Only You (Could Ruin Me Like This)/Только ты (мог так меня разрушить)

Дверь гостиничного номера захлопнулась. Илья захлопнул её второй раз, сильнее — и картина в рамке с изображением моста Жака Картье эхом грохнула о стену. Нахуй соседей. Нахуй Монреаль. Нахуй всё. Его ботинки. Ему нужно было снять ботинки. Прямо сейчас. Он дернул за шнурки, но пальцы не слушались, поэтому он просто сбросил их ногой. Один ударился о дверцу шкафа. Другой улетел под кровать и был поглощен пустотой теней. Прекрасно. Замечательно. Они ему все равно не нужны. Илья никуда больше не собирается. Затем последовала рубашка, которую он стянул через голову, бросил её на кровать, но промахнулся. Когда щелкнул выключатель, свет в ванной комнате ударил ему глаза. Илья с ненавистью прищурился. Тускло, но все еще слишком ярко, в голове у него все еще шумело. В зеркале — покрасневшие щеки, влажные волосы, вьющиеся на висках, помада, размазанная по челюсти. Отвратительно. Он попытался оттереть пятно тыльной стороной ладони, но оно лишь размазалось к уху. Илья тер сильнее, пока кожа на челюсти не покраснела, а от помады остался лишь едва заметный след, как старый синяк. Недостаточно. Все еще не достаточно. У него дрожали руки. Когда они начали дрожать? — Блять. Душ слишком долго нагревался. Илья стоял там голый, одной рукой уперевшись в плитку, наблюдая, как пар начинает оседать на стеклянной двери. Его член тяжело свисал между ног, всё ещё слегка напряженный, всегда напряженный, несмотря ни на что. Несмотря на то, что девушка с пирсингом на языке оказалась какой-то эксгибиционисткой с парнем-фетишистом. Несмотря на то, что его товарищ по команде смеялся над ним, когда он в ярости убежал с танцпола. Несмотря на то, что Шейн, блядь, Холландер стоял посреди толпы и смотрел, как Илья целуется с кем-то другим, словно это что-то для него значило. Вода обожгла ему плечи, когда он ступил под струи. Хорошо. Он хотел, чтобы ему было больно. Илья нащупал член рукой. Обхватил основание. Сжал. Глаза закрыты, голова опущена — сосредоточься. Девушка на танцполе. Движение ее бедер. Жаркое прикосновение губ. Она была весьма горяча. В Монреале было много горячих девушек. Но это ему ничем не помогло. Он сжал ладонь сильнее, работая быстрыми, яростными движениями. Ну же! Пирсинг на языке. Духи. Ее руки в его волосах. Что угодно. Пожалуйста… Ничего. Член едва дернулся, позорно полумягкий в ладони, жалкое подобие его прежнего. Символично. Даже его член теперь был против него. Очередное предательство. Илья годами оттачивал искусство быть с людьми, от которых легко уйти. Смех Светланы в темноте. Та девушка в Бостоне, имя которой он так и не узнал. Сын тренера в России, тот первый опасный кайф, сигаретный дым и разбитые костяшки пальцев в раздевалке с инвентарем. Легко. Со всеми ними было легко. А потом он пошел и переспал с единственным человеком, который гарантированно испортил бы его репутацию в глазах окружающих. Горячая вода била по плечам, но Илья её не чувствовал. Мать говорила, что он унаследовал от отца талант портить всё хорошее. Она много в чём ошибалась (таблетки подтвердили), но, скорее всего, не в этом. Его мысли снова вернулись к Шейну, как это всегда бывало, независимо от того, с чего он начинал. Илья не мог понять самого себя, Шейна же он понимал ещё меньше. Откуда тот взялся, как вообще появился перед ним много лет назад? Почему, почему Илья вообще обратил на него внимание, на такого скучного, такого до мозга костей канадского, и… Шейн в этой дурацкой белой футболке, которая идеально обтягивала его накачанные плечи и грудь. Чужие руки на ткани, под ней, касаются кожи и веснушек, которые скрывались под хлопком. Шейн обнимает Роуз Лэндри за талию, едва касаясь ладонями. Проверяет? Дразнит? Казалась ли она ему хрупкой? Боялся ли он сломать ее, нежную, милую — в то время как сам без труда разбивал Илью на мелкие кусочки, которые уже невозможно было собрать? Он думал о рассвете, о тех прерывистых, отчаянных вздохах, которые Шейн издавал в постели, прижимаясь к нему, когда Илья, наконец, проникал в него, о том, как расширялись эти темные глаза… Как расширились эти темные глаза, отражая вспышки стробоскопа, пока оглушительный бас сотрясал пол, пока французские слова из хрипящих динамиков перетекали в английские. В тот миг их взгляды встретились через пропасть танцпола. Шейн наблюдал за ним. Илье хотелось пересечь это пространство, схватить его за идеальный воротник и спросить, какого хера он, по его мнению, делает: танцует с ней, смотрит на нее, смотрит на него. Превратив его в это. Илья двигался быстрее, грубее, чем нужно. Вода била по его спине, и он пытался вспомнить Шейна, стоящего там, застывшего, смотрящего на Илью так, словно не мог отвести взгляд. Словно вид Ильи с кем-то другим причинял ему боль. Но ведь это не так. У Шейна была Роуз Лэндри. Он сделал свой выбор… Илья сдавленно вскрикнул, прижав лоб к запотевшему стеклу, его настигло чувство, что он проиграл. — Блядь, — пробормотал он сквозь завесу воды. Ебучий неудачник. После этого Илья стоял еще какое-то время, чувствуя, как вода барабанит по его спине, всё ещё прижавшись лбом к стеклу. Сердце колотилось как сумасшедшее, каждый удар причинял боль. Оргазм не принес никакого результата — ни облегчения, ни удовлетворения. Его член уже обмяк, и ему хотелось пробить плитку душевой насквозь от досады. Он увеличил температуру воды, пока его кожа не покраснела. Илья, наконец, выключил душ, вышел на коврик и встал перед запотевшим зеркалом. Вода стекала по шее, ключицам, торсу, задерживалась на золотой цепочке, капала с крестика. Он наклонился над раковиной, обхватил его пальцами и сжал, пока края распятия не впились в ладонь. Что делать? Что делать? Он мог бы вернуться в клуб и найти кого-нибудь другого, хотя бы для того, чтобы доказать себе самому, что он не какой-то там лузер… …от одной мысли о том, что кто-то другой может его коснуться, подступила тошнота. Ладно. Шейн выиграл этот раунд, и Илья почувствовал себя совершенно несчастным. Годы славы в НХЛ, а теперь Розанов тут, жалко дрочит в одиночестве в Монреальском отеле. Он вытерся полотенцем и голый рухнул на кровать. Простыни прилипли к влажной коже. Сон не приходил. В комнате было слишком шумно, несмотря на тишину. В голове постоянно всплывало одно и то же слово, как ярко-красное табло: ПОМОГИТЕ. SOS. Часы показывали 12:47. Затем 12:48. 12:49. Илья перевернулся на бок. Подушки слишком плоские. Он несколько раз ударил одну из них, попытался взбить её. Кондиционер продолжал работать, издавая механический гул, почти такой же громкий, как его бессонные размышления. 12:50. 12:51. Его телефон лежал на тумбочке, немой, с темным экраном. Темный экран, темная комната, а Илья все еще горел, как сигнал тревоги. Он мог написать Шейну… Что? Извини, что поцеловал девушку, чтобы вызвать у тебя ревность, хочешь прийти? Пальцы потянулись было к телефону, но он отдернул руку и засунул ее под подушку. 12:52. 12:53. Илья схватил телефон. Нет. Положил обратно. Если Шейн хотел поговорить, то первым написал бы сообщение. Он всегда писал первым после игр. Только вот Шейн был с Роуз. Шейн, вероятно… Илья снова схватил телефон, но тут же снова спрятал его, сдержав раздраженный стон. 1:14. 1:15. 1:16. Шейн выбрал Роуз, потому что она была надежной, Илья же должен был исчезнуть. Он вздохнул, потирая лицо. Нет, это было не совсем справедливо. Он не мог винить Шейна за желание чувствовать себя в безопасности и избегать безрассудства и распущенности Ильи. Ведь это Илья засунул свой язык в рот какой-то случайной девушке. Это Илья позаботился о том, чтобы Шейн это увидел, и устроил из этого целое представление. Публичная порка. И это сработало, не так ли? Шейн едва касается талии Лэндри, словно она вот-вот сломается. Шейн находит его. Выражение лица Шейна перед тем, как он исчез в толпе. Эти широко раскрытые темные глаза становятся пустыми. Он закрывается. Закрывается от Ильи. Он не мог его винить. Хорошо. Прекрасно. Так лучше. Убирайся, уходи. Убирайся. Илья всегда умел вовремя остановиться и избежать того, что могло бы его погубить. Это было на уровне инстинкта, он всегда его распознавал. Грудь словно придавили каменной плитой, легкие с трудом справлялись с тяжестью. Его охватила безумная, иррациональная уверенность, что если он перестанет думать о Шейне хотя бы на секунду, то исчезнет, что, возможно, Шейн — единственное, что удерживает его в собственном теле. Илья пытался вспомнить, как дышат нормальные люди. Вдох. Выдох. Это просто. Но ничего не было просто, горло сжималось и… Голова кругом. В голове крутились одни и те же мысли, как собака, гоняющаяся за собственным хвостом. Илья считал, чтобы не потерять самообладание… мысли то возникали, то тут же рассеивались, прежде чем он успевал их уловить. Слезы? Он дотронулся до лица. Вода. Просто вода из душа. 1:32. 1:33. 1:34. Возможно, он все испортил. Илья сбросил простыню. Сел. Комната слегка закружилась… нет, с ним все в порядке. Он прижал ладони к глазам, пока не увидел под веками светящиеся пятна. Должно быть, именно так выглядела и ощущалась замедленная потеря рассудка, секунда за секундой. Может быть, переломный момент случился в тот день, когда он попросил Шейна остаться, когда они говорили вместо того, чтобы как обычно заняться сексом и разойтись. Сэндвич с тунцом. Шейн ел его на диване Ильи в его футболке. Шейн улыбнулся с набитым ртом, и сердце Ильи затрепетало. Глупо. Опасно. А может, все еще проще, еще тупее? Может, все случилось, когда он растворился в тепле тела Шейна на своих коленях, великолепном, драгоценном и близком, в единственной нежности в мире. Когда прошептал его имя ему в шею вместо Холландер или какого-нибудь банального комплимента на матерном русском. Шейн замер на полсекунды. Илья хорошо помнил это, но хотел бы забыть, как у того перехватило дыхание, прежде чем он снова двинулся, притворился, что ничего не произошло, и отстранился. Но это произошло. Илья выдал нечто, отдав ему часть себя, которую тот мог либо игнорировать, либо использовать в своих целях, либо — что еще хуже — пожалеть. А Шейн… сбежал. Илья снова обхватил пальцами крест на шее и сжал его так сильно, что края опять впились ему в ладонь. Металл был теплым от его кожи. Кожа его матери… Она носила его каждый день, пока в ней не осталось ничего, пока Илья не нашел ее замершей в постели, и он, двенадцатилетний, забрал крестик дрожащими руками, потому что отец, блядь, его не заслуживал. Над ним бы посмеялись, сказали бы, что все происходящее — бред. Светлана, возможно, испытывала к нему какую-то раздраженную привязанность, когда он совершал глупости. Но это была не какая-то детская влюбленность. Это был Шейн Холландер, который публично его ненавидел, но тайно с ним спал и за два месяца даже не удосужился ответить Илье, как будто все это ничего не значило. Он должен был быть в ярости. Он и был в ярости, раздражение кипело в нем, то самое, которое он испытывал на льду, въезжая в повороты плечом вперед, уже готовый к удару. Это было знакомо. Это контактный вид спорта. Он был полон злобы к Шейну, к Роуз, ко всему ебаному населению Монреаля, но больше всего к самому себе, потому что попался в ловушку, осознав, что это все-таки имеет смысл. Хуже того, Илья позаботился обо всем: холодный имбирный эль на всякий случай, сэндвич с тунцом, разговоры, пребывание рядом. Он дал Шейну все возможности осознать, во что это всё превращается. А тот предпочёл притворяться. Два месяца. Шестьдесят три дня, если Илья правильно посчитал. Сначала он не считал, но когда начал, уже не смог остановиться. Шестьдесят три дня с тех пор, как я не могу этого сделать, как он покинул комнату, когда инстинкт кричал Илье умолять его остаться, остаться, остаться. Прошло шестьдесят три дня, и Шейн написал ему всего один раз, отказавшись встретиться после игры. Словно они были совершенно незнакомы. Словно Илья не запомнил его вкус. И ради чего? Лежать здесь, в одиночестве, в ночь, когда он мог бы, должен был бы пропасть в объятиях первой попавшейся горячей штучки, которая улыбнулась бы ему? Варианты были. Варианты были всегда. Он не был разборчив: красивые лица и упругие ягодицы не знали пола, и он не отказывал себе в гедонистической радости быть потерянным в объятиях совершенно незнакомой женщины… но… Вот он, отказывает себе, когда объект его привязанности ушёл. Роуз, Роуз, Роуз. Прекрасна, как лепестки её тёзки, и шипы под кожей Ильи. Она была красивой и хрупкой, и Шейн мог с гордостью демонстрировать ее на играх, где она надевала его джерси, или брать с собой на командные ужины, или знакомить с ней своих родителей, и, возможно, он даже называл ее Роуз, а не Лэндри. Под ребрами у него разросся терновник, грудь Ильи жгло, словно ее царапали изнутри. Хуже всего было то, что хотелось пробить кулаком тумбочку, стену, лечь здесь и гнить, ведь он все еще хотел Шейна. Он хотел врезаться на своей машине туда, где остановился Шейн, заползти к нему в постель, словно призрак, чтобы показать, чего он лишился, и просто лечь рядом с ним. А не томиться здесь и скучать по нему. Шейн Холландер. Эта тоска по Шейну Холландеру — проблема, которую нужно было решить, но всё, что мог сделать Илья — утонуть в этой печальной поэме, полной навязчивых мыслей. 2:24. 2:25. 2:26. Часы показывали 2:27, когда его телефон на прикроватной тумбочке завибрировал. Какого?.. Джейн: - Зачм ты это сделал - Прямо на моихглазх? - Ты такой мудак - Иди нахуй - Идинахуй, Розанов Нихера себе! Шейн всю ночь танцевал с Роуз Лэндри в клубе, обнимая её за талию, пока Илья кипел от злости в другом конце зала. А теперь у него хватило наглости написать ему сообщение, будто это он перешёл черту? А что, если бы Илья так и сделал? Он целовал эту девушку, смотрел прямо на Шейна, нашептывая ей на ухо похотливые мерзости, оставляя на ее шее следы неразделенной страсти — потому что хотел, чтобы тот увидел, почувствовал боль, подобную той, что причиняла ему картина под названием «Холландер рядом с Лэндри». «Хорошо», — злобно думал Илья, целуя ее шею. - «Смотри. Пусть тебе будет больно». Так и случилось. Шейн смотрел на это с видом побитой собаки, не способный оторвать взгляд, но и не способный сделать хоть что-то. Классика. Два месяца тишины, и теперь Шейн хотел притвориться жертвой. Ну что ж. Илья тоже может сыграть. Его пальцы зависли над клавиатурой, уже готовые выстукивать ненавистные слова. Нет ничего опаснее раненного существа. Илья как раз чувствовал себя искалеченным, и ему нравилось щелкать клыками. Прекратить это было бы легко. Пошел нахуй. Он напечатал бы: По крайней мере, она знала, как меня трахать. Не имело значения, знал ли Шейн, что Илья вернулся в номер разъяренным и одиноким. Это будет больно, и это всё, что имело значение, всё остальное — неважно. Он хорошо научился этому — обесценивать. Заставлять людей думать, что ему наплевать на всё, кроме следующей игры, следующей девушки, следующего города. Илья стиснул зубы, кипя от ярости. Ему не было всё равно, как бы жалко это ни выглядело. Он был искалечен и испытывал боль. Он просто хотел, чтобы это закончилось. Курсор мигнул, ожидая…

