Пальцы на шее и слово "кончай"

Три года. Три долгих, беспощадных года, которые превратили жизнь Теодора Нотта в бесконечную серую полосу. Он сидел в VIP-ложе клуба "Le Nuit" и смотрел на танцпол сквозь пелену дорогого виски, но не видел ничего, кроме её лица, которое преследовало его каждую ночь. Рядом болтали Забини и Драко, но их голоса звучали как далёкий шум водопада — Теодор не разбирал слов. Он сжимал бокал так сильно, что костяшки пальцев побелели, и чувствовал, как внутри него пульсирует старая, застарелая боль, которую он так и не смог заглушить ни работой, ни случайными связями, ни годами. А затем он увидел ЕЁ. Камилла Дюбуа стояла на танцполе в окружении неоновых огней, и мир для Теодора остановился. Она была неузнаваема и одновременно до боли знакома. Её пепельные волосы, которые он когда-то любил заплетать в косы по утрам, сейчас свободно струились по обнажённым плечам, мерцая в свете стробоскопов как расплавленное серебро. Короткое чёрное платье облегало её тело, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, которую он помнил на ощупь. Она танцевала с закрытыми глазами, откинув голову назад, и в её движениях чувствовалась такая свобода, такая раскрепощённость, что Теодор на мгновение усомнился — а та ли это девушка, что плакала у него на груди тремя годами раньше? Но когда она открыла глаза и встретилась с ним взглядом, он понял: да, это она. И она всё ещё ненавидит его. Потому что в её серых глазах, таких же глубоких и штормовых, как парижское небо, он увидел ту же боль, что носила в себе сам. Она поднялась в ложу не одна — с ней шёл какой-то высокий парень в дорогом костюме, но она даже не взглянула на него. Её взгляд был прикован к Теодору с той же яростью и тоской, с какой он смотрел на неё. Забини и Драко переглянулись и мгновенно ретировались, сославшись на "неотложные дела", оставляя их наедине. Парень в костюме попытался взять Камиллу за руку, но она резко обернулась к нему и сказала ледяным тоном: "Я говорила тебе оставить меня. Не заставляй меня повторять дважды". Парень побледнел и исчез, и они остались вдвоём в этой душной ложе, где воздух пах дымом, алкоголем и невысказанными словами. Камилла опустилась на диван напротив Теодора — слишком близко, слишком вызывающе, но он заметил, как дрожат её пальцы, когда она взяла его бокал и сделала глоток. Её руки дрожали так сильно, что виски плескался о края стекла. Она смотрела на него поверх бокала, и в этом взгляде читалось столько всего — ненависть, любовь, боль, желание, разочарование, надежда. Теодор чувствовал, как его собственное тело начинает дрожать. Его ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле, и он не мог выдавить из себя ни слова. — Ты выглядишь старше, — сказала она наконец, и её голос, низкий и хриплый от алкоголя, прозвучал как удар хлыста. — И более жалким. Три года прошло, а ты всё такой же — сидишь в тени, сжимаешь виски и притворяешься, что тебе всё равно. — Камилла, — начал он, но она перебила его, поставив бокал на стол с таким звоном, что он чуть не разбился. — Нет, не перебивай меня, — сказала она, и в её голосе послышались слезы. — Три года я молчала. Три года я прокручивала в голове тот вечер, когда ты смотрел на меня и видел только выигрыш. Три года я убеждала себя, что ненавижу тебя. И знаешь что? Я почти поверила. Почти. Теодор видел, как её глаза наполняются слезами, но она не позволяла им пролиться. Она сжимала свои бёдра так сильно, что ногти впивались в кожу, оставляя полумесяцы. Её дыхание было неровным, прерывистым, и он понимал, что она изо всех сил пытается держать себя в руках. — Камилла, — повторил он, и его голос дрогнул. — Я не знаю, с чего начать. Я знаю, что я виноват. Я знаю, что разбил тебя. Но клянусь, я никогда не хотел делать тебе больно. В