черная кошка

***

— Они вернулись! Вернулись!       Тревожный крик разорвал тишину лагеря, заставив птиц сорваться с проволочных ограждений и унестись в серое дождливое небо. Где-то за холмами, скрытыми дымкой утреннего тумана, гул моторов нарастал, как приближающийся ливень.       Энни вздрогнула, но не подняла головы от бумаг, исписанных мелким, торопливым почерком. Ее тонкие бледные пальцы, продолжали выводить цифры.       Очередная доза морфина для молодого лейтенанта, который уже вторую неделю метался в горячке после осколочного ранения. Только когда скрипнула дверь и в комнату ворвался сырой, противный сквозняк, она наконец отложила карандаш.       Униформа, висевшая на ней мешком, когда-то была цвета хаки. Теперь же, после месяцев стирки в ледяной воде и бесконечных пятен, она приобрела тот самый оттенок, который Энни про себя называла цветом окопной грязи.       Она провела ладонью по рукаву, чувствуя под пальцами грубую ткань, и на мгновение закрыла глаза. Там, в прежней жизни, которую она почти забыла — был белый накрахмаленный халат, пахнущий мылом и йодом. Здесь — от ее одежды пахло только чужой кровью и гноем. — Энни! — В дверях стояла Эшли. Ее лицо, обычно светлое и улыбчивое, сейчас было бледным, словно у мертвеца. Волосы выбились из-под косынки, а глаза, которые Энни всегда сравнивала с августовским небом, сейчас непривычно блестели. Влажно и напуганно. — Там раненые. Много.       Энни поднялась, чувствуя, как затекли ноги после долгого сидения. Она уже не считала, сколько раз вскакивала вот так, по тревоге. И все же, привычка держать лицо спасала ее. — Эшли, — произнесла она спокойно, хотя голос дрогнул на середине имени. — Все хорошо. Мы справимся.       Но она сама не была уверена в этом. Не тогда, когда в ее груди вдруг образовалась пустота, а сердце пропустило удар. Нельзя. Нельзя показывать свою уязвимость. Иначе панике поддадутся все. — Где Мегги? — услышала она свой собственный голос, удивительно холодный и отстраненный. — С ней все в порядке?       Вопрос повис в воздухе, и Эшли ничего не ответила — только покачала головой, блестя глазами. Энни уже не слушала. Она уже бежала.

***

      Посадочная полоса гудела от ревущих моторов. Тяжелые бомбардировщики садились, подпрыгивая на неровном бетоне. За ними — легкие истребители, их крылья несли следы копоти и неровных пробоин. Некоторые летчицы сами выпрыгивали из кабин, кого-то приходилось вытаскивать санитарам. Где-то кричали, где-то, наоборот, стояла гробовая тишина.       Энни пробегала мимо, не останавливаясь. Она видела Эшли, которая уже суетилась у носилок. Видела искаженные болью лица девушек, которых вели в лазарет. Она должна была остановиться, помочь, но будто бы не могла. Упрямо неслась к дальнему концу полосы.       Глаза ее выискивали среди приземлившихся машин одну — ту, на фюзеляже которой была нарисована ощерившаяся кошачья морда. Энни знала каждый изгиб этих усов, каждую четкую линию. Она сама не раз поправляла рисунок. И тихо смеялась, когда его впервые нарисовала Мэгги — заявляя, что ей нужен талисман.

И пусть они меня боятся.

      Сейчас смеяться не хотелось. Самолёта с кошачьей мордой не было среди приземлившихся. Энни остановилась, чувствуя, как холодные капли пота стекают по спине. Сердце колотилось где-то в висках, разгоняя головную боль с каждым тихим ударом.       Она заметила Клару — капитана летной группы, которая только что спрыгнула, увидев бегущую к ней медсестру. — Клара! — Голос Энни сорвался, и она почувствовала, что кричит, хотя пыталась держать себя в руках. — Где Мегги? Где ее самолет?!       Капитан обернулась. Серое, усталое лицо. Глубокие тени под провалами темных глаз. Клара подняла руку, показывая куда-то вдаль, где горизонт был белым от облаков и только гул моторов едва слышался где-то вдалеке. — Задерживается, — сказала она, пытаясь замаскировать тревогу. — Энни… она просто задерживается.       Сердце предательски ухнуло вниз, но Энни заставила себя кивнуть. Она видела, что Клара тоже боится, но капитан держала лицо, как учили. Как приходилось держать всем.