Лили:

- Отъебись, Холландер!

Вот. Видите? Он всё ещё мог это сделать. Он всё ещё мог притворяться, что Шейн — это кто угодно, что угодно, но не сердце Ильи, которое пыталось вырваться из грудной клетки. Он бросил телефон экраном вниз на тумбочку и перевернулся на спину, готовый задушить себя подушкой, лишь бы, наконец, уснуть. Но его телефон продолжал вибрировать. Джейн: - ебаный[блюодк - удлюбок - ублюдк - блядь - Я тебя так ненавижу - Я ненавижу это. - не могу остановиться Илья нахмурился, глядя на экран. Сообщения стали приходить всё чаще и нерегулярнее. Это… совсем не похоже на того чопорного человека, которого он знал. Шейн не напивался. Шейн считал калории, контролировал себя, следил за количеством выпитого, как и за временем на льду. Такое опьянение означало, что что-то пошло не так. Илья поджал губы, осознав, что что-то очень, сильно, максимально не так! Пьяный, Шейн совсем потерял контроль. Илья выпрямился, прислонившись к изголовью кровати, к гневу добавился холодный ужас, сковавший спину, словно лед.

Лили:

- Сколько ты выпил?

Джейн: - ендостаточно - НЕ - тупой телефон - я хочу - даже не могу - ткбе всё равно - никому нетдела - я, пьян - я атк пьян - *так** Это было очевидно.

Лили:

- Где ты?

Джейн: - барр - бар - с - не ззнаю Ну и что? И что?! Шейн напился, это проблема Шейна. Но это была не только проблема Шейна, не так ли? Холодный ужас нарастал, поднимаясь, словно прилив, принося с собой новые куски льда. Это было похоже на неудачную смену звена: слишком много игроков ломанулось в одну сторону, а сзади — никого. Он резко сел, сердце бешено колотилось, а глаза уже судорожно искали выходы со льда. Илья не понаслышке знал, что значит напиться. Он иногда злоупотреблял алкоголем, но… обычно в этом был хоть какой-то смысл. Здесь, в Канаде, это происходило еще чаще, особенно в компании товарищей по команде или Светланы, но безопасность тут ни при чём — на самом дне бутылки пьянство всегда оборачивалось одним и тем же: распускаются руки, развязывается язык, пропадает всякое понимание, когда нужно уйти, и напрочь отшибает инстинкт самосохранения. С друзьями это не было проблемой. Они защищали друг друга. А где же друзья Шейна, которые должны были помочь ему? Илья сбросил простыню и свесил ноги с края кровати.

Лили:

- какой бар?

- Где твоя девушка? Иди домой!

Джейн: - роуз УШЛА - я ушкл, не знаю. - вск ушли - сказал им - я, в порядке - Зачем ты ее целовал - почему - смотрел прямо на меня Они его бросили? Где, блядь, мисс Идеальная Кинозвезда, принцесса прекрасного хоккейного принца? Кто бросает человека одного в таком состоянии? Его Шейн. Нет, не его. Больше нет. Возможно, он им никогда и не был. Но всё же. Шейн был один. Пьяный и одинокий в монреальском баре, а Илья провёл достаточно лет в разных городах, чтобы точно знать, к чему это приводит. Пьяные мужчины принимают решения, о которых потом жалеют. Или же кто-то другой принимает решение за них. Даже в трезвом состоянии лицо Шейна привлекало внимание — все эти веснушки, рассыпанные по щекам, оленьи глаза, изгиб поясницы. Пьяный, дезориентированный, один? Недопустимо. Илья попробовал еще раз:

Лили:

- Где ты???