начале — да, это был дурацкий спор. Я хотел доказать Забини и Малфою, что я могу управлять кем угодно. Но уже через две недели после того, как мы начали встречаться, я понял, что проиграл. Не спор. А своё сердце. Ты заставила меня чувствовать, Камилла. Ты растопила лёд, который я строил годами. И когда ты ушла, я понял, что превратился в пустую оболочку. Она смотрела на него, и он видел, как её губы дрожат. Она сглотнула, и по её щеке скатилась одна-единственная слеза, которую она не смогла сдержать. — Если бы ты любил меня, — прошептала она, и в её голосе было столько боли, что у Теодора сжалось сердце, — ты бы сказал мне правду. В тот же день. Ты бы пришёл и сказал: "Камилла, я сделал глупость, но я люблю тебя". А ты молчал. Ты позволил мне уйти. Ты позволил мне плакать по ночам, думая, что я была просто игрушкой для тебя. Теодор почувствовал, как у него защипало глаза. Он никогда не плакал при людях, никогда. Но сейчас он не мог сдержать слёз. Они потекли по его щекам, горячие и солёные, и он даже не пытался их стереть. — Я приезжал в Париж, — сказал он, и голос его сорвался на шёпот. — Я приезжал трижды. Я писал тебе письма каждый день. Твоя мать сказала, что ты сожгла их все, что ты не хочешь меня видеть. И я сломался. Я подумал, что если я настолько причинил тебе боль, что ты не хочешь даже говорить со мной, то, возможно, я должен исчезнуть из твоей жизни. Навсегда. Я хотел, чтобы ты была счастлива. Даже если не со мной. Камилла всхлипнула, и теперь слёзы текли по её лицу градом. Она закрыла лицо ладонями, и её плечи вздрагивали от рыданий. — Ты идиот, — прошептала она сквозь слёзы. — Ты глупый, гордый, невыносимый идиот. Я ждала тебя. Я ждала, что ты приедешь и скажешь мне это в глаза. Что ты обнимешь меня и не отпустишь. Но ты сдался. Ты всегда сдаёшься, Теодор. А я... я не хотела быть той, кто побежит за тобой первой, потому что ты уже разбил мне сердце один раз. Она подняла голову, и он увидел её глаза — красные, опухшие от слёз, но в них больше не было ненависти. Была только усталость и отчаянная, безумная надежда. — Я люблю тебя, Камилла, — сказал он, и его голос звучал твёрдо, несмотря на слёзы. — Я никогда не переставал любить тебя. Все эти годы я пытался забыть, но не мог. Ты была в каждом моём сне. В каждом вздохе. Я жив, только потому что надеялся, что однажды увижу тебя снова. И теперь, когда ты здесь, я не позволю тебе уйти. Я умру, но не позволю. Она поднялась, собираясь уйти. Её плечи вздрагивали, она закусила губу, чтобы снова не разрыдаться. Но Теодор вскочил и схватил её за запястье. Его пальцы сжали её руку с такой силой, что она ахнула, но не попыталась освободиться. — Нет, — сказал он, и в его голосе была мольба. — Не уходи. Пожалуйста. Не уходи снова. Я не выживу. Она замерла. Её рука дрожала в его ладони, и он чувствовал, как сильно бьётся её пульс. — Теодор, — прошептала она, и в этом шепоте слышалась вся её уязвимость. — Я не знаю, смогу ли я тебе поверить. Я так боюсь, что это снова игра. Что я снова стану дурочкой, которая отдаст тебе всё, а ты разобьёшь меня снова. — Я докажу тебе, — сказал он, притягивая её ближе. — Я буду доказывать тебе каждый день, каждую минуту, каждый вздох. Я больше никогда не солгу тебе. Я больше никогда не позволю себе сделать тебе больно. Ты — моя жизнь, Камилла. И без тебя я никто. Она смотрела на него несколько долгих секунд. Её глаза метались по его лицу, ища ложь, ища обман. Но она не находила. Она видела только его слёзы, его дрожащие губы, его отчаянный взгляд. И она сдалась. — Поцелуй меня, — прошептала она, и в этом шёпоте не было приказа. Была только мольба. — Поцелуй меня так, чтобы я забыла все эти годы. Пожалуйста. Он не стал ждать. Он притянул её к себе и поцеловал — не нежно, не осторожно, а