КУКЛОВОД

Тгк: Кровавый Перекрёсток Сознание вернулось ударом. Прямо в затылок. Чон У дернулся, и металлический край верхней койки врезался в череп — тупая, разрывающая боль, от которой перед глазами вспыхнули белые искры. Он зашипел сквозь зубы, прижимая ладонь к голове. Пальцы нащупали влажное — нет, не кровь. Пот. Просто пот. Но сердце уже колотилось, уже стучало в горле, уже разгоняло по венам ледяной адреналин. Глаза открылись. Свет. Белый. Мертвый. Безжалостный. Он лился отовсюду — с потолка, со стен, из-под кроватей. Он не оставлял теней, не давал укрыться, не позволял спрятаться. Он проникал сквозь веки, сквозь кожу, сквозь самую душу — выворачивал наизнанку, показывал каждую трещину, каждую слабость. Чон У сел. Тело ныло. Мышцы затекли, суставы хрустели, как у старика. Он провел ладонью по лицу — мокрое, липкое, холодное. Пот. Снова пот. Когда он перестал потеть? Когда он перестал бояться? Никогда. Он никогда не переставал бояться. Он просто научился скрывать это. Он опустил глаза и увидел номер. 333. Белая нашивка, черный шрифт. Пришита к груди его спортивной куртки — дешевой, поношенной, той самой, в которой он убегал от полиции, в которой прятался от Таноса, в которой спал на вокзалах, когда не было денег на ночлег. И запах. Господи, этот запах. Дешевый синтетический ковролин, смешанный с запахом пота — сотен тел, сотен жизней, сотен страхов. Запах, который въедается в кожу, в волосы, в самую душу. Запах скотобойни. Вокруг шевелились люди. Кто-то сидел, обхватив колени, раскачиваясь вперед-назад, как маятник. Кто-то стоял, глядя в одну точку пустыми глазами. Кто-то уже бился в истерике — надрывный женский крик разрезал воздух, отражался от стен, возвращался эхом, множился, усиливался, превращаясь в какофонию ужаса. — ГДЕ Я?! ГДЕ Я, БЛЯДЬ?! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! — Тише, прошу тебя, тише, все будет хорошо... — НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ! НЕ ПРИКАСАЙСЯ, СУКА! Чон У зажмурился. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Боль помогала думать. Ты мошенник. Ты вор. Ты проходимец. Ты выживал в аду Эдема. Ты выжил после того, как Мун Джо сломал тебе позвоночник. Ты выжил, когда он держал тебя в подвале две недели, кормя через трубочку. Ты выжил. Ты всегда выживал. Ты выживешь и здесь. Он открыл глаза и начал считать. Восемь рядов. Двенадцать кроватей в каждом. Четыреста пятьдесят шесть мест. Четыреста пятьдесят шесть жизней. Четыреста пятьдесят шесть трупов, которые скоро зальют это поле кровью. Напротив него, на соседней койке, сидела девушка. Она сжалась в комок, вжав подбородок в колени. Ее черные волосы — с выбеленными, солнечно-желтыми прядями у лица — спутанными прядями падали на глаза. Худые руки обхватывали тонкие колени. Пальцы дрожали. Она подняла голову. И Чон У увидел ее глаза. Карие. С красными прожилками. Слезы уже высохли, оставив на щеках грязные дорожки. Он узнал ее. Он узнал бы ее среди тысяч. Среди миллионов. Среди всех лиц этой проклятой планеты. — Ким Чжун Хи... Она смотрела на него. Сначала — пусто. Потом — узнавание. Потом — надежда. А потом — ненависть. Такая глубокая, такая выжженная, что он почти физически ощутил, как она бьет его в грудь, в сердце, в самое горло. — Чон У, — выдохнула она. И голос ее был надломленным, как сухая ветка. — Что... что ты здесь