Джейн: - Я не могу дышать Еб твою мать. Илья нажал кнопку вызова. Прошло два гудка, прежде чем Шейн взял трубку. — Что? У Ильи ёкнуло сердце. Голос Шейна звучал измученно — хрипло, словно он плакал или, может быть, кричал в подушку последний час. — Где ты? Просто… где ты? — Ягуляу, — слова слились воедино. — А с чго тебя эт волнует? — Потому что ты в жопу пьян и пишешь сообщения так, будто уронил телефон с лестницы. Где ты? Где ты? Холландер, — резко ответил Илья. — Скажи мне. — Не бескойся об этм, — послышалось приглушенное шуршание, возможно, Шейн двигал телефон у уха. — Это не твоя проблема. — Черт возьми! — Илья осекся и сдержал слова, свободная рука сжалась в кулак, а мысли метались между русским и английским, и ни один из языков не мог точно передать его ярость. — Ты моя — ты моя проблема! Илья встал и начал расхаживать по номеру, голова кружилась, он чувствовал себя маятником со смещенным центром тяжести: — Ты сам делаешь меня своей проблемой, а потом… — Его голос дрогнул. Блядь. Он откашлялся. — Скажи мне, где ты. — Зач-ем? — голос Шейна дрогнул на полуслове. — Чтобы ты мог прийти и посм-меяться надо мной? Показать мне фотографии своей… своей девушки? — У меня нет девушки, ты, ебаный… — Илья стиснул зубы, сдерживаясь. Свободная рука снова сжалась в кулак. Та девушка на танцполе продержалась всего семь минут, прежде чем появился её парень, что, вероятно, стало новым личным рекордом Ильи по количеству отвратительных поступков. Он всю жизнь оттачивал искусство саморазрушения, но сегодня он действительно превзошёл самого себя. Если бы существовали олимпийские медали за разрушение собственной жизни, у Ильи уже была бы целая коллекция. — Она была никем. Ничем, хуже, чем ничто. Где ты? — Она выглядела кем-то, когда её язык оказался у тебя во рту. В груди Ильи вспыхнул жар: — О, теперь тебе не все равно? У тебя всю ночь рядом была идеальная подружка. Романтично, пиздец. — Я не хотел Роуз! — крикнул Шейн, и тут же издал сдавленный звук, словно сам себя напугал. — Я хотел… Блядь. Нахуй тебя, Розанов! Связь оборвалась. — Блядь! Илья швырнул телефон в кровать. Тот отскочил от матраса и упал на пол. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, с дрожащими руками. Из-за него. Потому что Илья поцеловал ту девушку и позаботился о том, чтобы Шейн это увидел. Потому что Илья хотел, чтобы ему было больно. По-видимому, миссия выполнена. И что теперь? Теперь Шейн рыдал в каком-то захудалом баре, потому что Илья доказал свою правоту. Он победил. Это же победа, не так ли? Шейну больно, Шейн пьяный, Шейн один. Шейн остался один, не выбрав Роуз, а выбрав крах. Вот дерьмо. Илья схватил джинсы с пола и натянул их, подпрыгивая на одной ноге, когда ткань зацепилась за лодыжку. Его рубашка валялась на стуле. Он натянул ее через голову и, не потрудившись зашнуровать, натянул ботинки. Кошелек. Телефон. Ключ от номера. Илья схватил все это и, ткнув пальцем в контакт Шейна, направился к двери. Теперь он не мог вернуться к праведному гневу. Этот путь закрыт. Четыре гудка, прежде чем Шейн ответил: — Я сказал… — Я не… — Илья чувствовал, что английский ему не подчиняется. Я не буду делать этого с тобой. Блядь. Он с трудом перевел слова на английский: — Я не собираюсь с тобой это делать. Скажи мне, где ты сейчас находишься, иначе я начну звонить в бары, как психопат. Выбирай. — Ты мне не… — Шейн. Имя прозвучало как выстрел. Он только что назвал Шейна по имени. По телефону. Там, где это могло быть подслушано, записано, сохранено. Он мог всё испортить. Но уже не мог это вернуть. Илья остановился в коридоре отеля и прижался спиной к стене. Когда он снова заговорил, его голос понизился, но не утратил своей резкости: — Скажи мне, где ты. Сейчас же. Тишина затянулась. Илья слышал, как Шейн дышит на другом конце — неровно и прерывисто. — Пожалуйста, — добавил Илья, ненавидя то, как это слово звучало у него на устах. — Просто скажи мне. — …Мёрфи, — пробормотал Шейн. — Не знаю. Это бар-клуб. Мне… нужно было… Мой телефон вот-вот разрядится. — Холландер, ты просто катастрофа, — рявкнул Илья. — Сиди там. Не уходи никуда. Ты меня понял? — Я не ребёнок… — Тогда не веди себя как ребенок! Оставайся. Там, — Илья уже нажимал на кнопку лифта. — Ты пьян, ты не следишь за своим напитком, и вдруг окружающие понимают, что им выпала возможность… Понимаешь ты меня или нет? — Никто не… — То, что ты мужчина, ещё не значит… Уф! Как ты можешь быть таким тупым? Ты понятия не имеешь, как ты сейчас выглядишь, как звучишь. Ты не знаешь, Холландер! — он повернул телефон и провел его ребром по лицу, наконец позволив разрушительным чувствам отразиться в его голосе. — Красавчик, совсем один, едва держится на ногах. Знаешь, что происходит в таких случаях? — Я… — Я иду за тобой. Оставайся на месте и не покидай бар. — Блядь, я не хочу, чтобы ты… — Мне сейчас совершенно поебать, чего ты хочешь! — Илья был уверен, что кричит, но в голове всё звучало как помехи. — Сядь, оставайся там, где я смогу тебя найти, и ни с кем не уходи. Да? Снова тишина. Затем, так тихо, что Илья чуть не пропустил это: — …Окей. — Хорошо. Илья повесил трубку и дрожащими пальцами открыл приложение Uber, и как только бесформенный седан подъехал к его отелю, стремительно спустился вниз по лестнице. Илья понимал, что выглядит так себе — мокрые волосы, развязанные шнурки, челюсть сжата до боли. Наверное, вены на шее вздулись. Плевать. О своем внешнем виде он подумает позже. Водитель остановился через семь минут. «Мёрфи» представлял собой маленькую забегаловку с облупившейся краской, мерцающей вывеской «Гиннесс» и рукописной табличкой на окне, предупреждающей по-французски о том, что кухня закрыта. Илья вошёл в помещение с тусклым освещением, окутанное запахом застоявшегося пива. Он сразу же заметил Шейна. Тот сидел, сгорбившись у барной стойки, положив голову на скрещенные руки, темные волосы падали на лоб. На воротнике были следы помады — бледно-розовые, размазанные. Телефон лежал рядом с локтем. Пустая рюмка и недопитое пиво оставляли конденсат на покоцанной древесине. Илья перестал дышать. Просто… перестал. Словно кто-то выбил из него весь воздух. «Посмотри на себя, — подумал он. — Что я с тобой сделал?» Он пересёк комнату в пять шагов. Бармен — коренастый мужчина с бородой до ключиц — поднял голову, когда подошёл Илья: — Он с тобой? Со мной? Нет. Но Илья, хорошо это или плохо, был с ним, запертый в этих нелепых лабиринтах судьбы. Иначе зачем бы он мчался через Монреаль, чтобы спасти своего тайного бывшего с видом, будто только что сбежал из психиатрической лечебницы? Ну и мелодрама. — Да, — ответил бармену Илья и коснулся плеча Шейна. — Эй. Вставай. Ты выглядишь ужасно. Шейн поднял голову. Его воспаленные глаза не могли сфокусироваться. По раскрасневшимся щекам тянулись влажные следы. Увидев Илью, он быстро сменил три выражения лица: шок, облегчение, а затем эту ужасную, отчаянную надежду, от которой снова выглядел на семнадцать, как в те времена, когда они только начали это все. Шейн смотрел на Илью так, будто тот был единственным человеком в мире, кто его понимал. — Ты пришел, — наконец сказал он, и в его голосе звучала глубокая скорбь. — Конечно, я пришел, идиот. Можешь идти? — Илья обнял его за талию и помог подняться. Шейн покачивался, прижимаясь к нему, и Илья крепче сжал его руку. Они бросили его. Ебаная Роуз Лэндри, Майлз и все остальные, с кем Шейн был сегодня вечером, просто оставили его здесь! Может, он сказал, что с ним все в порядке, что он вызовет такси и поедет домой без них. Илья мог себе это представить: Шейн натягивает эту улыбку, это выражение лица «я в порядке», которое он использовал, когда умирал внутри, и машет им на прощание, потому что не хотел быть обузой. И они ему поверили. Они действительно ушли. Илья выдохнул через нос, стиснув зубы. Красивое лицо, красивые веснушки, пьяный настолько, что едва ли заметил бы, если бы кто-то подсыпал ему что-нибудь в напиток или последовал за ним по улице. Весь Монреаль знал, кто он. Наверное, все в этом баре знали, кто он. — Я бы тебя так не оставил, — сказал Илья, притягивая его к себе. Никогда. Я бы хотел, чтобы ты меня бросил; но я бы никогда тебя не оставил. — А ты можешь? Идти? — резко ответил Шейн, как будто это имело какой-либо смысл, как будто Илья сейчас не попирал собственное достоинство, таща его. — Я трезвый, — Илья бросил на барную стойку деньги — наверное, слишком много — и начал подводить Шейна к двери. Хрен с ним. К черту все это. Он тратил деньги и на более глупые вещи, чем спасение Шейна Холландера от самого себя. Даже если в данный момент он вел себя как неблагодарный маленький дурак. — Я тебя ненавижу, — пробормотал Шейн, прижавшись к плечу Ильи. — Знаю. И он знал. Он ведь хотел, чтобы Шейн его ненавидел, не так ли? Так же сильно, как и хотел сегодня вечером его обнять. Теперь у него есть всё, чего он хотел. — Я… — Шейн уткнулся лицом в шею Ильи. Горячее кислое дыхание. Илья знал этот запах — он сам часто его издавал. Часть ритуала: пить, пока не перестанешь думать, заниматься сексом, пока не перестанешь чувствовать, а потом проснуться — и повторить. Дешевые развлечения, как говорила Светлана. И она не ошибалась. — Я не просто ненавижу тебя. Я… — он прервал себя жалобным стоном. — Я… У Ильи перехватило дыхание. «Ты долбоеб», — злобно подумал он. «Идиот. Приперся сюда, как герой, когда на самом деле только усугубил ситуацию. Намеренно причинил ему боль, а потом… что? Побежал спасать его?» Илья толкнул дверь. Прохладный воздух. Шейн вздрогнул. Илья это заметил, конечно же, заметил. Он замечал в Шейне всё. В этом-то и была проблема. Илья притянул его к себе. Андрей когда-то так же плотнее закутывал его куртку в московские зимы, когда Илья был ещё совсем маленьким, а брат ещё считал, что он нуждается в защите или достоин её. До того, как всё пошло прахом. Его руки дрожали, словно он был предателем. Это случилось уже второй раз за сегодня. Илья не помнил, когда такое случалось раньше. Может быть, когда ему было двенадцать, и кожа его матери уже остыла, а крест еще был теплым от ее тела. Он не знал, что делать, не знал, кому рассказать, ничего не знал, кроме того, что он остался один и всегда будет один. Шейн издал тихий звук в его шею. Точно так же Шейн мог остаться здесь один. Блядь. Они стояли на тротуаре в Монреале, хер знает в какое время суток, Шейн был пьян, а Илья… Илья был в ужасе. Он был пиздец как напуган. — Поговорим позже, — выдавил он. — Не сейчас. Когда ты… просто не сейчас. Пойдем. Он крепче обнял Шейна и почувствовал, как раскаленная ярость внутри него угасает, превращаясь в тлеющие угли: — Давай вернём тебя. Шейн не стал спорить. Он просто прижался к Илье еще теснее и последовал за ним. Сегодня вечером его это напугало больше всего на свете. Илья уже достал телефон и заказал такси: приедет через две минуты. Он поддерживал Шейна, прислонив его к кирпичной стене, одной рукой держа его за талию на случай, если у того подкосятся ноги. Футболка Шейна была влажной от пота, пульс под ладонью Ильи участился. Он, вопреки своему желанию, отсчитывал бешеные удары. Быстро. Слишком быстро. Шейн паниковал под воздействием алкоголя, даже не осознавая этого. «Видишь?» — хотел сказать Илья. — «Вот почему нельзя так пить. Вот почему нельзя позволять друзьям тебя бросать. Вот почему…» — От тебя пахнет ею, — внезапно сказал Шейн. Илья замер: — Что? — Эта девчонка, — Шейн сморщил нос, от отвращения или от обиды, вызванной попыткой изобразить отвращение. Илья знал разницу. — От тебя пахнет женскими духами. Это… — Его рука поднялась к воротнику Ильи, пальцы вцепились в ткань, тщательно пытаясь стереть запах. — Я ненавижу это. Ему хотелось рассмеяться. Это было забавно, не правда ли? Шейн ревновал к тому, кто ничего для него не значил. Шейн пытался навесить на него ярлык, присвоить его себе, хотя два месяца делал вид, что Ильи не существует. Он не засмеялся: — Извини. Он был… Он не был. Он не знал. — Не извиняйся, — Шейн крепче сжал его руку. — Извиняйся… я не знаю. Почему, блядь, так трудно быть моим? Моим. Это слово застряло где-то между рёбрами и горлом Ильи, острое, как нож. Шейн не говорил таких вещей. Шейн говорил «Розанов», и «это ничего не значит», и «я не могу этого сделать». Шейн вышел из квартиры, прежде чем простыни успели остыть. Две минуты тянулись как двадцать. Прежде чем он успел что-либо придумать, их осветили фары. Такси. Затащить Шейна внутрь было тем еще испытанием. Координация его была ни к черту, и он всё время хватался за Илью вместо дверной ручки. Илья мог бы посмеяться над этим, но ему практически пришлось втискивать его в машину, одной рукой держа за голову, чтобы он не ударился о дверной проем. Осторожно. Осторожно. Его мать так делала — клала ему ладонь на голову, когда он садился в машину. Каждый раз. Как будто, если бы она не сделала этого, случилось бы что-то плохое. В любом случае, что-то плохое случилось. — Отель Ле Сен-Сюльпис, — сказал Илья водителю и сел рядом с Шейном. Тот тут же прильнул к нему, прежде чем щелкнул замок. Не в панике, не в отчаянии — тогда его было бы проще отвлечь. Нет, Шейн двигался медленно и решительно, как пьяные люди, которые изо всех сил стараются не выглядеть такими. Он скользнул по сиденью, пока не прижался к Илье, уткнувшись лицом в его шею, неуклюже нашел его руку и переплел их пальцы, будто делал это тысячу раз. Как будто они так делали. Как будто это было