были с тобой, будто брат и сестра. Маски сброшены — ты полюбил меня, я полюбила тебя. Рыжий-Рыжая! Мы коротали вечера в темени палаты, в дьявольщине карт. Обнажив по пояс чувства, нас охватывал азарт. Рыжий-Рыжая! Наша перекличка схожа с первородным заклинанием. Свились и срослись под порогом Дома, наплевав на правила.       И только спешно удаляющийся топот босых ног отрезвляет от совершённого.       Пол-Кофейника недобро косится на светлую макушку, когда ей приспичивает попросить у Кролика «Напиток храбрости». К злословию она привыкла, можно сказать, намеренно его вызывала, но отступать не позволяет природное упрямство и тупость — про последнее ей также подсказывают «любезные» наблюдатели.       Но вот когда ощетинившийся, опасливо-презрительно подёргивающий верхней губой бармен открывает рот, чтобы отказать, да так, чтобы духа светлячкового тут не было, на столешницу опускается тяжёлая ладонь Хохотуна. Он залихватски подмигивает ей одним целым глазом и, будто бы играючи проведя языком по линии клинка своего ножа-бабочки, убедительно просит не затягивать с заказом для юной леди. Придирчиво рассмотрев протянутый одним из самых не-пойми-кого-сегодня-порежет Крыс отпускной рецепт, Кролик принимается за смешивание забористого коктейля, лицо его при этом ахово пылает.       Светлячок вымученно улыбается — не от доброты столь широкий жест. Она, словно комичный персонаж в кукольном театре, призвана веселить честную публику. Ей кажется, что теперь даже физиономии ранее занимавшихся своими делами псов, не высказывающих заинтересованности в её нахождении здесь, оскалившись насмешливыми пастями, обращены к ней и кружке с мутно-жёлтой жижей в подрагивающих пальцах.       Тем не менее, опрокинув в себя не меньше трёх четвертей выбивающего слёзы пойла, она встаёт из-за стойки и уверенной походкой, не иначе как из-за выброса адреналина, следует к выходу. Уродливые хищные взгляды стремятся за ней, колют спину тысячами спиц. Её выдержки хватает ровно до поворота, а потом Светлячка сгибает в ближайший горшок обожаемого Душенькой фикуса. Следом бегут слёзы, но вызваны они отнюдь не рвотным позывом.       Рыжую она уважала и любила не меньше лидера Второй, пусть и немного в другом качестве. Чайка Джонатан была ей старшей сестрой, о которой она иногда позволяла себе мечтать, трясясь от рисующих воображением кошмаров, притаившихся голодной рванью мглы за оконцем осиротевшей комнатки. Отец был не в состоянии её утешить, а больше пойти было не к кому. У неё не имелось ни сестер, ни братьев, ни кузин, ни друзей, ни даже эмпатичных соседей. А так хотелось, порой, забраться к старшим на колени и выплакать все-все страхи и обиды, чтобы те могли уступить место робкой надежде на будущее. Но Светлячок и здесь не была одинока в своих желаниях — для Рыжей, по своей природе не умеющей ставить кого-то выше, она тоже не была особенной. Но это ничего: пока веснушчатая соседка находилась рядом, вселяя в неё уверенность и желание бороться за своё место под солнцем.       Вот так, если вкратце, она и получила своих псевдосестру и псевдодруга — Рыжую и Рыжего. С первой всё было понятно, но при чём тут это сложное «псевдодруг»? Да потому что, получи обожаемый «апельсиновый» мальчик доступ к её охреневшей от лжи и далеко идущих планов черепной коробке, он её даже косым презрительным взглядом не окинет — просто проигнорирует, будто нет девушки на свете. А этого Светлячок думает, что не выдержит: больно слаба. И боится сгореть в двух пожарах своего притворства.       О чем думает человек, зажатый меж двух сторон одной стихии?       Светлячок бродит по петляющим и множащимся втрое, после того как на них вступишь, коридорам до поздней ночи, когда ветви и корни немыслимо прибавляют в росте и всё тянутся, тянутся вслед за сизыми силуэтами заваленных шкафов, покарябанных парт, дряхлой тучной мебели и её одинокой боящейся света «близняшкой», отбрасываемой в противоположной от бедного освещения стороне.       Натруженные ноги и холодное прелое дыхание Леса не помогли прояснить мысли. Алкоголь выветрился, но горечь покидать отравленное сознание девушки не собиралась. Наконец, решив попробовать поискать ответ в свежих надписях на стенах, она углубляется дальше, под затянутый мхом угол. Её усталый взгляд то скользит, то прыгает, то ковыляет от записи к записи, пока за левым плечом, совсем рядом, не слышится треск.       