Последняя дискотека

На дискотеках Макарова не танцует, а рассматривает пустой угол. В голове засел давний голос одного шутника: «Тебе есть, чего бояться…» В парном танце с мальчишками она удовлетворения не находит. Вон, как Синицына, лучше залететь в столь юном возрасте, чтобы обрадовать всю семью и лишиться погон? Макарова думает о Полине Сергеевне Ольховской. Старая песня. Любит ее. Только она запала в память, только она волнует кровь и душу. Сколько раз пыталась к ней подобраться на мягких лапах, даже после пощечин и просьб оставить ее навсегда. Макарова в свой выпускной понурая. Хоть раз бы увидеть так, чтоб хоть взглядом обнять. Больно. Макарова выпивает газировки и выходит на улицу, на которой до удивления холодно в эту весну. Хочется закурить, но понимание того, что курила она только когда не была приучена к дисциплине, делает это желание бессмысленным. Нет, просто так отдаться сигарете или алкоголю — не вариант. Макарова думает о Полине, потому что сегодня ее последний день в училище. Пусть все с ней связанное останется где-то в прошлом, неприятном, болезненном прошлом, которое лучше не вспоминать никогда. Так разбить сердце может только человек сухой, недалекий и настолько черствый, что становится солоно во рту, словно кровью горло исходит. Макарова решила остаться в училище до самых сумерек просто потому, что лучше один раз выдавить прыщ со лба, чем ходить с ним. Лучше разрядить телефон, когда тебя ищут, чем заряжать его в спешке. Лучше удалить зуб, чем оставлять его стенки. Больно. Черты Полины Сергеевны проступают на обратном стороне радужки. Милая овечка с сущностью демона. Она сейчас где-то далеко, где то ли с бывшим, то ли нынешним мужем. Возможно, беременна. Макарова кривится. Всех друзей от нее отладила эта привязанность. Даже родители смотрели не то что косо, а с возмущением. Макарова отшучивалась. До последнего. Но сейчас у клоуна грустное лицо. — Маша… — вдруг слышится знакомо и чувственно, как Макарова давно мечтала. Она жмурится, не оборачиваясь. Это не может быть она. Имея мужество, которое в ней взращивали насильно, все же оборачивается. — Полина… — только и произносит она ошалело, замечая милое лицо, окрашенное страданием и нежностью. В последний раз они разошлись со скандалом. Макарова все же поцеловала ее в щеку. Это было как ожог. Все еще больно. — Маша, я была у твоих родителей, — произносит Ольховская, подходя ближе с одной-единственной розой в руке. Макарова готова скривиться. Это еще было зачем? Чтобы что? Для еще более жуткого смеха и осуждения? Макарова смотрит в одну точку, которой являются два глаза Ольховской. Зрачки расширены. Что за чушь? Полина Сергеевна между тем подходит ближе, берет выпускницу за руку. Дрожь. — Поля, — капризно вздыхает Макарова. — Ты же знаешь, что я тебя люблю. Ты сказала мне не появляться в твоей жизни. Я сделала. Зачем мучаешь меня в тот момент, когда я готовлюсь отпустить? — Потому что мне без тебя плохо, Маша, — твердо, впервые твердо произносит Полина. И боль отступает. — И к твоим родителям я ходила для того, чтобы сказать, насколько мне небезразлична ты. Нехотя, но они разрешили приближаться к тебе… Я тоже люблю тебя. Макарова практически ни о чем не думает, когда делает последний шаг, обнимает за талию и сминает ее губы своими. Ей все равно. И на погоны, и на беременность Синициной, которую отчислили, и на весь мир. Мир был против нее все это время, а она к нему тянулась в виде Полины Сергеевны. И эта ледяная статуя наконец-то раскрошилась.