делаешь? — Я не знал, — сказал он. — Я не знал, что ты... — ТЫ УШЕЛ! Она вскочила. Выпрямилась во весь рост, и он увидел, как ткань ее рубашки натянулась на животе — чуть заметный, но отчетливый округлый выступ. Небольшой. Но Чон У сразу понял. У него перехватило дыхание. Все внутри перевернулось, сжалось, провалилось в ледяную пропасть. — Ты... ты беременна? Она отшатнулась, будто он ударил ее. Закрыла живот руками. Слезы снова потекли по щекам — быстрые, горячие, беззвучные. — Ты думал, я скажу тебе? — прошептала она. — Ты думал, я позволю тебе узнать? Ты бросил меня, Чон У. Ты бросил меня, когда я была нужна тебе больше всего. Когда я хотела сказать тебе, что... Она осеклась. Сжала губы. Не договорила. — Это мой ребенок? Она не ответила. Отвернулась. Села обратно на койку, сжалась еще сильнее. — Не подходи ко мне, — сказала она так тихо, что он едва расслышал. — Пожалуйста. Просто не подходи. Чон У смотрел на нее, и внутри него что-то умирало. Ты сделал это. Ты снова все разрушил. Ты потерял ее. Ты потерял ребенка. И сейчас вы оба умрете здесь, в этой проклятой дыре. Он хотел сказать что-то еще. Но в этот момент динамики на потолке ожили. Пронзительный, металлический звук — как нож, скребущий по стеклу. Все замерли. Даже истеричка перестала кричать. «Внимание, игроки. Через пять минут начнется инструктаж. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах и сохраняйте тишину. За нарушение правил будет применено дисциплинарное взыскание». Голос — женский. Слишком спокойный. Слишком сладкий. Он звучал как голос ведущей детской передачи, но в нем было что-то неправильное. Неестественное. Как у куклы, которая говорит без движения губ. Чон У сел обратно на койку, сжал кулаки. Пять минут. У тебя есть пять минут. Чтобы понять, что происходит. Чтобы найти выход. Чтобы защитить ее. Но он не знал, как. — Ты слышал? — раздался голос справа. Чон У повернулся. На соседней койке, в двух метрах от него, сидел парень. Худой, почти тощий. Бледная кожа, под глазами — темные круги, как у наркомана. Но глаза горели — лихорадочно, безумно, ярко. Выбритые виски, короткие черные волосы на затылке, но на макушке — целая шапка кислотно-фиолетовых прядей. На шее — массивная цепочка с тяжелым крестом. И в руках — маленький пластиковый контейнер. Он открывал его, доставал что-то, клал под язык. Рядом с ним — еще один. Крупнее, шире в плечах. Короткая стрижка, квадратная челюсть. Правая рука полностью покрыта черной татуировкой — плотной, почти сплошной, похожей на броню. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние. Но Чон У заметил, как его пальцы сжимаются и разжимаются — медленно, ритмично. Словно он считал. Фиолетоволосый поднял глаза. Встретился взглядом с Чон У. И улыбнулся. Боже, какая улыбка. Широкая, почти до ушей. Слишком много зубов. Слишком белых. Между резцами — черный промежуток. Словно он специально выщербил их. Чтобы пугать. — Вижу, знакомое лицо средь серых стен, — пропел он тихо, почти беззвучно. — Мошенник Чон У — иди в Ад, амен. Чон У похолодел. Он узнал его. Конечно, он узнал его. Танос. Психопат-рэпер, наркоторговец, глава жестокой группировки. Тот самый, на которого Чон У работал почти два года. Тот самый, которого он кинул на полмиллиарда вон. Тот самый, который поклялся перерезать ему горло. Медленно. С наслаждением. — Заткнись, — сказал Чон У. Голос