В груди холодеет, она не может сделать и вдоха, пока с другой стороны от шума не выплывает бледное как мел лицо Рыжего. Она не успевает ни испугаться тому, что за спиной хозяйничает кто-то или что-то, ни обрадоваться тому, что оказалась в такой ситуации не одна. Парень подносит палец к губам, а второй рукой резко дергает её на себя, в объятия чернильной тьмы, ноги её устойчиво располагаются аккурат на его заношенных кедах, а сама она оказывается опутана знакомыми пахнущими лекарствами (он всегда пах ими, как бы сильно не курил, не брызгался дешёвым и оттого отталкивающим одеколоном и не игнорировал правила гигиены) руками. Лицо её оказывается вжатым в его грудь, и только тогда Светлячок ощущает, как мелкая дрожь неистово колотит худое мальчишеское тело. Совсем рядом с ними проходят двое: они будто принюхиваются, шаркая ботинками так, как скребут землю оголодавшие звери, учуяв дичь; преследователи глубоко и натужно сопят и все вглядываются во тьму — ей чудится, что в то самое место, где находятся они.       Она не видит, кто это, но неистово молит Бога, чтобы её ходящее ходуном сердце не выдало их местоположение. Почему-то она уверена, что это не дружеская игра в прятки и не то, что может окончиться товарищеской потасовкой.       Вожак машинально сильнее стискивает подругу в каменных объятиях, но, поняв, как она напрягается, изо всех сил стараясь сдержать болезненный стон, ослабляет хватку и, извиняясь, поглаживает её по плечу.       Он, сам того не замечая, латал её душевные дыры. Каждый со стороны кажущийся мизерный жест или доброе слово возносили её на Олимп. И было страшно от этой непонятной берущейся из ниоткуда власти, схлопывающей волю. Ей в своё время никто не объяснял, что со всем этим делать. Разве не опасно такое влияние от простейших действий на сознание? Светлячок надеялась, что в ответ хоть чем-то отплачивала. Поддержкой? Советом? Умением выслушать? Но, конечно, как и в прошлом доме, толку от неё было чуть. Единственное, что бы по-настоящему осчастливило Рыжего, — это откровение с Рыжей.       Но такого уже не могло допустить её истосковавшееся по заботе сердце.       Её тошнило от себя, но почему, почему, почему же она не заслужила хоть каплю счастья?       Говорят, настоящая любовь способна на большие жертвы. Но что у неё было, чем она могла пожертвовать ради него? Кроме горьких воспоминаний и себя самой у неё ничего не теплилось за душой. Чувства к Рыжему оставались её самым главным сокровищем. И все же…       В тот вечер преследователи проходят мимо. А Светлячок доверчиво, до сбитых ног бежит вслед за не рискующим оглянуться на несостоявшихся убийц парнем, утягивающим её в неведомые дебри мрака, ветки перед ним расступаются, как перед долгожданным гостем. Это тянется с бесконечность, но даже такая изнуряющая прогулка вызывает в девчачьей душе совершенно неподходящие в данной ситуации всполохи тепла.       Когда он наконец поворачивается, она немеет и, забываясь во сне и хмари Леса, протягивает руку вперёд, желая убедиться, что глаза, подёрнутые пеленой недавнего похмелья и ужаса, её не обманывают; крохотные пальцы почти интимно касаются тонкой переносицы, тёплой, покрытой испариной. Серые, в хаотичную крапинку глаза встречаются с испуганными карими.       «Ты без очков», — как бы молвит девичье лицо.       Напряжение между ними крошится, как вздувшаяся штукатурка. И что-то подсказывает светловолосой, что давление у неё тоже не «космическое».       Вожак Второй не отрывает от неё взгляда, будто поднял на поверхность что-то страшное и уязвимое, чего она — нет — всё человечество, ни один из миров, ни одно из существующих измерений не должны были узреть. Почему именно сегодня они оказались в одном месте и в одно время, почему с ней? Почему в целости и так далеко от своих стай, за связь с которыми держались, как за спасательные круги?       И Рыжий определенно не соображает, когда, в секунду преодолев разделяющее их расстояние, сминает её губы своими.       Светлячок списала этот эпизод на уязвимость, стрессовый момент. Ничего не было и не могло быть. Зато этот внезапный порыв придал ей смелости в другом.       Набрав воздуха в грудь, она подавляет неровный стук сердца, приказывая ему сию секунду замолкнуть, и решительно открывает дверь. — Рыжий хочет тебя видеть!       Он наверняка ее об этом не просил — нет, он уверен, что точно ничего такого не говорил — Рыжий просто-напросто считал себя не из того теста: легче прикинуться братом, чем дать волю своему «я», по которому ядом бежит желание обладать. Но, быть может, нет в этом ничего дурного? Кто сказал, что такая иррациональная зависимость, доводящая до желания сгореть в одночасье, — ошибочная установка?       