жадно, голодно, как умирающий от жажды, который наконец нашёл воду. Его губы впились в её, и она ответила с той же яростью. Она вцепилась в его рубашку, сжимая ткань в кулаках, и он почувствовал, как её слёзы смешиваются с его слезами на их общих щеках. Его руки обхватили её лицо, пальцы запутались в её волосах, и он целовал её так, словно хотел выпить её до дна, вобрать в себя всю её боль и превратить в любовь. Она застонала в его губы, и этот стон был низким, гортанным, полным всего того желания, которое она подавляла три года. Его руки скользнули вниз, вцепившись в её талию так сильно, что она выгнулась навстречу. Он сжал её так, будто хотел, чтобы его пальцы остались на её коже навсегда. — Ты не представляешь, как я хочу тебя, — прошептал он ей в губы, отрываясь на секунду, чтобы перевести дыхание. — Я сходил с ума каждый раз, когда думал о тебе. Я кончал, просто вспоминая твой голос. — Тогда не останавливайся, — выдохнула она, прикусывая его нижнюю губу. — Я хочу чувствовать тебя. Я хочу забыть всё, кроме твоих рук. Он схватил её за руку и потащил к выходу. Она едва успевала за ним на каблуках, но не сопротивлялась. Внутри неё горел огонь, который требовал выхода. Они выбежали из клуба в холодную ночь, и воздух обжёг их разгорячённые лица. Парковка была пуста, только чёрный "Ягуар" Теодора блестел в свете фонарей. Он открыл заднюю дверцу и практически закинул её внутрь. Салон встретил их запахом кожи и дорогого парфюма. Теодор захлопнул дверь, и они остались в полумраке, освещаемые только тусклым жёлтым светом уличных фонарей, проникающим через тонированные стёкла. В машине было тихо, только их прерывистое дыхание нарушало тишину. Он сел на сиденье и посадил её к себе на колени, так что она оказалась верхом на нём. Её платье задралось до самых бёдер, обнажая длинные ноги, и он провёл по ним дрожащими пальцами, чувствуя тепло её кожи. Его руки тряслись от возбуждения и желания. Она смотрела на него сверху вниз, и в её глазах горел тёмный, опасный огонь. — Ты дрожишь, — прошептала она, проводя рукой по его груди. — Я чувствую, как ты дрожишь. — Потому что я ждал этого три года, — ответил он, и его голос был низким, хриплым. — Я представлял это каждую ночь. Ты на мне. Ты вся такая горячая и влажная. — А ты весь такой твёрдый, — она улыбнулась, но в этой улыбке не было кокетства — только чистая, животная похоть. — Я чувствую тебя. Через все слои одежды. Ты хочешь меня так же сильно, как я тебя? — Сильнее, — выдохнул он, сжимая её ягодицы. — Я хочу тебя так, что готов разорвать это чёртово платье и взять тебя прямо здесь, прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты кричала моё имя. Я хочу, чтобы все в этом чёртовом городе знали, что ты моя. Она наклонилась и поцеловала его — глубоко, влажно, вплетая пальцы в его волосы и притягивая его голову ближе. Он застонал в её губы, и его руки скользнули под платье, сжимая её бёдра с такой силой, что она ахнула. — Ты такая мокрая, — прошептал он, проводя пальцами по внутренней стороне её бедра. — Я чувствую это даже через трусики. Ты хотела меня все эти годы, да? Хотела, чтобы я взял тебя грубо, как шлюху? — Да, — выдохнула она, запрокидывая голову, когда его пальцы надавили на её клитор через тонкую ткань. — Каждую ночь я лежала и думала о том, как ты трахаешь меня. Я кончала, просто вспоминая твой голос. Ты говорил мне грязные вещи, и я сходила с ума. — Какие вещи? — спросил он, начиная водить пальцем по её клитору круговыми движениями. — Скажи мне. Я хочу слышать твой голос. — Ты говорил, что я твоя грязная маленькая шлюха, — прошептала она, и её дыхание сбивалось. — Что я кончу только тогда, когда ты разрешишь. Что я буду умолять тебя. — И ты умоляла? — он ускорил темп, и она застонала громче. — Да, — почти закричала она. — Я