нормально. Взгляд водителя метнулся к зеркалу заднего вида, и Илья посмотрел на него в ответ пустым, вызывающим взглядом. Я уже наделал глупостей сегодня, одной больше, одной меньше, не похер ли? Шейн держал его за руку на заднем сиденье монреальского такси, как будто они были парой подростков, а карьера Ильи, вероятно, катилась под откос. Прекрасно. Почему бы не добавить публичные проявления чувств к списку безрассудных поступков, которые он совершил за последние четыре часа? Водитель отвел взгляд. Но это не означало, что он ничего не видел или не собирался говорить. Видишь? Илья хотел сказать Шейну. Вот почему мы не можем. Вот почему это невозможно. Это было неправильно, слишком публично. Шейн был не в себе, и это подтверждало его мысли. Каждый рефлекс, отточенный годами шифрования, кричал Илье о необходимости дистанцироваться, сохранять профессиональные отношения, защитить их обоих. Но его большой палец напротив, скользнул по пальцам Шейна, сгибаясь под тяжестью предчувствия взаимной гибели. Вот как это должно было произойти. Не сенсационно, а вот так: их пальцы переплелись на заднем сиденье монреальского такси, взгляд водителя метнулся к зеркалу заднего вида. Илья уже представлял заголовки. Карьеру, которую он ставил на кон. Карьера для Шейна значила больше, чем для него. Шейн Холландер любил хоккей больше всего на свете, в то время как Илья… Да, он любил хоккей, но не жил им. — Привет, — пробормотал Шейн, прижимаясь губами к его шее. «Привет», — автоматически подумал Илья, напрягшись всем телом. Шейн был тёплым и плотным, его бедро прижималось к бедру Ильи, грудь — к его рёбрам. Илья чувствовал его сердцебиение, или, может быть, своё собственное — слишком быстрое, слишком сильное. Волосы Шейна пахли тем дешёвым спортивным шампунем, которым он всегда пользовался. Илья однажды подколол его: неужели в Канаде хороший шампунь считается роскошью? Шейн в ответ швырнул в него флаконом. После этого они занялись сексом в душе. Шейн прислонился спиной к кафельной плитке, Илья закрыл ему рот рукой, чтобы заглушить громкие стоны. Это казалось гораздо опаснее. Илья чувствовал каждый горячий выдох на своей шее, и вместе с этим приходила тревожная мысль, что только он один полностью осознает происходящее. Желание Шейна казалось одновременно ясным и иррациональным, потребностью, которую он мог отследить шаг за шагом и все равно не остановил бы. — Холландер… — так, стоп, не говори того, о чем потом пожалеешь. Шейн проигнорировал его: — Упустил, — конечно, упустил. — Упустил тебя. Как же я по тебе скучал… — он прижался еще теснее. — Два месяца. Почему ты не позвонил? Потому что ты мне запретил. Потому что ты ушел. Потому что я ждал, что ты… — Помолчи, — он так устал защищать Шейна от этого. От них. Самым разумным было бы сесть в такси одному, вернуться в номер и сделать вид, что ничего не произошло. Можно было просто заказать Шейну такси до дома, зачем он вообще привёз его сюда? — Ты же мне сказал… — Я знаю, что я тебе говорил, — пальцы Шейна сжались на коже Ильи, затем расслабились, а потом снова сжались, словно он не знал, что делать со своими руками. — Но я… я всё ждал… я думал, может быть, ты… Он издал звук. Разочарование. Боль. Все вместе… Илья знал этот звук. Он сам издавал его миллион раз в раздевалках, в гостиничных номерах и в Бостоне, лежа в постели и уставившись в телефон. В ожидании сообщения от Шейна. О чем угодно. «Мы оба идиоты», — подумал он. Илья крепко схватил руку Шейна и держал ее. Не из доброты или желания ответить взаимностью, а потому, что его прикосновения — беспокойные, желающие, нуждающиеся — напрочь отбивали способность ясно мыслить. Шейн заставил его забыть о том, почему эта затея изначально была обречена на провал. Вопреки здравому смыслу, Илье хотелось прижать его к себе, а не оттолкнуть, как поступил бы любой разумный, правильный человек. Но рядом с Шейном Илья никогда не дружил с головой. Он вел себя безрассудно, глупо и отчаянно зависел от того, что рано или поздно должно было погубить их обоих. — Я ненавижу то, как ты на нее смотрел, — продолжил Шейн, прижимаясь губами к подбородку Ильи. — Я смотрел не на неё, а на тебя. — Ты прикасался к ней. Илья чувствовал себя так, словно его отлили из свинца. — Да. — Зачем? — голос Шейна дрогнул. — Чтобы причинить мне боль? Ты… ты хотел… — Ты прикасался к ней. Даже мысль о Роуз Лэндри вызывала тошноту. Шейн затих, прижавшись к его шее. Он сильнее сжал руку Ильи. Такси двигалось по Монреалю. Илья не отрывал глаз от окна. Уличные фонари. Светофоры. Здания Илья не узнавал и не видел смысла запоминать. Он приезжал в этот город годами, ради Шейна, и все еще не мог назвать ни одной улицы. — Ты… — начал Шейн, но замолчал. Его ладонь скользнула под рубашку Ильи и прижалась к его ребрам. Теплые. Руки Шейна всегда были теплыми. И — Черт. Не здесь. Не в такси, где водитель находится в полуметре от тебя. — Когда ты… — Шейн попытался снова. — Ты думаешь о… — О чем? — но Илья и так всё знал, предвидел, к чему он клонит. — О других людях, — пальцы Шейна сжались, словно он пытался почувствовать душу Ильи сквозь ребра. — Когда ты со мной. Илья сделал паузу, обдумывая свой ответ. Ему следовало сказать «да». Илья знал, что ему нужно солгать и облегчить задачу им обоим. Конечно да. Ты просто очередной перепихон, Холландер. Ничего особенного. — Нет. Блядь. — Никогда? — Никогда. Шейн издал звук — облегчение, боль или все сразу. Его рука поднялась выше. Большой палец коснулся груди Ильи, остальные пальцы нащупали цепочку. Крест. Крест его матери. Сердце Ильи подскочило в горле, и он замер, резко вдохнув через нос. — Тогда почему… — Шейн провел большим пальцем по краю металла. — Шейн. Предупреждение. Мольба. Остановись. Не надо. —Почему бы тебе не… Илья схватил его за запястье и вытащил руку из-под своей рубашки. Шейн издал протестующий звук, почти стон, попытался наклониться ближе. Его прикосновения к шее Ильи должны были всё исправить, как будто секс когда-либо что-либо исправлял между ними, кроме желания, и даже это длилось всего несколько часов, прежде чем всё становилось только хуже. Такси остановилось у парадных дверей отеля. «Спасибо», — подумал Илья. «Слава богу». — Пошли, — Илья выскочил, расплатился с водителем чуть ли не пачкой купюр за его услуги и тактичность. Затем подошел к двери машины, чтобы вытащить Шейна. Тот не двигался, вместо этого смотрел на Илью своими темными глазами, рассеянными, но полными надежды. Всегда так старается. — Вставай, — тот споткнулся, выползая из салона, но Илья поймал его рефлекторно, как шайбу. Мышечная память. — Я тебя держу. Шейн навалился на него всем своим весом. Доверяет. — Так. Хорошо. Это доверие могло его погубить. Или спасти. Илья не знал. На авось. Может, всё получится. А может, и нет. Русские живут, полагаясь на это дурацкое «авось». Лифт: Шейн обмяк и прижался к нему с закрытыми глазами. Мертвый груз. На секунду Илья подумал, что он действительно потерял сознание. Затем двери открылись, раздался этот механический звонок, и Шейн резко проснулся, моргая и пребывая в замешательстве: — Где… — Мой номер, — Илья повёл его по коридору. Их шаги приглушались ковром, а настенные лампы вдоль коридора наполняли его приглушенным светом. Ключ-карта. Его руки теперь были увереннее. Нужно было чем-то заняться. Нужно было решить проблему. С этим он справится. — Пошли. — Ой. С пьяным Шейном он мог справиться. Пьяный Шейн, задающий вопросы — это было сложнее. Илья рано понял, на какие вопросы можно ответить сразу, а на какие лучше отложить ответ. Но сейчас… Уложить его спать, убедиться, что он не подавится собственной рвотой, обеспечить его безопасность? Илья умел это делать. Он провел их по коридору к двери, которая открылась картой только с третьей попытки. Зеленый свет. Илья зашел внутрь, потянул за собой Шейна и защелкнул дополнительный предохранительный замок. Включил свет. Шейн моргнул от яркого света, покачиваясь. — Садись, — он проводил его к кровати, той, что ближе к двери, а не к той, на которой Илья лежал час назад. Простыни все еще были смяты после бесплодных попыток уснуть, когда он не мог перестать думать о руках Шейна на талии Роуз. Шейн тяжело сел, словно оборвались нити, державшие его тело. Посмотрел на свои ноги. — Мои туфли? Мне нужно… Шейн. Воспитанный. Правильно воспитанный. Даже сейчас. Шейн, Шейн, Шейн, всегда такой вежливый, снимает обувь в помещении. — Знаю. Я сейчас, — Илья опустился на колени, начал развязывать шнурки и сдержал едкое ругательство. Ковер под коленями был шершавым. Он потянулся к первому ботинку, начал развязывать и… конечно же. Эти дурацкие ботинки Шейна, он всегда завязывал их двойным узлом, потому что боялся, что они развяжутся во время игры. Рука Шейна легла ему на голову. Тяжелая. Неуклюжая. Пальцы скользнули в его кудри. «Терпи», — Илья замер. — «Не двигайся». — Красивые волосы, — пробормотал Шейн, бесстыдно поглаживая его. Его волосы трогали часто. В основном девушки. Иногда парни. Обычно во время секса или после него, эта ленивая близость, которая ничего не значила. Илье нравилось — нравились прикосновения, нравилось внимание, нравилось чувствовать себя желанным, пусть даже временно. Это было совсем другое ощущение. — Мм, — Илья пытался одновременно развязать узлы и подобрать слова. — Нет… — Шейн перебирал пальцами локоны и слегка потянул их. — Мне нравится. — Пауза. Вдох. — Ты мне нравишься. Блядь. — Я… — Шейн замолчал. Илья поднял глаза. Шейн смотрел мимо него, его взгляд был рассеянным, лицо раскраснелось. Пьяный. Настолько пьяный, что утром ничего не вспомнит. Он не вспомнит, что дал Илье, и поэтому просто заберет это все с восходом солнца. А Илья вспомнит. Хорошая память — не всегда достоинство. Илья вернулся к шнуркам. Снял первый ботинок, отбросил его в сторону. Второй ботинок. Тоже завязан двойным узлом. Илья неторопливо работал пальцами. — Розанов? Илья снова поднял взгляд. Шейн теперь смотрел на него сверху вниз. Внимательно смотрел. Пытался сосредоточиться. — Да? — Пчему ты пришел? Простой вопрос. Сложный ответ. Имело ли значение, почему? Эта одержимость Шейном никогда не оставляла ему выбора. — Ты написал мне, — сказал Илья, откладывая подробности на потом. — Я был с тобой груб, — слова Шейна становились все более невнятными. — Сказал… э-э… много чего. Я тебя ненавижу. Отвали. Эм… — Да, — Илья наконец-то развязал узел. — Ты часто это говоришь. — …Да, правда? — наконец спросил Шейн, тихо, почти с недоумением. Илья опустил голову. Второй шнурок скользнул сквозь пальцы, влажный от пота Шейна и того, что попало на него между ночным клубом и баром. Зачем он вообще туда пошел? Если бы была хоть какая-то возможность внятно ответить, Илья бы спросил, но Шейн был не в состоянии думать вообще. Вопросы, однако, оставались, кружась, как вода в водостоке, грозясь утащить его вниз. Почему он просто не пошел домой, почему он просто не пошел домой с Лэндри? Узел неохотно развязался. Илья распутал его до конца и снял ботинок, достаточно медленно, чтобы Шейн не упал. Носки Шейна коснулись ковра и замерли на полсекунды. Затем его лодыжка подвернулась внутрь, и он остановился, слегка сдвинув бедра — запоздалая пьяная попытка исправить ситуацию. Илья отложил ботинок в сторону, затем перенес вес тела на пятки, все еще оставаясь между колен Шейна. Его рука все еще лежала у него на голове. Теперь он не гладил его, а держал, как якорь, впиваясь пальцами в волосы Ильи, словно ему был необходим этот контакт, чтобы не заснуть. И Илья… позволил ему это, стоя как молящийся у его ног. Зрачки Шейна казались огромными в свете гостиничного освещения. — Ты всегда так делаешь, — сказал он, словно обвиняя Илью в том, что тот оставляет беспорядок на кухне. — Что делаю? Губы Шейна приоткрылись, а затем снова сомкнулись. Он наклонился вперед на кровати, неуклюже сжал кудри Ильи, так, что ему стало больно. Их лбы ударились друг о друга. В чем бы он его ни обвинял, это осталось в тайне. Илья схватил Шейна за запястье, прежде чем тот успел снова потянуть. Он пока не отстранял его. Он крепко держал запястье и чувствовал его быстрый пульс. Кожа Шейна была горячей. — Розанов, ты… Блядь, нужен мне. Шейн наклонился вперед, ссутулившись, и внезапно они оказались еще ближе друг к другу. Он обхватил коленями его ребра. Свободной рукой начал что-то искать, нашел плечо Ильи и схватил за шов его рубашки, с навязчивой силой сжал ее, потянул, и тут… тут губы Шейна, неуклюжие, открытые, приблизились к губам Ильи, стремясь коснуться хоть немного. Он так сильно наклонился, что невозможно было отступить, не уронив его. Шейн коснулся губами кожи, соскользнул, снова нашел. Он зацепил щетину возле подбородка Ильи и прильнул к нему. — Нет, Холландер, — Илья поднял руку и уперся предплечьем в грудину Шейна. Удерживать руки неподвижно было непросто. Не прикасаться к Шейну тоже было непросто. Это была сдержанность, рожденная не добродетелью, а страхом, и страх пылал тем жарче, чем дольше он его питал. Илья решительно толкнул Шейна, и тот подался назад, а его собственное тело взбунтовалось против самоконтроля. Кровь кипела. Желудок сжался. Руки так и просились скользнуть под футболку Шейна, обхватить его за ребра и притянуть к себе — так близко, чтобы тот забыл обо всех и обо всем на свете. Илья не двигался. Шейн раздраженно цокнул языком и толкнул его ладонью, словно это была мелкая неприятность, которую можно было бы решить силовым приемом на