его звучал ровно, но внутри все дрожало. Танос засмеялся. Тихо, каркающе, как ворон. — Заткнись? Как грубо, Чон У. Как невоспитанно. Ты должен быть вежливым с теми, кто собирается тебя убить. Он толкнул локтем своего напарника. — Правда, Намсу? Крупный парень повернул голову. Его взгляд был тяжелым, маслянистым, как у рептилии. — Намгю, — поправил он. Голос низкий, хриплый. — Меня зовут Намгю. Танос закатил глаза. — Намгю, Намсу — какая разница? Ты мой, я твой. Имена не важны, когда мы вместе. Он обнял Намгю за плечо, притянул к себе. Намгю не сопротивлялся. Он просто сидел, глядя на Чон У немигающим взглядом. — Деньги, — сказал Намгю. — Верни деньги, и мы тебя не тронем. Танос расхохотался. Громко, на весь зал. Кто-то вздрогнул. Кто-то забился в угол, пряча лицо. — Верни деньги? Нет, Намсу... — Намгю. — ...ты не понял. Мы вернем не деньги. Мы вернем его лицо. Оно уже не нужно ему, правда? Зачем мошеннику лицо, когда он все равно врет? Он постучал пальцем по кресту на своей шее. Чон У заметил, что крест был полым. Капсула. Для наркотиков. Конечно. Танос не мог без кайфа. — Я вырежу твое имя, — пропел Танос, откидываясь на койку. — На твоей груди. Крупными буквами. Чтобы ты помнил, кто ты. Жулик. Мразь. Доходяга. Он снова обнял Намгю, прижимая его к себе. Намгю не отстранялся. Его рука легла на руку Таноса, сжала ее, будто проверяла, что он рядом. — Ты труп, — сказал Намгю, глядя на Чон У. — Когда-нибудь. Но не сегодня. — Когда-нибудь, — повторил Танос, целуя Намгю в висок. — Когда-нибудь, Намсу. А пока... поиграем. Чон У отвернулся. Сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ты должен выжить. Ты должен вытащить ее. Ты должен защитить ребенка. Он посмотрел на Чжун Хи. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку. Ее руки лежали на животе. Она не плакала. Просто сидела и ждала. — Чжун Хи... — Я не хочу с тобой разговаривать, — сказала она, не глядя на него. — Просто не говори со мной. Пожалуйста. Он замолчал. Ровно через пять минут зал наполнился светом. Ярким, ослепляющим, беспощадным. Стены по периметру засветились панелями, и на них появилась надпись: «ОБЩЕЕ КОЛИЧЕСТВО ИГРОКОВ: 456» А на главной стене загорелся экран. Гигантский. Плазменный. И на нем появилась женщина. В розовом комбинезоне. С черной маской-кругом на лице. Но у нее маска была с изображением улыбающихся губ. Она улыбалась. Слишком широко. Слишком фальшиво. «Добро пожаловать в Игру Кальмара, — произнесла она. — Для многих из вас это последний шанс. Но перед тем, как мы начнем, вы должны кое-что понять. Вы здесь по собственному желанию. Вы подписали документы. Вы дали согласие. И теперь...» Пауза. Тягучая, как патока. В зале повисла тишина. Даже истеричка замерла, глядя на экран. «...вы можете уйти. Прямо сейчас. Просто поднимите руку, и мы вернем вас туда, откуда привезли». Чон У усмехнулся. Горько, цинично. Конечно. Просто подними руку. Просто скажи «я хочу домой». И они отведут тебя в комнату, где застрелят. Чтобы ты не болтал. Но кто-то поднял руку. Сначала один. Мужчина средних лет в потрепанном костюме. Потом женщина с красными глазами — та самая, что кричала. За ними еще несколько. Десять. Двадцать. — Я хочу домой! — крикнул кто-то. — Я ничего не подписывал! Я был пьян! «Те, кто поднял руку, — встаньте и подойдите к выходу». Двадцать три человека встали. Двадцать три человека, шатаясь, побрели к стеклянной двери в дальнем конце зала. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то шел с гордо поднятой головой. Дверь открылась. Они вышли. Дверь захлопнулась. Тишина. Чон У ждал выстрелов. Но их не было. На экране зажглась надпись: «Игроков, покинувших Игру: 23. Всего игроков: 433». Куда они пошли? Что с ними случилось? Он не знал. И не хотел знать. На экране появилась новая картинка. Огромный стеклянный банк. Свинья-копилка, размером с человека. Внутри — пустота. И цифра. Сорок пять миллиардов шестьсот миллионов вон. Зал взорвался. Люди вскакивали с мест. Тыкали пальцами в экран. Кричали, смеялись, плакали. Кто-то упал на колени и взмолился. Кто-то бегал по проходам, размахивая руками. Кто-то обнимал соседа, забыв, что пять минут назад боялся его. — Это не может быть правдой! — ЭТО БОЛЬШЕ, ЧЕМ Я ЗАРАБОТАЮ ЗА ВСЮ ЖИЗНЬ! — Я СМОГУ РАСПЛАТИТЬСЯ С ДОЛГАМИ! Я СМОГУ КУПИТЬ ДОМ! — МОЯ ДОЧЬ! Я СМОГУ ВЫЛЕЧИТЬ МОЮ ДОЧЬ! Чжун Хи тоже подняла голову. Ее глаза расширились. Губы дрожали. Она сжала живот руками. — Сорок пять миллиардов, — прошептала она. — Я смогу... я смогу вырастить его. Я смогу дать ему все... Чон У повернулся к ней. — Не верь им, — сказал он тихо. — Это ловушка. Я знаю. Она не ответила. Но он увидел, как ее глаза потемнели. Она не верила ему. Конечно, не верила. Женщина на экране продолжала улыбаться. Ее голос лился сладким сиропом, заливая зал, заставляя людей забывать о страхе. «Сорок пять миллиардов вон будут разделены между победителями, — продолжала она. — Но есть одно условие. Вы должны остаться. Вы должны играть. Сейчас мы проведем голосование. Те, кто хочет уйти, нажимают «×». Те, кто хочет остаться ради шанса на приз, — нажимают «○». На спинках кресел загорелись сенсорные панели. Круг. Крест. Чон У смотрел на них. Его палец замер над кнопкой. Если я нажму «×» — Танос убьет меня. Он поклялся. Он придет за мной. Если я останусь... есть шанс. Шанс выжить. Шанс найти способ обмануть систему. Шанс защитить ее. Защитить ребенка. Он повернулся к Чжун Хи. — Оставайся, — сказал он. — Пожалуйста. Я знаю, как здесь выжить. Я проведу тебя через это. Она подняла на него глаза. Пустые. Холодные. — Ты лгал мне каждый день, Чон У. Почему я должна верить тебе сейчас? — Потому что у тебя нет выбора. И потому что я не лгу сейчас. Клянусь жизнью. Она долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на экран. На цифру. На банк. На женщину в розовом. И медленно, с дрожью, нажала «○». Чон У выдохнул. Экран начал подсчитывать голоса. Цифры прыгали. 150 «○». 120 «×». 200 «○». 180 «×». Люди голосовали жадно. С надеждой. С отчаянием. С жадностью. Они не думали о смерти. Они думали о деньгах. О сорока пяти миллиардах. — Я остаюсь! — крикнул кто-то. — И я! И я! — ДЕНЬГИ! ЭТО МОЙ ШАНС! Цифры росли. 350 «○». 400 «○». 423 «○». Только 110 человек нажали «×». Те, кто был умнее. Те, кто не поддался жажде. Те, кто понял. Но их было слишком мало. «Решение принято. Большинство проголосовало за продолжение Игры. Игроки, нажавшие «×», остаются в Игре вместе со всеми». Зал взорвался криками. Те, кто нажал «×», вскакивали с мест. Били кулаками по панелям. Орали. Плакали. — НЕТ! НЕТ! Я НАЖАЛ «×»! — ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВА! — ЭТО НЕЗАКОННО! Женщина на экране улыбнулась еще шире: «Голосование было