***

      Они не были подругами. Это слово Энни ненавидела — слишком лёгкое, слишком девичье. Они были двумя женщинами, которые жили и умирали в одном пространстве, где смерть подстерегала на каждом шагу. Каждый день был войной, а война была той самой жизнью.       Энни была аккуратной, педантичной до оскомины, она знала цену каждой секунде. Мегги же была ветром — ее появление всегда было шумным. Она смеялась громко и часто не вовремя.       Но когда она поднимала в небо свой Спитфайр, то становилась неузнаваемой. В небе она была хищной, хладнокровной — и смертельно опасной для врагов.       Впервые Энни увидела ее после очередного удачного вылета. Мегги стояла на крыле, запрокинув голову к солнцу, щурясь и улыбаясь. И в тот момент что-то в груди Энни сжалось непонятной, болезненной тоской. Тогда она еще не знала, что эта тоска будет расти. Словно сорняк в огороде. Словно та самая черная кошка, нарисованная на боку самолета.       Черная кошка. Мегги выбрала ее сама, и смеялась, когда техники пожимали плечами. Schwarze Katze, — говорили немцы, когда их радиоперехватчики слышали позывные.       Они боялись ее появления на небе больше, чем целой эскадрильи. Она приносила неудачу врагам. А своим — надежду, словно талисман.       Энни уже не помнила, в какой именно момент она начала следить за ней. За ее самолетом. За ее вылетами. За тем, как Мегги возвращалась — обычно целая и невредимая. Изредка с ранами от пуль, которые Энни зашивала дрожащими пальцами.

***

      Когда гул моторов стал отчетливее, весь аэродром замер. Энни стояла, не дыша, вглядываясь в белое марево, пока наконец не увидела знакомый силуэт. Маленький, израненный. С дымящимся крылом. Он летел покачиваясь, словно пьяный.       Но это был он. И кошачья морда на фюзеляже, почерневшая от копоти, но все еще различимая, шла на посадку.       Энни почувствовала, как слезы, которые она не позволяла себе все это время, резко хлынули, застилая глаза. Она вытерла их тыльной стороной ладони и побрела к самолету — не бегом, а медленно, как идет человек, который боится спугнуть единственное чудо.       Кабина открылась, и из нее вылезла Мегги. Вся в саже, с разбитой губой, она улыбнулась, когда увидела Энни. Улыбнулась своей привычной, чуть снисходительной улыбкой. — Я вернулась, — сказала она, спрыгивая на серый бетон. — Тридцать второй вылет, — добавила она, похлопывая ладонью по обшивке самолета. — Как видишь, я и моя малышка еще живы.       Энни стояла в нескольких шагах от нее, чувствуя, как внутри все дрожит, но на лице — привычная гримаса спокойствия. — Ты идиотка, — выдохнула Энни наконец. — Ты это уже говорила. — Мегги подмигнула, и Энни увидела, как она дрожит от усталости. Как ее руки, сжимающие перчатки, чуть заметно трясутся. — В лазарет. Живо. — коротко приказала Энни, и Мегги не посмела спорить. Не в этот раз.

***

      В лазарете стоял запах крови и табака. Мегги сидела на подоконнике, свесив ноги, и курила в приоткрытую форточку. Хотя Энни строжайше запретила курить в лазарете. Но кто слушал чужие запреты? — Снимай форму. Я осмотрю. — Энни подошла к ней, положила руку на плечо. — Какая же ты брюзга, Дженьюэри. — пробормотала Мегги, но послушно стащила куртку, под которой оказалась рубашка в пятнах крови. — А ты только узнала? — спросила Энни, уже не надеясь на честный ответ. — Нет, я всегда об этом догадывалась. — засмеялась Мэгги и сразу же тихо зашипела от боли. — Я сбила двоих, а ты все еще мной не довольна. — Прекрати нести чушь, — отрезала Энни. — Я зашивала тебя три раза за последние несколько месяцев. Ты скоро свалишься от потери крови.       Она подошла ближе, ее пальцы коснулись разбитой губы Мегги, и та легко вздрогнула, убирая чужую ладонь от своего лица. — Не надо, — сказала она тихо, — Мне не больно. — Ну конечно.       Мегги повела широкими плечами, на секунду потупила взгляд, после уставившись в окно, где уже зажигались первые звезды.       Повисла неловкая тишина. Энни стояла рядом, чувствуя тепло чужого тела, запах кожи и дыма, и не знала, как прервать это молчание. — У тебя кто-то остался? — спросила Мегги наконец, не глядя на девушку. — Там… дома.       Энни замерла. Дом… Слово, которое она почти забыла. Там были цветочные горшки на подоконнике и джаз, играющий по субботам. Там была старшая сестра Мисти и ее громкий смех. Были мечты — о жизни и покое. — Старшая сестра, — бросила она коротко. — И мать. Мужчин в нашей семье нет, поэтому я здесь. — Это храбро, — кивнула Мегги. — Но глупо. — Ты не лучше. Выходит, мы обе не очень умные. — Энни коротко усмехнулась.       Мегги повернулась к ней, и в ее глазах блеснуло что-то новое.

Усталость. Боль. Сожаление.