катке. — Стоп, — сказал Илья. Шейн нахмурился. На мгновение его лицо расслабилось, словно он не мог подобрать слов. Затем его губы скривились: — Ты меня никогда не останавливал. — А сегодня вечером остановлю, — сказал Илья. — Потому что ты пьян. — Ну и что? Я хочу, чтобы ты это сделал. Я бы позволил тебе. Со мной все в порядке!.. — Ты едва можешь сидеть. В глазах Шейна мелькнула искорка. Он скользнул вниз по плечу Ильи, затем под воротник рубашки, и снова наклонился над ним, все еще стоящим на коленях. Шейн прижал ладонь к груди Ильи, словно хотел почувствовать его сердцебиение и что-то доказать: — Я могу, — настойчиво произнес он, но язык заплетался. — Я могу всё. Я могу многое, я могу тебе показать. Илья сглотнул. Шейн провел большим пальцем по коже на груди, заставив его вздрогнуть. Это не ускользнуло от пытливого взгляда. Даже пьяный, Шейн заметил: — Ты тоже этого хочешь. — Я хочу тебя, — поправил Илья. — А не этого. Глаза Шейна расширились. Он вдохнул так, словно его ударили. Затем его губы расплылись в дрожащей улыбке, которая так и не коснулась глаз: — Этого? А? Тогда почему ты ведёшь себя так, будто я… — он резко дернул головой и покачнулся, затем снова схватил Илью за плечо, чтобы удержаться. — Как будто я грязный. — Я этого не говорил. — Это и необязательно, — сказал Шейн. — А если нет, то докажи. Он снова упрямо наклонился вперед, более решительно, словно нашел грань между ними и намеревался ее переступить. Илья повернул голову, и Шейн поцеловал его в щеку. Влажный жар. Губы. Их касание к непривычному месту — и все тело Ильи напряглось. Не надо. Шейн издал раздраженный звук, не сдаваясь — никогда, блядь, не сдаваясь — и попробовал снова. Его губы коснулись челюсти Ильи, провели по щетине, кончик языка Шейна прошелся по линии кости. Боже. Член Ильи стоял. Он стоял с тех пор, как Холландер впервые схватил его за бедро в ебаном такси. Он хотел зарыться в волосы Шейна и направить его ниже, хотел почувствовать эти губы на своей шее, на своей груди, животе… Семь лет, Шейн точно знал, как использовать свой рот, чтобы Илья забыл о любых остатках благородства. Шейн изменил угол. Его дыхание коснулось впадинки за ухом, и Илья почувствовал, как дрожь пробежала по позвоночнику. Бедра дернулись вперед, прежде чем он успел их остановить. Нет. Нет. Остановись. Но Шейн продолжал посасывать кожу под его ухом, у Ильи потемнело в глазах. Он чувствовал, как бешено колотится его сердце, как сильно Шейн этого хотел, как сильно, по его мнению, он этого хотел, даже пьяный, даже сейчас. Это понимание поселилось в груди Ильи, словно осколки стекла, и резало, резало. Не нужно этого. Ты не вспомнишь. Завтра ты меня за это возненавидишь. Так нельзя. Терпение Ильи окончательно исчерпало себя, он резко поднял руки, вцепился пальцами в подол футболки Шейна и толкнул. Когда он вообще делал подобное? Шейн откинулся назад на матрас с тихим удивленным выдохом, дав Илье достаточно пространства, чтобы наконец встать. Когда он поднялся, его затекшие колени взбунтовались, ему пришлось одной рукой упереться в кровать для равновесия. Шейн обиженно моргнул и посмотрел на него, развалившись на смятых простынях: — Что? — это прозвучало как вызов. Илья пристально смотрел на него. Веснушки на носу Шейна стали темнее на фоне раскрасневшейся кожи. На щеках виднелись едва заметные следы от размазанных слез. Нижняя губа припухла, видимо, он ее кусал. — Мы не будем трахаться сейчас, — сказал Илья. Шейн прищурился: — Почему? — Потому что ты пьян, — повторил Илья. Шейн усмехнулся: — И что? Он уставился на Илью так, словно уловил горечь в его голосе и хотел её проглотить. Затем двинулся. Не отстранился, а двинулся вперёд. Шейн полз по матрасу на четвереньках, сокращая расстояние, которое Илья попытался создать. Его футболка висела криво, воротник был растянут и перекошен. Волосы падали на полуприкрытые тёмные глаза. У Ильи пересохло во рту. Шейн обхватил руками его бедра, прежде чем тот успел отстраниться, вцепился пальцами в пояс джинсов и сжал его, упираясь костяшками пальцев в подтянутый живот. Он потянул Илью ближе, пытаясь сократить последние дюймы между ними. — Ты можешь, — сказал Шейн, его глаза были стеклянными, чуть влажными, но упрямыми. — Я хочу, чтобы ты это сделал. Я знаю. Я знаю, что могу, в этом-то и проблема. Илья схватил Шейна за запястья и потянул его руки наверх. Тот сопротивлялся, всё сильнее сжимая ткань, пока Илья рывком не высвободился. Он держал обе его руки в своих, фиксируя между их телами. Шейн пытался вывернуться. Один раз, другой. Илья усиливал хватку, пока тот, наконец, не перестал сопротивляться. — Нет, — резко выпалил Илья. — Холландер, я не собираюсь делать этого с тобой. Не собираюсь. Я не могу. Нет. — Я хочу тебя, — сказал Шейн, и это прозвучало грубо, словно он злился на Илью за то, что тот его сдерживает. — И ты меня хочешь. Илья по-прежнему крепко держал руки Шейна между ними, так, словно его хватка могла удержать их обоих от совершения самого глупого поступка в жизни. — Не сегодня. — Зачем ты притворяешься?.. — Я не притворяюсь! — рявкнул Илья. — Я не буду это делать, потому что ты не можешь держать голову ровно. Лицо Шейна исказилось. Брови нахмурились, рот открылся, словно он собирался возразить, но Илья снова перебил его: — Шейн. Мы не будем трахаться. Я не буду заниматься с тобой сексом вот так, — сказал Илья, выделяя каждое слово. — Ты уснешь. Утром, если ты все же захочешь… — он остановился, заставил себя выровнять дыхание. — Если захочешь, поговорим. Но сейчас — нет. Шейн смотрел на него. Три удара сердца. Илья считал их, чувствуя, как каждое ударяет в ребра. Ни один из них не двигался. Затем силы покинули Шейна, он сник и резко схватил Илью за колено, чтобы удержать равновесие. — Ты такой… — начал Шейн, но затих. Он закрыл глаза и прижался лбом к бедру Ильи. Следующий его вздох вырвался сдавленным всхлипом. Рука Ильи зависла над головой Шейна, бесполезная, дрожащая, словно ему снова двенадцать лет, и он не знает, что делать со своим телом, не знает, как помочь, ничего не знает. Ему хотелось прикоснуться, разгладить влажные волосы, прилипшие к виску Шейна, но он держался. Если бы Илья сейчас дотронулся до него, то вряд ли смог бы остановиться. Ты должен поспать. — Пошли, — Илья отступил назад и подтянул Шейна за локоть. Тот покачнулся, но сильная надежная рука поддержала его. — Сними футболку, она грязная. Наденешь одну из моих. Шейн неуклюже пытался ухватить подол, но пальцы не слушались. Они дважды соскользнули с ткани, прежде чем Илья взял дело в свои руки. Он схватил воротник сзади и одним движением стянул футболку через голову. Руки Шейна запутались в рукавах, и Илье пришлось освобождать их по одной, будто раздевая ребенка. Футболка слетела на пол, вывернутая наизнанку. Шейн стоял там с обнаженным торсом, медленно моргая. На шее у него расплылось красное размазанное пятно от поцелуев и ласк Роуз. Безрассудство. Глупость. Он ненавидел ее за то, что она оставила следы, и Шейна за то, что тот позволил ей это сделать. Илья отвел взгляд и подошел к своей дорожной сумке у двери. Он вытащил чистую футболку, черную, мягкую от многочисленных стирок: — Подними руки. Шейн смог поднять их только наполовину. Илья помог ему и надел футболку через голову, натянув её на торс. Ткань свободно висела на фигуре Шейна, подол доходил почти до середины бедра. Рукава были слишком длинными. Он выглядел в ней мелким. Илья разгладил ткань на плечах, пальцы задержались на воротнике на секунду дольше, чем нужно. Кожа Шейна была тёплой под его руками. Мой. Илья отбросил эту мысль и потянулся к ремню Шейна: — И джинсы тоже. В них спать нельзя. Шейн попытался помочь, их пальцы соприкоснулись, и он отдернул руку, слегка покачиваясь. Илья не сводил глаз с ремня и старался не поднимать их к лицу Шейна. Он вытащил кожаную полоску из петли и отпустил её. Затем последовала пуговица, потом молния, каждая мелочь требовала большей концентрации, чем обычно. Шейн покачнулся вперёд и схватился рукой за плечо Ильи. Его тяжесть прожгла рубашку. — Спокойно, — сказал Илья, хотя уже не был уверен, к кому обращается — к Шейну или к себе. Раздевать его было привычным делом. Они проводили время вместе голыми чаще, чем в одежде, но это было впервые. Впервые Илья раздевал Шейна без цели заняться сексом. Он зацепил большими пальцами пояс джинсов и начал спускать их вниз по бедрам. Джинсы были тесными, влажными от пота. Илье приходилось осторожно спускать их. Шейн попытался выскользнуть из них и чуть не потерял равновесие. Илья поддержал его, положив руку ему на бедро. — Шаг, — Шейн поднял одну ногу. — Другой ногой. Он поднял другую, покачиваясь при каждом движении, словно забыл, как работают его ноги, и крепче сжал плечо Ильи, чтобы удержать равновесие. Джинсы полетели в кучу выброшенной одежды. Илья поднялся на ноги. Шейн стоял в одних трусах и его футболке, моргая и глядя на себя, словно не мог понять, как он здесь оказался. Растянутый вырез сполз с одного плеча, волосы торчали в разные стороны. Он выглядел юным, уязвимым. Совсем не похожим на того Шейна Холландера, который сверлил Илью взглядом во время вбрасываний, обменивался колкостями на пресс-конференциях, занимался сексом так, будто ему нужно было что-то доказать. Это был просто Шейн. Пьяный и измученный, и он доверял Илье, знал, что тот позаботится о нём. Это было невыносимо. Руки Ильи так и чесались снова поправить воротник Шейна, пригладить его волосы, притянуть его к себе, прикоснись ко мне, я умираю. Вместо этого он сжал пальцы в кулаки: — Ложись. К счастью, Шейн послушался. Он забрался на кровать и с приглушенным звуком рухнул лицом прямо в подушку. Его ноги свисали с края, ступни все еще касались пола. Илье пришлось успокоить дыхание, чтобы не выдать, как искусно Шейн уничтожал его своим послушанием, которое дал ему. Он схватил его за лодыжку и закинул ноги на матрас. Шейн издал протестующий звук, но не стал сопротивляться. Илья переместился на другую сторону кровати и вытащил подушку из-под его лица, переместив ее повыше, чтобы он не задохнулся. Шейн перевернулся на бок. Его глаза уже были полузакрыты. Вода. Шейну нужна была вода. Это не предотвратит утреннее похмелье, но может хоть немного помочь. Илья сходил в ванную и наполнил стакан прямо из-под крана, а когда вернулся, выключил свет. — Выпей, — сказал он, присев на корточки рядом с кроватью. Шейн приоткрыл глаза, приподнялся на локте и взял стакан обеими руками. Вода переливалась через край и капала ему на грудь. Он сделал три долгих напряженных глотка, затем вернул стакан. — Еще? Шейн покачал головой и снова плюхнулся на кровать. Подушка заглушила его слова: — Всё в порядке. Ему было нехорошо. Но спорить с ним сейчас было бесполезно. Илья поставил стакан на тумбочку, чтобы тот был под рукой. Затем он оглядел комнату в поисках мусорного ведра. У стола. Он поставил его рядом с кроватью, достаточно близко, чтобы Шейну не пришлось вставать, если оно понадобится ночью. Тот смотрел на него, прищурившись. — Что? — спросил Илья. — Ты заботишься обо мне. Я… ты… всегда делаешь это… лучше, чем я. Мило. Конечно. Илья промолчал. Ему нужно держаться на расстоянии. Если Шейн продолжит так говорить, продолжит так на него смотреть, Илья совершит какую-нибудь глупость. — Спать, Холландер. Спокойной ночи. Он двинулся к другой кровати, но Шейн резко схватил его за запястье. Хватка была слабой. Илья мог легко вырваться. Но он этого не сделал. — Останься, — сказал Шейн. Я не могу. Я не могу. Если я останусь, я прикоснусь к тебе, и если я прикоснусь к тебе, я не остановлюсь, ты пьян, и завтра ты возненавидишь меня, и все это будет напрасно, я не могу… — Я здесь, — сказал Илья. Это не было ложью. Не совсем. Он был здесь. В этой комнате. Он будет здесь утром, когда Шейн проснется с головной болью, сухостью во рту и без каких-либо воспоминаний о том, как он умолял его переспать с ним, поцеловать его или остаться. Шейн коснулся большим пальцем внутренней стороны запястья Ильи. — Не уходи. — Я здесь, — повторил Илья, осторожно высвободил запястье из хватки Шейна и отступил назад. — Спи уже. Рука Шейна упала на матрас. Глаза его закрылись. Дыхание почти сразу же выровнялось, усталость и алкоголь наконец-то сделали свое дело. А Илья наблюдал, отсчитывая секунды между вдохами. Рот Шейна приоткрылся, из него вырвался тихий звук — не совсем храп, но очень похожий. Лицо расслабилось, он словно стал моложе без того напряжения, которое сковывало его наяву. Красивый. Ты такой красивый, а я в полной заднице. Илья подождал, пока дыхание Шейна не стабилизируется, не станет глубоким и медленным. Пока не убедился, что он не проснётся, если Илья пошевелится. Затем он отошёл к другой кровати и сел на край матраса. Ему пора спать. Он не спал уже… сколько? Почти двадцать часов? Он даже не стал раздеваться. Я хочу, чтобы ты это сделал. Я скучал по тебе. Почему ты не позвонил? Каждое слово, сказанное Шейном, прокручивалось в голове, теперь уже более осмысленно. Когда Шейн бодрствовал и говорил, Илья мог сосредоточиться на том, чтобы обезопасить его, на том, чтобы удержать его от поступка, о котором они оба потом пожалеют. Теперь же ему не на чем было сосредоточиться, кроме этих зацикленных фраз. Илья достал телефон. Экран в темной комнате резал глаза, и он уменьшил яркость до минимума, прежде чем открыть сообщения. Он прокрутил список до имени товарища по команде и напечатал:

Дэвид

Илья:

- попросись к кому-нибудь на ночь. Поспишь в другом месте.

Сообщение доставлено. Три точки появились почти мгновенно, затем исчезли. Потом снова появились. Дэвид: - Ты блядь серьёзно? - уже 3 часа ночи - Куда мне идти?

Илья не ответил. Он положил телефон экраном вниз на тумбочку и уставился в потолок. В конце концов, Дэвид его простит. Может быть. Или нет, и Илье понадобится новый сосед по номеру на выездные матчи, если у него вообще еще останется карьера, которая падет еще одной жертвой катастрофы Холландера-Розанова. Он уже подсчитывал ущерб: свое достоинство, здравый смысл, хорошие отношения с товарищами по команде, перспективы в хоккее. К утру он, вероятно, добавит к этому списку и свой рассудок. Всё могло закончиться по-разному, но вариантов было меньше, чем Илья представлял. Он чувствовал, как двери сужаются, а затем и вовсе закрываются одна за другой, тихонько щёлкая. В комнате снова было слишком тихо. Дыхание Шейна заполняло пространство — сначала рваное, затем успокоившееся. Кондиционер снова включился с механическим гулом. Сердце Ильи колотилось слишком громко, слишком быстро. Он вцепился пальцами в простыни и попытался закрыть глаза. Из темноты проступили воспоминания. Шейн полз по матрасу на четвереньках, футболка свободно висела, глаза полуприкрыты. Влажное тепло губ на подбородке. Пальцы, вцепившиеся в пояс Ильи, в попытке притянуть его ближе. Ты меня погубил давным-давно. Неужели? Илья годами убеждал себя, что это взаимно, что Шейн хотел этого так же, как и он. Что они оба оказались в одинаково безвыходной ситуации, желая друг друга, но не имея возможности этого получить. Но… что если Илья все это время лгал себе? Что если он воспользовался ситуацией? Шейну было девятнадцать, когда это случилось в первый раз, он едва достиг совершеннолетия, и Илья первым поцеловал его. Именно Илья предложил им это делать, заложил привычку проникать в гостиничные номера, запирать двери и притворяться на публике, что они едва знакомы. Илья перевернулся на бок, отвернувшись от кровати Шейна. Его плечи были напряжены, все мышцы спины были напряжены, шея болела. Шейн издал тихий звук во сне. Вздох или, может быть, слово, слишком тихое, чтобы Илья мог его разобрать. Он перевернулся на другой бок и взглянул на соседнюю кровать. Рука Шейна была вытянута в сторону, а кисть свисала с края матраса. Рот оставался приоткрытым, нервное дыхание выровнялось, и он пробормотал: — Илья. Его имя. Мне пиздец. Часы на прикроватной тумбочке показывали 3:47. 3:48. 3:49. 3:50. Илья не спал. Но в какой-то момент все-таки вырубился. Проснулся он от стука. Звук медленно возвращал его в реальность: обслуживание в номере, заказанное на шесть утра. Илья все еще был во вчерашней одежде, ткань неприятно обтягивала кожу, и он не помнил, как перешел с одной кровати на другую. Провалы в памяти. Вот что делает истощение. Он забрал заказ у неприметного официанта: четыре порции яиц, тостов, кофе и апельсинового сока. Это был самый приемлемый завтрак при похмелье, который Илья мог собрать. Конечно, неплохо было бы заказать кашу или сырники, но найти их в Монреале было очень сложно. Он надеялся, что это Шейн сможет съесть и не выблевать обратно. Илья рассчитался с парнем у двери и вкатил тележку внутрь. Шейн не двигался. Он все еще лежал, свернувшись калачиком на боку, с приоткрытым ртом, одна рука была закинута на подушку. Илья налил себе кофе. Поставил стакан с водой ближе к кровати. Сел на стул у окна и стал ждать. 8:21. 8:22. 8:23. Шейн пошевелился около девяти. Сначала он издал болезненный стон, словно шедший из груди. Илья проследил за движением: Шейн потянулся к голове, пальцы надавили на висок так, как будто у него разыгралась мигрень, а не просто заболела голова. Он перевернулся на спину, глаза приоткрылись, он моргал, словно у него было сотрясение мозга. Илье следовало проверить его зрачки вчера вечером, хотя он знал, что с головой Шейна все в порядке. Сломалось все остальное. — Блядь, — прохрипел Шейн. Илья встал и подал ему воду. Шейн поднялся и выпил половину стакана, не переводя дыхания. Допив, он вытер рот тыльной стороной ладони, наконец, посмотрел на Илью — и моментально покраснел: — О боже. Что… как я… Где… Шейн сидел, утопая в футболке Ильи, воротник сполз с одного плеча, он выглядел как накосячивший алтарник, которого застали пьющим причастное вино. Веснушки резко выделялись на его серой с похмелья коже, волосы были в полном хаосе, и от него исходило такое сильное, почти библейское чувство вины, что Илья подумал, не собирается ли он сейчас перекреститься. Пресвятая Богородица, моли Бога о нас, грешных… — Доброе утро, — сказал Илья, проглатывая остатки этой язвительной православной молитвы. Его голос звучал ровно. Отрепетированно. Сколько раз он это делал? Наблюдал, как кто-то просыпается в его постели, ждал, что тот вспомнит, о чём пожалеет? Сколько раз? Слишком много, чтобы сосчитать. — Ты напился вдрызг и чуть не отдал свои почки на чёрный рынок, пока я не сжалился и не забрал тебя. Потом ты несколько раз умолял дать отсосать мне в благодарность. Ты в моей гостинице, это моя кровать. — О боже, — Шейн побледнел еще сильнее, веснушки стали темнее, словно их нарисовали ручкой. Он прижал ладони к глазам. — Мы ведь не… Илья держал руки расслабленными вдоль тела. Он считывал поведение Шейна: побелевшие от напряжения пальцы на простынях, неспособность поддерживать зрительный контакт дольше двух секунд, поверхностное дыхание. Он думает, что я им воспользовался. Значит, Шейн действительно его ненавидел. — Нет, Холландер, — категорично ответил Илья. Конечно, нет. — Но я… — Шейна опустил руки и в панике покачал головой, возможно, пытаясь что-то вспомнить. — Я пытался… Мне очень жаль. Блядь. Мне очень жаль, я был так пьян, я не хотел… — Остановись. Илья наблюдал, как плечи Шейна сжались. Оборонительная поза. Он готовился к отказу, к отвращению Ильи, к тому, что это будет конец. Илья узнал эту позу — он сам делал то же самое сотни раз. «Вот чем мы занимаемся», — подумал он. — «Мы извиняемся за то, чего бы нам хотелось». — Нет, мне нужно… мне не следовало… — Перестань извиняться, — он сжал челюсти. — Всё в порядке. Ты был пьян. Я сказал нет. Всё. Прямо. Как будто смирившись с потерями. Отсечь. Отрезать, пока не сгнило. Илья напоминал себе: у него очень хорошо получалось притворяться, что это ничего не значит. Шейн вздрогнул: — Розанов… — Ты ведь хочешь меня только когда пьян, да? — Илья услышал горечь в собственных словах и не стал останавливаться. Шейн тянулся к нему только тогда, когда не мог здраво мыслить, когда его рассудок тонул в алкоголе и горе. Что это означало? Ничего хорошего. — Так что — все нормально. Забудь об этом. — Это не… — Шейн свесил ноги с кровати, слегка покачиваясь. — Это не так. — Нет? Для меня это новость. Ты очень ясно выразился, Холландер. Очень занят. Слишком занят, чтобы помнить о моем существовании, а потом ты напиваешься и вдруг хочешь… — Я хочу тебя трезвый! Я хочу тебя… блядь, Розанов… проблема в том, как сильно я тебя хочу. Я хотел тебя в клубе. Я хотел тебя, даже когда я был с… что было неправильно, но я… — он глубоко вздохнул. — Я всегда тебя хочу. Илья замер. Сердце замерло. Легкие замерли. Все замерло. Всегда? Шейн сказал «всегда»? Перевод явно неправильный — «всегда» по-русски означало что-то более весомое, означало вечно, означало безусловно, означало… Он не мог дышать. Почему он не мог дышать? А Шейн всё ещё пытался объясниться: — Я… позволь мне… дай мне секунду. Все инстинкты подсказывали ему уйти — уйти, прежде чем Шейн успеет закончить фразу, которая вот-вот его уничтожит. Он уже наслушался признаний, начинавшихся со слов «позволь мне объяснить», знал, чем они заканчивались. Я уйду. Избавлю нас обоих от унижения. Но ноги его словно приросли к полу. Шейн с силой сжимал простыни. Он дважды попытался что-то сказать, затем отвернулся. Румянец на его щеках стал ярче. «Выкладывай!» — Илье хотелось сорваться. «Что бы это ни было, просто скажи, чтобы я мог уйти». Илья всегда умел остановиться в шаге от того, что могло бы его спасти. И вот он, тот самый момент. Но вместо того, чтобы вспылить или остановиться, он промолчал. Сохранил бесстрастное нейтральное выражение лица. То же самое выражение у него было на послематчевой пресс-конференции, когда журналисты задавали вопросы, призванные вывести его из себя. — Роуз… Она мне очень нравится, — раздался, наконец, голос Шейна. Илья цокнул языком. Конечно. Конечно, она нравилась ему. Она нравилась всем — красивая, знаменитая, надежная. Безопасный выбор. — Конечно. Вполне логично выбирать её, пока сам ползёшь обратно ко мне. Иди нахуй, Холландер. Даже произнося эти слова, Илья понимал, что поступает несправедливо. Разве он сам не поступал так же? Светлана. Девушка в клубе. Сотня других лиц. Все эти тела, которые он поставил между собой и этим чувством. Лицемер, злобно подумал он. Лжец. Илья провел рукой по лицу и тяжело выдохнул. Ладно. Хватит притворяться. Возможно, ему стоит быть честным. Хуже все равно уже некуда: — Я не виню тебя за то, что ты предпочел ее, Холландер. Она — безопасный выбор, и я знаю, что… Есть вероятность, что водитель такси видел нас прошлой ночью, когда ты был… Неважно, что ты делал, мы можем все отрицать. У тебя по-прежнему может быть идеальный дом с белым заборчиком и девушка-кинозвезда. Я вам не помешаю. — Прекрати! Я пытаюсь сказать, что она мне очень нравится, но я… Знаю что это ошибка, — продолжил Шейн, его лицо горело, слова одно за другим вырывались наружу. — Я думал, если попробую с кем-нибудь другим, то я смогу… Но я не смог. Каждый раз, когда она прикасалась ко мне, даже когда мы танцевали, я просто… — он провел рукой по лицу. — Это было ужасно. Мне было не по себе. Потому что все, чего я хотел, это ты. — Тогда почему… — Да потому что какого хера вообще! Я не хочу всё проебать! Шейн тяжело дышал. Он выглядел измученным — волосы торчали во все стороны, глаза были воспаленные от отчаяния, рот искажен так, словно он вот-вот расплачется, закричит или и то, и другое. Руки все еще сжимали простыни. «Он уничтожает их», — отстраненно заметил Илья. — «Как уничтожает всё, когда ему страшно». Илья ждал. Пульс бешено колотился в горле, но он не двигался. Это была стратегия. Тактика. Если он сделает первый шаг, Шейн убежит. Если он пойдёт вперёд, Шейн отступит. И Илья ждал, наблюдал и позволял тишине делать свое дело. Годы научили его: Шейн не выносил тишины. В конце концов, он ее заполнит. Он всегда ее заполнял. — Я не… — начал Шейн, а затем замолчал. — Я ни на что не гожусь. Я не знаю, как… Он слишком резко поднялся и покачнулся. Рука Ильи дернулась, но он остался неподвижен. Шейн, опираясь на матрас, попытался встать на ноги: — Когда ты называл меня Шейном, — сдавленно сказал он. — В постели. Когда мы… Его лицо раскраснелось еще сильнее. Илья замер. Два месяца. Шестьдесят три дня он думал, что Шейн его отверг, а на самом деле… — Я думал, ты не хочешь больше меня видеть, — медленно произнес Илья. — Я запаниковал. Прости, — Шейн сделал шаг вперёд. — Я хотел… Чёрт, я хочу… Он сократил расстояние между ними и коснулся лица Ильи — неуклюжий, дрожащий, слишком горячий. И поцеловал его. Ох. Это оказалось непросто. Шейн резко прижался к губам Ильи, впился пальцами в челюсть, их зубы стукнулись друг о друга. Он словно тонул, и Илья был единственным спасательным кругом в открытом океане. И, возможно, это было правдой. Возможно, они оба тонули. «Тогда утонем вместе», — пришла в голову дикая и жадная мысль. Илья поднял руки, обхватив бедра Шейна, и притянул его ближе. Тот издал резкий всхлип и поцеловал его напористее. Его губы были сухими. От него пахло утренним перегаром и отчаянием. От него пахло дерьмово, но все, о чем Илья мог думать — наконец-то, наконец-то, наконец-то! Когда они отстранились, Шейн уронил голову на плечо Ильи и нервно фыркнул, глядя на его воротник: — Ты не ошибка. Я не… Послушай, я не знаю, кто ты, что все это такое. Но точно не ошибка. Казалось, грудь Ильи треснула. Раскололась. Внутри образовалась трещина, и он не мог… Он повернул голову и коснулся губами виска Шейна, вдыхая его запах. Ошибка. От Шейна пахло застоявшимся пивом, сигаретным дымом, кисло-сладким запахом засохшего пота. От него ужасно пахло. От него пахло катастрофой. Но Илье хотелось залезть ему под кожу и жить там. — Хорошо, — сказал он, голос его звучал хрипло, сломленно. Когда это Илья снова начал разваливаться на части? Он уже ничего не мог понять. Не мог отличить, где пот, где слезы, а где… Всё вместе. — Да. Хорошо, — он говорил это не только для Шейна, но и для себя. Это происходит. Это реально. Мы это делаем. — Хорошо? — Хорошо. Шейна обнял его. Он дрожал. Они долго стояли так, держась друг за друга. Наконец Илья отстранился, всё ещё держа руки на бёдрах Шейна. Ему нужно было дистанцироваться. Нужно было подумать. Не касаться Шейна, пока он не совершит какую-нибудь глупость, например, пообещает ему вечную любовь. — Тебе нужно в душ. От тебя пахнет так, будто пивная кега выебала пепельницу. Шейн рассмеялся, мокрый и испуганный: — Господи, Розанов. — Это правда. Илья осторожно подтолкнул его в сторону ванной, и даже это — поясница Шейна под его ладонью — показалось ему чрезмерным. Слишком много. С Шейном всегда было слишком. Он и не хотел бы ничего менять. — Иди. Здесь есть ополаскиватель для рта. Можешь воспользоваться моей зубной щеткой, если хочешь, мне пофиг. — Это отвратительно. — Вчера вечером твой рот не был так разборчив, — сказал Илья, вспоминая Роуз, затем Майлза и розовое пятно на воротнике. — Ты отвратителен. Шейн снова покраснел, и Илья понял, что тот воспринял это как намёк: — Я… Мы не… — Нет, но ты очень старался. Зубная щетка стоит около двух долларов. Я куплю новую, — он скрестил руки, сдерживая ухмылку. — Иди приведи себя в порядок. Потом поешь. Я заказал еды на целую команду, ее должно хватить даже на такого глупого и скучного человека, как ты. Шейн долго смотрел на него, в его глазах читалась мягкость и неуверенность. Затем кивнул и скрылся в ванной. Илья услышал, как зашумела вода. Глубоко вздохнул. Сел на край кровати и обхватил голову руками. Что, блядь, мы делаем? Но он уже знал. Они это делали. Что бы это ни было. Каким бы невозможным это ни было. Душ продолжал работать. Илья налил себе еще кофе и стал ждать. На тумбочке завибрировал его телефон. Три сообщения от Дэвида с вопросом, где он, стоило ли ему волноваться, и упреком, что ему, между прочим, пришлось ночевать в другом номере и делить его с Виктором, который храпит как танк. Илья ответил:

- Опаздываю. Объясню позже

Он не знал, как это объяснить, и как ему вообще понять, что это такое. Они поцеловались. Шейн сказал, что хочет его, что он ему нравится. Это было… Блядь, это было больше, чем всё, что у них было раньше. Больше, чем украденные часы в гостиничных номерах. Больше, чем притворное убеждение, что они ничего не значат друг для друга. Но что это означало? Что это могло означать? Илья сделал ещё один глоток кофе и услышал, как выключилась вода. Ах. Он снова погрузился в свои мысли, витая в облаках. Шейн тем временем ходил по ванной. Они во всём разберутся. Они должны были это сделать. Потому что возвращаться к тому, что было раньше… Илья не мог снова так поступить. Нет. Дверь в ванную открылась, и Шейн появился словно видение: волосы влажные, кожа розовая от горячей воды. Он обмотал полотенце вокруг пояса. Капли воды стекали по его груди. — Чувствуешь себя лучше? — Как труп, — сказал Шейн, но слабо улыбнулся. — Наверное, я этого заслужил, учитывая… э-э… Как я себя вел прошлой ночью, и за… — он сделал паузу, потирая затылок. — За то, что изменил Роуз. Илья фыркнул. Он налил кофе и придвинул чашку Шейну: — Я был первым. Технически — это она разрушительница семей. Это была плохая шутка. Реально ужасная. Даже не смешная. Всё равно они оба рассмеялись. Плечи Шейна расслабились. Он подошел к маленькому столику, где Илья разложил еду, и сел на кровати рядом с ним, откусывая кусочек тоста. Они ели в дружеской тишине: Шейн хрустел тостом, Илья ел яичницу, но большую часть оставлял для него. Шейн украл кусочек бекона с тарелки Ильи. Илья в ответ откусил большой кусок тоста Шейна, оставив в нем след от своих зубов. — Я думал, что всё испортил, — наконец сказал Илья, глядя на свою тарелку. — После того… как ты остался у меня. Когда ты сказал, что не можешь этого делать. Шейн отложил тост: — Ты ничего не испортил. Это я испортил. Это я… — он замолчал, потом снова начал. — Мы оба в этом деле полные лузеры. — Да. Мы — катастрофа. — Две ебаных ходячих катастрофы, — согласился Шейн. Илья посмотрел на него. Тот уже смотрел в ответ — глаза сияли от непролитых слез, губы были мягкими, морщинка между бровями наконец-то разгладилась. Прекрасен. Он наклонился. Шейн встретил его на полпути. Этот поцелуй отличался от того неистового столкновения, что было раньше. Он был более медленным. Губы Шейна теперь были на вкус как кофе и зубная паста, Илье хотелось его поглотить. Он нащупал влажные волосы и запустил пальцы в короткие пряди. Шейн прошелся ладонью по его щеке, издал тихий стон и придвинулся ближе, положив одну ногу на бедро Ильи. Они целовались до тех пор, пока губы не распухли, а легкие не заныли от нехватки воздуха. Когда они отстранились друг от друга, Шейн прижался лбом к лбу Ильи: — Наверное, нам стоит поговорить, — пробормотал он. — О том, что это значит. О том, что мы… — Позже, — сказал Илья, он не хотел сейчас думать о невыполнимых логистических задачах, не хотел портить этот момент реальностью. — Поговорим позже. Шейн кивнул, скользнул ладонями вниз по груди Ильи, огладив его ребра, а затем наполовину оказался у него на коленях. Илья нашарил талию Шейна под полотенцем, кожа все еще была теплой и влажной от воды. Шейн целовал его по линии челюсти, спускаясь по шее, слегка касаясь зубами ключицы. И тогда Илья почувствовал это. Твёрдый член, прижимающийся к его бедру сквозь полотенце. Он недоверчиво отпрянул: — Ты… Шейн покраснел: — Я… да. Извини, я просто… — он прикусил губу. — Ты же говорил вчера вечером что-то о том, что, если я все еще буду хотеть тебя утром… — А, это ты помнишь, но как умолял меня о члене, пока я не уложил тебя спать, будто маленького ребенка — нет? — Илья уставился на него, затем резко и удивленно рассмеялся. — Я имел в виду, если ты захочешь поговорить. А не… Он указал на промежность Шейна. — Ох. Тот выглядел потрясённым. Он попытался отстраниться, но Илья крепче обнял его за талию и его губы изогнулись в усмешке: — Но после всего того дерьма, которое ты мне устроил прошлой ночью — заставлял меня смотреть, заставлял меня искать тебя, будто я собака, как нажрался до того, что мне пришлось тащить тебя сюда, как пытался соблазнить меня, пока едва мог стоять, — он наклонился и коснулся губами его уха. — Так некрасиво, Холландер. Но теперь. Теперь, когда ты протрезвел, у меня нет проблем трахнуть тебя так, как ты заслуживаешь. Шейн вздрогнул: — Да? — Да, — Илья скользнул вверх по его спине. — Тебе это нужно? К тому же, я слышал, это неплохое средство от похмелья. Наверное. Я видел на WebMD. — Ты ничего не искал на WebMD. — Нет, но мог бы. Исследования это подтвердят. Я в этом абсолютно уверен. Так что. Ты хочешь? — Блядь, да! Илья одним плавным движением перевернул его на спину — словно по памяти, точно так же, как он прижимал кого-нибудь ко льду во время драки, только это был Шейн, и поэтому всё было по-другому. Полотенце соскользнуло и распахнулось, член Шейна, затвердевший и пульсирующий, прижался к животу Ильи, и у него пересохло во рту. — Тогда я дам тебе всё, что ты захочешь, — сказал он. Илья не торопился. Не мог торопиться — не сейчас, не тогда, когда это, возможно, впервые означало что-то большее, чем просто физическое влечение. Он подполз к Шейну, целуя его медленно и глубоко, пока тот не начал извиваться под ним, издавая тихие отчаянные стоны. Его руки исследовали территорию, которую он знал лучше, чем собственное тело: знакомые впадины между ребрами Шейна — он мог сосчитать их в темноте — плоскую поверхность живота, выступы тазобедренных костей, достаточно острые, чтобы оставить синяки на ладонях Ильи, если тот слишком сильно сожмет их. Кожа все еще была теплой после душа, пахла обычным гостиничным мылом, а под ней — сам Шейн. Соль, нужда и нечто такое, для чего Илья никогда не мог подобрать слов ни на одном из языков. В русском языке это могло бы быть слово «однолюб» — человек, способный любить только одного человека за всю свою жизнь, или, может быть, «родной» — любимый, мой, но также и кто-то, с кем судьба связала тебя с рождения. В английском языке ничего похожего не было. Он надеялся, что так и не найдет подходящего слова. Некоторые вещи лучше было бы оставить без названия, оставить значимыми и неопределенными. Шейн нащупал ремень Ильи и потянул его: — Сними. Илья схватил его за запястья и зафиксировал их над головой: — Терпение. Он наклонил голову и прижался губами к шее Шейна, касаясь зубами места соединения плеча и горла. Тот резко выгнулся и прижался к нему. Илья почувствовал его всем своим телом: как изогнулся позвоночник, как сжались его бедра, как руки скользили по плечам. Он постепенно спускался ниже, царапая зубами ключицу Шейна, языком поглаживал сосок, пока он не застонал: — Розанов! Фамилия. Всегда фамилия. Илья, почти не реагируя, помассировал зубами другой сосок, и вдруг… — Илья. — Боже… блядь… Остановись. Мысли Ильи будто остановились. Шейн никогда не произносил его имени во время секса, вообще никогда — он всегда называл его Розановым, всегда отстраненно, даже когда он был внутри него, когда они были так близки, как только могли быть два человека. Но теперь с губ Шейна сорвались эти два слога, словно признание, словно мольба, и кровь Ильи закипела. Он был как адское пламя желания; он хотел услышать это снова. Хотел, чтобы Шейн произносил это так каждый раз, хотел обладать тем, как его имя зарождается в горле. Илья отпустил запястья и снял свою рубашку. Шейн тут же потянулся к груди, пальцами оглаживая мощные мышцы. Илья позволил ему прикасаться, позволил обводить контуры своего торса, пока снимал джинсы и трусы. Глаза Шейна потемнели, он скользнул взглядом по телу Ильи до того места, где член быстро наливался кровью. — Иди сюда. Шейн протянул к нему руку. Илья устроился между его бёдрами, прижимаясь к нему. Шейн застонал от трения, их члены скользили друг о друга. Илья покачивал бёдрами, наблюдая за лицом Шейна — за тем, как его глаза затуманились, как открылся его рот. — Ты такой… — Шейн схватил Илью за ягодицы, притягивая его ближе. — Мне нужно… — Я знаю, что тебе нужно. Илья снова поцеловал его, страстно и влажно. Шейн уже извивался под ним, его бедра поднимались навстречу каждому движению. Илья потянулся к тумбочке, пошарил по ящику, пока его пальцы не наткнулись на бутылочку смазки, которую он бросил туда на всякий случай, еще тогда, когда его единственным планом было «мне нужно переспать», и до того, как все это закончилось. Он открыл крышку и щедро выдавил смазки на пальцы, чтобы разогреть ее. Автоматически, бездумно, точно так же, как он тысячу раз обматывал свою клюшку лентой. Шейн бесстыдно раздвинул колени еще шире: — Поторопись. — Властный, — промычал Илья. Он отбросил смазку и обвёл кончиками пальцев вход Шейна, но на этот раз заставил себя замедлиться и понаблюдать. За его лицом. За мельчайшими движениями. Он каталогизировал его так же, как каталогизировал слабости противников, только на этот раз всё было наоборот: он искал то, что разваливало Шейна, и то, что делало его сильнее. Трепетание век, когда Илья обвёл его пальцами. Микродвижения губ. Как у него перехватило дыхание, фактически остановилось, замерло в лёгких, когда Илья надавил пальцем внутрь. Он этого хочет. Не пьяного желания, не желания, вызванного бегством