коллективным. Большинство решило остаться. Значит, остаются все. Таковы правила». Чон У смотрел, как люди падают на колени. Как рвут на себе волосы. Как бьются головами о металл. Он смотрел и понимал. Мы в ловушке. Мы все в ловушке. И отсюда нет выхода. Где-то сзади засмеялся Танос. Громко, дико, захлебываясь. — Жадность — мать всех грехов, — пропел он. — Но без нее не слышно стихов. Они хотели денег, хотели славы, а получили — лишь кровавые забавы. Намгю сидел рядом, прижавшись плечом к его плечу. Его лицо было спокойным. Глаза — пустыми. — Намсу, — сказал Танос, толкая его локтем. — Ты видел их лица? Это же просто... прекрасно. — Намгю, — поправил Намгю. — Намгю, Намсу — какая разница, — отмахнулся Танос, целуя его в висок. — Ты мой, я твой. И мы будем здесь королями. «Прошу всех игроков покинуть жилые помещения и перейти к месту проведения первого испытания. Пожалуйста, следуйте за зелеными стрелками». Голос раздался из динамиков. И в этот момент Чон У услышал его. Голос с другой стороны зала. Громкий, ломкий, истеричный. — СТОЙТЕ! НЕ СЛУШАЙТЕ ИХ! ЭТО ЛОВУШКА! Все повернулись. На койке стоял мужчина лет пятидесяти. Потертый пиджак. Седые волосы. Безумные глаза. Номер 456 на груди. — Я ЗНАЮ ЭТУ ИГРУ! — кричал он. — Я В НЕЕ УЖЕ ИГРАЛ! ОНИ УБИВАЮТ ЛЮДЕЙ! ОНИ УБИВАЮТ ИХ, КАК СКОТ! Люди зашептались. Кто-то засмеялся. Кто-то покачал головой. — Бред, — сказал мужчина рядом с Чон У. — Старый псих. — Они всех убьют! — продолжал 456. — ВСЕХ, КТО НЕ СМОЖЕТ ПРОЙТИ! — Заткнись! — крикнул кто-то. — Ты просто хочешь, чтобы мы ушли! 456 схватился за волосы, вырывая их клочьями. Его глаза были красными. В них была боль. Настоящая боль. — ПОСЛУШАЙТЕ МЕНЯ! МЫ УМИРАЛИ! МЫ УМИРАЛИ КАК МУХИ! — Старый клоун, — пропел Танос. — Ему не нужен приз. Ему нужен психоз. Люди рассмеялись. Отвернулись. Чон У смотрел на 456 и видел правду. Он сам врал людям годами. Он знал, как выглядит ложь. И знал, как выглядит правда. Сейчас он видел правду. Этот человек не врет. Это все — смертельная ловушка. И мы все в ней. Но он ничего не сказал. Потому что знал: его не услышат. Я должен выжить. Я должен вытащить Чжун Хи. Я должен защитить ребенка. Даже если для этого мне придется убивать. Зеленые стрелки на полу загорелись. Люди вставали. Двигались медленно, толкая друг друга. Чон У шел вместе со всеми. Он слышал дыхание Чжун Хи за спиной, слышал, как она спотыкается. Он хотел обернуться, но она остановила его взглядом: — Не прикасайся ко мне. Он кивнул и пошел дальше. Но держался рядом. Дверь открылась. За ней — лестница. Бесконечные ступени вниз. Они спускались молча. Только шарканье сотен ног. Только дыхание. Только редкие всхлипы. И голос 456, который не замолкал: — Вы все умрете! Все! КАЖДЫЙ ИЗ ВАС! Его никто не слушал. Они вышли на поле. Чон У зажмурился. Солнце било в глаза — яркое, ослепительное, настоящее. Он поднял голову и увидел небо. Голубое. С облаками. Он огляделся. Огромное пространство, огороженное высокими стенами. Цветные стены — желтые, синие, красные, зеленые. Как на детской площадке. И в конце поля — гигантская кукла. Девочка с огромной головой и механическими глазами. В одной руке цветок. В другой — пульт. Лицо нарисовано яркими красками — румяные щеки, красные губы, черные глаза. Слишком живые. Слишком настоящие. — Что это? — прошептал кто-то. — Красный свет — зеленый свет, — сказал