— Ты знаешь, — произнесла Мегги, недолго помолчав, — я бы все отдала за чашку чая. Нашего. Настоящего. — Серьезно? — Энни засмеялась — тихо, почти беззвучно.       Она достала из белого шкафчика маленькую жестяную баночку, которую хранила для особых случаев. Мегги уставилась на нее, как на сокровище.       Они были втроем. Мегги которая перестала дрожать. Энни, которая чувствовала, как тепло разливается по телу. И чай согревающий и сближающий их обеих.       Они не говорили о важном. Они говорили о прошлом, о том, что было до войны. О той сладкой, мирной, почти забытой жизни. — У меня была… подруга, — сказала Мегги, глядя в кружку. — Елена.       Энни смотрела на неё и видела совсем другую Мегги — в платье, с красивой причёской, с меховой накидкой на плечах. Мегги, танцующую с кем-то тонким и изысканным в тусклом полумраке зала.       Что-то кольнуло в груди Энни — отвратительно и больно, выбивая из легких последний воздух. — Подруга. — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       Мегги лишь усмехнулась.

***

      Энни все еще держала в руках кружку с оствающим чаем, когда Мегги подошла к ней сзади. Сильные ладони аккуратно легли на плечи, едва заметно сжимая. — Приподними платье. — Что? — Энни вздрогнула, даже не пытаясь скрыть смущение. — Не бойся, — Мегги стояла неподвижно, и Энни чувствовала ее дыхание на своей шее. — Ты с ума сошла? — прошептала Энни, убирая кружку на стол. — Может быть, — ответила девушка, — Уже давно.       Она медленно расстегнула пуговицы на платье Энни и та замерла, боясь пошевелиться. — Мегги… — Тихо, — прошептала та, склоняясь к чужому уху. — Я все еще могу передумать.       Она поцеловала Энни в шею, и та выдохнула, чувствуя, как по всему телу разливается дрожь. Они стояли у стены. Все вокруг исчезло — война, смерть, страх. Остались только они. — Ты боишься? — спросила Мегги заглядывая ей в глаза. — Нет, — ответила Энни и покачала головой. — Я просто не хочу… так. Не здесь.       Она подняла взгляд на Мегги и взгляд ее был полон грусти. — Не в этом лазарете. Ведь это мой… — Первый раз. — Закончила за нее девушка.       Энни лишь коротко, смущенно выдохнула. Сдавленно. Через зубы. — Когда закончится война, — сказала она, наконец собравшись с силами. — Когда закончится война, — повторила за ней Мегги.       Они обе знали, что слово когда было слишком условным. Но они решили верить, что их ждет будущее. Пускай не светлое. Но хотя бы какое-то.

***

      Энни проснулась среди ночи от далекого гула. Она вскочила, чувствуя, как сердце колотится о ребра, выбирая неясную тревожную дробь. — Они вернулись! — услышала она чей-то голос. Снова.       Она выбежала на улицу, не чувствуя холода, не замечая, что на ней одна тонкая ночная рубашка. Она считала самолеты, вглядываясь в темноту, пытаясь разглядеть тот, единственный.

Она не нашла его.

— Где Мегги? — спросила она у Клары, которая стояла рядом, опустив голову. — Где она?       Клара молчала, поджимая сухие от ветра губы. Энни коротко вскринула. Голос срывался, но она не слышала себя. Маска спокойствия дала трещину, а после упала и разбилась, как и надежда на то самое будущее. — Где Мегги?! — кричала она в темноту, но ей никто не ответил.

***

      Прошло много лет. Или мало. Никто уже не узнает всей правды. Энни стояла в саду перед старым домом, где на веранде сидела ее сестра с маленькой дочкой на руках. — Тетя Энни! — крикнула девочка, увидев ее, и побежала навстречу, шлепая босыми ступнями по мокрой траве. — Мегги — улыбнулась Энни, подхватывая ее на руки. — Ты так выросла. Когда я последний раз приезжала — ты была совсем крошкой. — Мама недавно мне сказала, что меня назвали в честь твоей подруги. — Протороторила девочка, глотая окончания слов, которые не поспевали за неугомонным любопытством. — Это правда? — Правда, — ответила Энни, чувствуя, как ком в горле становится больше. — А кем она была? — спросила девочка, обнимая Энни за шею. — А что она делала? А она правда была героем?       Энни задумалась. В ее голове всплыл образ смеющейся девушки на фоне заката, с подбитым глазом и сигаретой в зубах. — Она была Черной кошкой, — ответила Энни и голос ее дрогнул. — Самым лучшим талисманом на свете.       Девочка нахмурилась, болтая в воздухе босыми ногами, задевая чужое светлое платье. — Но ведь черные коты приносят неудачу. — Нет, — качнула головой Энни, глядя на розовое небо над горизонтом. — Они приносят удачу тем, кто в них верит. И никогда не забывают тех, кто их любит.       Мегги улыбнулась, сползая с рук тетки, и бросилась вдогонку за летящей по цветнику бабочкой. — Я — черная кошка. Поймаю вас всех!       Уголки губ дрогули в грустной улыбке, и Энни подняла взгляд к небу. Там, среди облаков ей чудился силуэт старого Спитфайра с кошачьей мордой на боку.