Cesta.

Потолок над ней обитал серым, бетонным, покрытым мелкими трещинами и серо-зелёной прослойкой патины. Скрипящая, многолетняя кровать стояла, брошенная и покинутая хозяйкой ещё два-три часа назад. Одеяло на ней, наволочка подушки, даже сама простынь — всё пропахло едкими непримечательными духами, мёртвой кожей, как у белья, которое не стирали несколько недель, слезами и телесной мокроты на самом краю пледа, а также его вонью на пододеяльнике. Простынь была загрязнена землёй из опрокинутого стакана с посаженным помидором, который кто-то нечаянно уронил прошлым вечером. А выцветшая, розовая, длинная футболка была оставлена на диванчике — грязноватом, вновь успевшем впитать в себя многое, но таком родном. Ещё одно утро, которое приобретало один и тот же пейзаж. И обязательно с неприятно выглядящей постелью. Ульяна встала перед зеркалом, несколько раз перемыв свои глазные вишенки перед этим. Тело отзывалось идиотской болью, хотя и пребывала она уже достаточно давно. Но, всё равно, продолжало проступать и отзываться в некоторых частях тела, чаще всего — пробегала томным звоном в голове. Круглая синева под глазами, несмытый тональный крем, которым был покрыт её кремовый круглолицый лик в прошлый раз, земля под ногтями, длинные палковидные ресницы, блестящие волосы, опушенные высохшим репеем... это было присвоено ей. «Это» — вышито на мягкой выстиранной тряпичной кукле, чьи нити вырвать и перебрать было невозможно. Поэтому Ульяна довольствовалась тем, что есть. И... это было довольно даже неплохо. Если бы не странноватые предложения Симы поправить чёлку и сделать её похожей на листья веника. Да, образ Симы выжигал на нервах ещё как... в основном тогда, когда та судила её кислую карточку. Она столько лет мнила её той, кто способен предать, той, чей отказ был отвержением — почти целый год, да и сейчас тоже, только по-другому. Хотя всего того не виднелось на каменной дорожке. Порой Ульяне хотелось сбежать из её компании куда подальше. Хотелось никогда не видеть её розово-красные цвета и банты, её улыбки, насмешки, голоса, упрёки, и предложения вернуться, чтобы продолжить заливать свои концы химозной блевотней. Ядзя светила по ней, обволакивала воском и говорила об очередной вине. Ульяна верила, закрывала лицо руками, кричала и убегала. И куда же она смогла убежать? Никуда. Сима всегда добирается до неё. От её напрягающего присутствия спрятаться было нельзя. Ульяна снова думала. Она прокручивала их общий диалог в голове все три часа после отбоя, и ещё три часа, когда уже ступала по домашнему полу. Она не могла отпустить это. Сима вырисовывалась везде и всегда. Даже сейчас, в выходной день, когда она должна провести время с Шёлком. Кровать после её ухода так и оставалась нетронутой. Никто туда не приходил, никто не поправлял. Сегодня дома не было никого. А Шёлк говорила ей, что кровать перед другими должна быть всегда заправлена. Иначе она расстроится, иначе разочаруется. Ульяна всё понимала. И она стыдилась за свою некрасивую суть. — Несть ти оправдания, žádná výmluva! — Вина́ ли моя́, егда́ вси́ смуще́ни? Вопрос висел, нарастал-нарастал, но не получал ответа. Зато всегда оказывался причиной для того, чтобы закупорить желудок свежей чичей. И не менее причиной для того, чтобы расшевелить и так без конца активную слизкую «ŠNEK» внутри. Прямо там, под ребром, под тонной слепившихся органов, по которым Ульяна и значится падшей уже как года три-четыре. Тело помнит всё, оно запомнит всё всегда. И аккуратно уложит в подпитку живности, обитающей в селезёнке. Ничего не поделаешь с этой своей улиточной ущербностью. Впрочем, едкий запах так и не уходил, а одеяло, простынь, всё бельё было перевернуто вверх дном. Один бес знает, что происходило прошедшей ночью на этой самой кровати. Ульяна давно сорвала иргу, но насколько сильно? И терпеть это приходилось невинному пледу. Это нормально. Это порядок. Но явно не тот, который можно было бы без сомнений выставлять на свет. Пока ирга не шелестела при взгляде на высокого, худощавого Клука, пока она не дошла до грани дозволенного — всё оставалось в тайнике. В том самом домике на верху у улитки, на теле которой и прорастает ещё пока неизведанный куст ирги. Куст растёт, а суть в ракушке. Ульяна пока только красит губы яркой маминой помадой, неумело размазывая её по кончикам. Всё прибывает так. И будет так ещё несколько лет до целого числа «восемнадцать». Ульяна допила всё настоявшиеся чаи, крепко-накрепко закатала язык с ротовой полостью ягодой черёмухи, доела безжизненный плод с куста малины, и отправилась полоть земляные грядки, чтобы руки снова окутались в грязи, но чтобы то послужило оправданием перед Шёлкопрядом. Та шёлк всё плетёт-плетёт, Ульяна скоро тоже будет плести. А пока — копает землю, хоть летом. Всё, лишь бы она не понавешала на неё ярлыков токсичности, как это делала и Сима. Но причины для ярлыков всё равно всегда находились. Это то, что напоминало ей вкус сырой картошки. В том запущенном гараже. И вот, она снова здесь. В этом бескрайнем тёмном месте, на фоне дорожек от восковых слёз, мрачных табачных оттенков. Когда Ульяна вглядывалась в те отливы, она видела в них себя — свои очертания, свою застывшую фигуру, голова которой истекает некогда пылающим монтанном, а теперь тлеет и разливается по лицу, и сползающая по пустоте глазная оболочка, стекающая в виде жёлтых капель вниз. Она не говорит больше ничего — она просто истекает, как долговременная изнурённая свеча. За оболочкой — сплошная чернота. Там пусто, тихо, убито. Ничего нет. Ульяна наступает по дорожке из необработанного булыжника, на котором прорасли все собственности: даже почти мёртвые тела мотыльков, которых хотелось бы обнять, согреть, сохранить. Снизу — поляны из цветов. Одни — светлые, почти прозрачные, как слёзы, которые не успевают спасть. Другие — высокие, тёмные, плюющиеся ядом. Белины цветут больше, чем Вечерницы — видно, потому что Ульяна как никто знает свою землю, своё ядро и свою лаву, а не кто-то другой. Вечерницы цветут не для неё — она даже не знает, как они называются, как и не знает то, что они вокруг, а не начинаются с её собственных корней. Сверху — золотой свет, тот самый, из судебного пространства, что не жжёт, не греет, но напоминает о том, что присутствует. Что якобы «должна присутствовать». — Снова? Снова! — Ульяна знала, что это случится. Это случается всегда, бессмысленно бежать куда-то. Поэтому она пошла вперёд, не оборачиваясь, не смотря вокруг, не смотря ни вниз, ни вверх. Нужно идти. Ульяна знает, что если она обглядит всё, то она просто остановится. А останавливаться никогда-никогда нельзя. Это ещё один, наверняка самый важный круг, через который ей стоит прорваться.