от самого себя. Он действительно этого хочет. — Посмотри на меня, — сказал Илья. Шейн открыл глаза, зрачки расширились так, что почти поглотили карие радужки. Илья зафиксировал все: расширение зрачков, что левое веко Шейна дрожало чуть сильнее правого, что его взгляд пытался сфокусироваться, но не мог этого сделать. Уже на грани, подумал Илья. Хорошо. Он медленно раскрывал его, сначала одним пальцем, потом двумя, сгибая их, пока Шейн не дернул бедра вверх: — Ещё! — выдохнул он. — Я смогу. Илья добавил третий палец, и Шейн выгнулся, откинув голову на подушку. Смазка из его члена капала на живот. Илья хотел попробовать это на вкус, хотел прикоснуться ртом к каждой части его тела, пока не забудет имена других. — Всегда так хорош для меня, — пробормотал Илья, двигая пальцами, тело Шейна раскрылось перед ним, словно помнило, словно ждало, словно было создано для этого. — Тебе это нравится, да? Нравится, когда я внутри тебя. Тот отчаянно кивал, не в силах подобрать слова. — Никто другой не смог бы дать тебе этого. Илья надавил большим пальцем, растягивая его шире. Он смотрел на лицо Шейна, на румянец, растекающийся по его шее, и то, как широко раскрылся его рот. — Ты назвал это «ошибкой». Ты прав, какая женщина могла бы трахать тебя так, как я? Кто мог бы раздвинуть твои ноги и заставить тебя умолять? — Да, — выдохнул Шейн. — Боже, да — только ты… Илья вынул пальцы. Шейн захныкал от потери ощущений. — Тише, — сказал Илья, поглаживая свой член. — Ты мой. Он одним медленным уверенным движением вошёл в него. У Шейна перехватило дыхание, он вцепился в спину Ильи, притягивая его ближе, глубже. Первый дюйм всегда самый трудный: тело Шейна сопротивляется, даже когда он умоляет об этом, и приходилось сдерживать желание просто вонзиться до конца. Жар был мгновенным и всепоглощающим, настолько сильным, что Илье пришлось остановиться на полпути, сжав челюсти, потому что, если бы он этого не сделал, он бы кончил прямо здесь, как какой-нибудь подросток. Его мысли растворялись. Он чувствовал эту дрожь в бедрах, а ведь они едва начали. Илья вошел до конца и замер. Вот так. Именно так. Шейн сцепил лодыжки за его спиной, и Илье пришлось на мгновение закрыть глаза, чтобы не сдаться напряжению, находясь внутри, максимально близко. Шейн держал его так, словно никогда не хотел отпускать. Они оставались в таком положении некоторое время, Илья был полностью погружен, и чувствовал, словно кулак сжал его сердце. Это разрушит их. Нет, это уже произошло, и теперь они вместе оказались в смертельной опасности. Шейну придется рассказать Роуз. Им придется придумать, что сказать своим командам, прессе, ебаному миру. Все изменится, и пути назад не будет. Как ни странно, он не испугался. Только Шейн мог так его погубить. Если ему суждено было погибнуть, пусть это произойдет вот так: от того, что Шейн произнесет его имя, от того, как Шейн будет смотреть на него, словно Илья — единственная надежная вещь в этом рушащемся мире. Их уничтожение будет взаимным, полным, и оно того стоит. Так оно и было. Он заставил себя посмотреть на Шейна, лежащего под ним: щеки покраснели, губы распухли от поцелуев, веснушки резко выделялись на его коже, словно созвездия, которые Илья запомнил наизусть. — Блядь, — выдохнул Шейн под ним и все его тело сжалось вокруг Ильи. Он чувствовал это слово кожей так же ясно, как слышал. Он буквально чувствовал сердцебиение Шейна своим членом, или, может быть, это был его собственный пульс, разобрать было сложно. Вот оно. Это стоило двух месяцев страданий. По виску Шейна скатилась капелька пота. Его зрачки все еще были расширены. Все уже было разбито, а Илья еще даже не начал двигаться. «Мой», — прорычал в нём первобытный зверь. — «Это принадлежит мне». — Двигайся, — потребовал Шейн, задыхаясь. — Трахни меня. Пожалуйста. — Когда буду готов. А пока я хочу смотреть на тебя, — сказал Илья, слегка покачивая бедрами, отчего Шейн ахнул и вцепился руками в плечи Ильи. — Я тебя испортил, не так ли? Для всех остальных. Эта мысль должна была вызвать у него чувство вины — он лишил Шейна выбора, монополизировал его, лишил возможности желать кого-либо еще. Но вместо этого он почувствовал дикое удовлетворение. Хорошо. — Ты уже никогда не сможешь вернуться назад. Ни одна женщина не сможет так тебя удержать. Ни одна женщина не сможет разбить тебя на части так, как я. — Никогда, — пробормотал Шейн. — Только… блядь… я хочу только тебя… Илья отстранился и резко вошел. Шейн вскрикнул и впился ногтями в его позвоночник с такой силой, что чуть не порвал кожу. Хорошо. И меня тоже отметь. Илья задал жесткий ритм — вся фрустрация, страх, желание, два месяца, шестьдесят три дня тоски по Шейну и ненависти от того, что он по нему скучает, — всё это вкладывалось в каждый толчок. Шейн резко поднимал бёдра навстречу каждому движению, сильные бёдра с силой сжимали талию Ильи. Он не просто брал — требовал. Его закалённое хоккеем тело точно знало, как использовать этот угол, и Илья чувствовал движение в своём теле, Шейн трахал себя членом Ильи так же интенсивно. Молил о большем. Требует большего. Всегда требует большего. Ненасытный. Просто идеально. — Потрогай себя, — процедил Илья сквозь зубы. Шейн потянулся к члену, поглаживая его в такт толчкам Ильи. Другой рукой он сжал простыни. Изголовье кровати с грохотом ударилось о стену. — Почти, — выдохнул Шейн. — Я… блядь… Выражение его лица, когда он был близко, с распахнутым ртом и рассеянным взглядом, каждый раз производило на Илью какое-то непередаваемое впечатление. Оно заставляло его чувствовать себя одновременно и огромным, и ужасающе маленьким. Это было доверие. Он отдавал ему всё, выкладываясь на полную. Илья ведь мог его уничтожить, мог заставить его пожалеть об этом, причинить ему физическую боль, и ноша этой ответственности, благоговение перед Шейном только заставляли его быстрее двигать бёдрами. — Сделай это, — сказал Илья, чувствуя, как внизу живота нарастает оргазм, жжение усиливалось каждый раз, когда его член снова входил внутрь, и он мысленно подгонял свое тело работать быстрее, чтобы сравняться с пиком Шейна. — Кончи для меня. И Шейн сломался, из его горла вырвался прерывистый стон. Его тело сжалось вокруг Ильи, и это было слишком — тот тут же последовал за ним, за грань, глубоко погружаясь в него во время оргазма. Они рухнули вместе, тяжело дыша. У Ильи дрожали руки — не только от напряжения, но и от всего, от тяжести того, что они только что сделали, и от того, что это значило. Шейн потянул его на себя, прижав их тела друг к другу и приняв на себя весь вес Ильи без жалоб. Затем его руки обмякли. Илья повернул голову, прижался губами к шее Шейна и вдохнул его аромат. Он был дезориентирован восторгом, словно парил в воздухе. Ему нужно было что-то сказать. Нужно было разрядить обстановку, прежде чем она полностью поглотит его, ведь Шейну тоже было очевидно, как сильно он в него влюблен: — Голова еще болит? Шейн фыркнул: — Что? — Средство от похмелья, — сказал Илья, приподнимаясь на локте, чтобы видеть его лицо. Лучше пошутить, чем сказать то, что он на самом деле думает. — Помогает, да? — Ты невыносим. Шейн попытался толкнуть его в плечо, но безуспешно. Его лицо раскраснелось, волосы торчали в разные стороны, губы распухли от поцелуев. Он выглядел совершенно измученным и одержимым. — И тебе это нравится, — сказал Илья. Шейн закатил глаза, но при этом улыбался: — К сожалению. — Хорошо, потому что я думаю, что у меня как раз хватит времени, чтобы ты снова кончил, — и Илья чуть приподнялся на локтях. 9:54. 9:55. 9:56… Какая, нахуй, разница, сколько сейчас времени? Годами Илья считал минуты — сколько времени осталось до отъезда Шейна, сколько времени до следующей игры, сколько дней до того, как он сможет снова его увидеть. Всегда считал, всегда распределял время, словно оно на исходе. В куче забытой одежды Шейна завибрировал телефон. Без сомнения, это была Роуз. Они оба уставились на него. — Я должен… — начал Шейн. — Я знаю, — Илья крепче обнял его за талию. Телефон замолчал. Затем завибрировал снова. Илья уже почувствовал, как напряжение опять рухнуло на плечи. Реальный мир звал их обратно. — Я ей скажу, — тихо произнес Шейн. — Сегодня. Я должен это сделать. — …Я знаю. Вот и всё. Первое последствие. Первая цена. Шейн отстранился, чтобы посмотреть на него. Его глаза были темными и полными мучительного страха: — Это сложно. — И так уже всё сложно, — Илья схватил его за подбородок, заставив смотреть ему в глаза. — Мне всё равно, что всё сложно. Ложь. Ему было очень не все равно. Он был в ужасе. Но он так устал притворяться, что может уйти от этого, от Шейна, от того невозможного, что они строили в обломках своих тщательно выстроенных жизней. — Значит, ты ей позвонишь, расскажешь и покончишь с ней. Но не сейчас. Еще пять минут ничего, кроме этого, не будет. Телефон Шейна снова завибрировал, но вместо того, чтобы ответить, он остался и наклонился, чтобы снова поцеловать Илью. Это тоже был выбор. Выбор, который завтра будет иметь последствия, но сейчас ни один из них об этом не говорил. По крайней мере, они это заслужили. Теперь у них было время. Всё утро. Может быть, и дольше. Может быть… Илья не позволил себе закончить мысль. Он намеревался использовать каждую секунду, несмотря ни на что.