Рыжая не скрывает удивления, но послушно поднимается, отряхивая капри от приставших засаленных карт, шепчет Русалке, которой до того заплетала волосы, что закончит чуть позже, и не спеша проходит мимо подозрительно спокойно смотрящей себе под ноги блондинки.       «Я поступила правильно, я не могла иначе».       Не конечности, ставшие чужеродными, деревянными, несли её, а упрямство. Может, в том чудном суррогате реально плескалась магия, или с её стеснительности слетел предохранитель, только Светлячок второй раз за день внаглую толкает дверь учебного класса, за которой слышен свист, шуршание старческого голоса да позвякивание невидимых ключей от незримых дверей. — Я знаю, что у тебя можно попросить одно чудо перед выпуском, — начинает она без прелюдий. Зачем? Так она его только сильнее разозлит.       Первое время по пути сюда ей думалось попроситься на следующий круг — прожить, прочувствовать его от начала и до конца, влюбить в себя Смерть, Рыжего или того парня, чьи глаза не покидают её даже в кошмарах. Но потом пришло прогорклое, как пепел желания на дне бокала шампанского, осознание того, что рыжий парень на следующем круге уже не будет её Рыжим. Тем самым, от мыслей к которому ей светит тяжелая аритмия, и связь с его подругой детства, чересчур вязкая и приторная, не исчезнет ни на одном из кругов. И, в конце концов, будет ещё более провальной затеей пользоваться его незнанием, будто нарушать что-то устоявшееся, каноничное своей непритязательной переменной.       Табаки — или уже нет? — смотрит чересчур долго, устало, не психуя и не желая разорвать барабанные перепонки своим скулежом. Он перемалывает её изображение, её полный мольбы голос и дрожь в нечто, только ему понятное и достойное оценки.       Лохматые кудри качаются из стороны в сторону, заставляя Светлячка закусить губу от обиды. — Детка, тебе не найти утешения в моих дарах. — Но так нельзя, не получится! Я хочу, — она хватается за расшитую бисером жилетку на его груди, чем вызывает в Хранителе неистовое шипение, и сжимает разноцветную пряжу до хруста костяшек, — хочу заглушить эту боль. Они, наверное, уже поговорили, а может, даже целуются, а мо-ж-жет..! — ей хочется взвыть и сбежать досрочно хоть в Лес, хоть на край света, хоть к чертовой бабушке. Но голос подводит, поэтому заканчивает она тихой-тихой мантрой. — Забери… Забери, забери их все… Эти грёбанные чувства… Они н-не подчиняются… П-пожалуйста. — Зачем? — слишком резко и недовольно взвизгивает он. Ему не нравятся плаксивые девчонки. Такие рыдают на шее у праведников или харизматичных негодяев — не ему точно выступать в роли героя-утешителя и подносить чистый платок с вензелями.       Светлячку не до стыда и правил хорошего тона, когда на горизонте маячит ни разу не надуманная реальность. — Как это зачем? — чуть не задыхается она — Неужели тебя никто не заставлял страдать, не растаптывал твои чувства, не переводил тебя в шутку, не ставил под угрозу твоё существование своей отстранённостью?       Его длинные, цепкие пальцы любовно поглаживают округлый серебряный колокольчик. Но чувство заземлённости восстановлено, и он не позволит расчувствовавшемуся ребенку его пошатнуть дважды. — Еще как. Вот поэтому и не могу понять. Ты все ещё дышишь и имеешь возможность чувствовать. И хочешь, чтобы этот дар я забрал у тебя? — уже совсем недружелюбно интересуется Хранитель.       Так он сказал тогда. А она и вправду задумалась. В итоге, блондинка приняла две вещи: свои чувства к Рыжему и любовь Рыжего к Рыжей. Может ли она признаться, что сделала все, что могла, чтобы не подвести своих друзей?       Но вот теперь, стоя на краю мира в буквальном смысле, Светлячок ждет неминуемого рассвета. Какой бы Длинной ночь не была, а только спасения за ней нет. Всех своих друзей, свою новообретенную семью она отпустила с, на удивление, легким сердцем. Она их больше не увидит, ни-ко-го. И сама уходит из этого мира — как и пришла — ни с чем.       Не в силах смотреть вслед уезжающему автобусу со своей яркой мечтой, Светлячок поворачивается навстречу закату. Это конец. Будет ли обещанное перерождение? Из неуклюжего невзрачного насекомого в девушку, что проживет обыденную, ничем непримечательную жизнь в застенках чуждого дома. Кулаки сжимаются в бессильной ярости к своей судьбе.       Интересно, бывают ли Светлячки утром? Или им, подобно вампирам, суждено влачить своё существование во мраке среди морока прошлого и несбывшихся сценариев будущего?       Но ей не уготовано проверить свои догадки.       Ноги слишком легко отрываются от земли, макушка утыкается во что-то мокрое, теплое, человечное, без примести зеленого стекла.       И тихий надрывный шёпот расправляет её крылья: — Я пришёл на твой свет.