другой. — Я играл в это в детстве. Чон У смотрел на куклу, и в груди нарастала тревога. Что-то было неправильно. Что-то было не так. Из динамиков раздался голос. Тот же. Сладкий. Приторный. «Первая игра: Красный свет — Зеленый свет. Когда кукла поет, вы двигаетесь. Когда она замолкает, вы замираете. Любой, кто пошевелится, — выбывает». Кто-то засмеялся нервно. — Выбывает? Это значит... дисквалификация? Женщина улыбнулась еще шире. «Выбывание означает смерть». Зал замер. А потом 456 закричал снова: — Я ЖЕ ГОВОРИЛ ВАМ! Я ЖЕ ГОВОРИЛ! Но было поздно. Кукла запела. И земля под ногами взорвалась движением. Чон У рванул вперед. Он бежал так, как бежал от полиции. Как бежал от Таноса. Как бежал от Мун Джо. Он бежал инстинктивно, чувствуя, как ветер бьет в лицо, как сердце колотится в грудной клетке, как адреналин заливает кровь огнем. Сзади бежали сотни. Топот был как гром. Крики, плач, смех ужаса. Чон У бежал и считал. Он знал, что кукла повернется. Он знал, что она замолчит. И она замолчала. Песня оборвалась. Кукла повернула голову — медленно, с механическим скрежетом. Чон У застыл. Стоял на одной ноге, вторую подняв. Мышцы горели, дрожали, умоляли о движении. Но он стоял. Рядом замерли другие. Кто-то упал. Кто-то дернулся. И тогда началось. Отверстия в стенах открылись. Сотни отверстий. И из них вылетели пули. Первая попала в женщину слева от Чон У. Она дернулась, как марионетка, у которой обрезали нити. Глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике. Она упала. На спину. В грязь. Кровь потекла из ее груди. Темно-красная. Густая. Она растекалась по земле, впитывалась в песок, оставляя черные пятна. — А-а-а-а! — закричал кто-то сзади. Человек побежал назад. К зданию. Он бежал изо всех сил, размахивая руками. — НЕ НАДО! ПУСТИТЕ МЕНЯ НАЗАД! Кукла повернулась. Песня заиграла. Но человек бежал. Он добежал до стеклянной двери. Бил в нее кулаками, разбивая руки в кровь. — ОТКРОЙТЕ! ОТКРОЙТЕ, СУКИ! Дверь не открылась. И из отверстий вылетели новые пули. Три. Четыре. Пять. Они вонзились в спину беглеца. Он дернулся, выгнулся, как рыба. Его руки все еще сжимали дверь, но пальцы разжимались медленно. Он сполз по стеклу, оставляя кровавый след. Широкий. Длинный. Когда он упал, его тело еще дергалось. Несколько секунд. И затихло. Чон У смотрел на него, не дыша. Вокруг падали люди. Десятки. Сотни. Они падали, как подкошенные, оставляя на поле кровавые лужи. Кто-то пытался бежать, но бежать было некуда. Стены высокие. Дверь заперта. Из динамиков доносилась песня. Детская. Дурацкая. Веселая. И под эту песню люди умирали. — БЕГИТЕ! — закричал кто-то. — БЕГИТЕ, ПОКА ОНА НЕ ПОВЕРНУЛАСЬ! Чон У побежал. Он не думал. Не анализировал. Просто бежал, перепрыгивая через тела, уворачиваясь от бегущих навстречу. — Чжун Хи! — крикнул он. — ЧЖУН ХИ! Он обернулся. Она бежала сзади, сжимая живот руками. Лицо белое. Глаза расширенные. Она спотыкалась, но бежала. Кукла повернулась. Песня стихла. — СТОЙ! Чон У замер. Чжун Хи замерла. Стрельба началась снова. Чон У слышал, как пули вонзаются в тела. Как люди кричат. Как падают. Но он не мог пошевелиться. Он смотрел на нее. Она стояла в пяти метрах от него, и воздух между ними вибрировал от напряжения. И в этот момент он увидел его. Фигура в розовом комбинезоне. С черной маской-треугольником. Солдат стоял на вышке, в двадцати метра