умоляла тебя, Тео. Я хотела чувствовать тебя внутри. Я хотела, чтобы ты сделал мне больно. Он резко вынул пальцы и засунул их ей в рот. Она обхватила их губами, обводя языком, посасывая, не сводя с него глаз. Вкус её собственного возбуждения был терпким, и она застонала, чувствуя, как он смотрит на неё с животным голодом. — Ты такая грязная, — прошептал он, вынимая пальцы и сжимая её челюсть. — Ты сосёшь мои пальцы, как будто это мой член. Ты мечтала об этом, да? Мечтала стоять на коленях передо мной? — Да, — выдохнула она, и в её голосе не было стыда. — Я мечтала, чтобы ты заставил меня это сделать. Я мечтала, чтобы ты был грубым. Потому что только так я могу поверить, что это реально. Неожиданно она сползла с его колен и опустилась на колени между его ног. Пространство в машине было тесным, но ей хватило места, чтобы устроиться. Теодор замер, глядя на неё сверху вниз. Его сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его в горле. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах горела такая похоть и одновременно такая нежность, что у него перехватило дыхание. — Камилла, — выдохнул он. — Ты не обязана... — Заткнись, — перебила она, расстёгивая его брюки. — Я хочу этого. Я хочу чувствовать тебя на своём языке. Я хочу, чтобы ты стонал моё имя. Я хочу запомнить твой вкус, чтобы он остался со мной навсегда. Она высвободила его член — твёрдый, пульсирующий, и у неё перехватило дыхание. Он был большим, и она ощутила, как внутри неё всё сжимается от желания. Она провела языком по головке, и Теодор вздрогнул, вцепившись в её волосы. — Чёрт, — простонал он, запрокидывая голову. — Камилла... Она улыбнулась и взяла его в рот — глубоко, насколько могла. Она двигала головой, посасывая, проводя языком по всей длине, и он чувствовал, как его сознание затуманивается. Её руки гладили его бёдра, сжимали ягодицы, и она стонала, чувствуя его пульсацию у себя во рту. — Ты не представляешь, как это хорошо, — выдохнул он, сжимая её волосы. — Я представлял это каждый день. Как ты сосёшь меня. Как твои губы обхватывают меня. Я кончал от этих мыслей. Она ускорилась, её голова двигалась быстрее, и он почувствовал, как приближается к пику. Он резко оттянул её за волосы назад, заставляя остановиться. — Не так быстро, — сказал он, и его голос был хриплым, прерывистым. — Я хочу кончить внутри тебя. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Он поднял её и снова посадил на свои колени. Его руки дрожали, когда он поднял её платье и разорвал её трусики одним резким движением. Она ахнула, но не остановила его. Он приставил головку своего члена к её входу и медленно, мучительно медленно вошёл в неё. Она закричала — не от боли, а от ощущения полноты, от того, как он растягивает её изнутри. Она чувствовала каждый миллиметр, каждую пульсацию, и её глаза наполнились слезами — на этот раз от счастья. — Ты такая тугая, — выдохнул он, сжимая её бёдра. — Такая мокрая для меня. Ты хотела этого, да? Хотела, чтобы я трахал тебя три года? — Да, — застонала она, начиная двигаться. — Я хотела, чтобы ты взял меня грубо. Чтобы ты сказал мне, что я твоя шлюха. — Ты моя шлюха, — сказал он, шлёпая её по ляжке с такой силой, что она вскрикнула, но не от боли, а от удовольствия. — Ты кончишь только тогда, когда я скажу. Поняла? — Да, — простонала она, ускоряя темп. — Всё что угодно. Только трахни меня. Трахни меня так, чтобы я забыла все эти три года. Он сжал её шею — не душа, а придерживая, чувствуя, как сильно бьётся её пульс под его пальцами. Она двигалась быстрее, её стоны становились громче, и она чувствовала, как внутри неё нарастает напряжение. — Тео... — умоляла она, и её голос дрожал от близости к кульминации. — Я сейчас... Можно я кончу? Пожалуйста, разреши мне. — Нет, — сказал он, хотя сам был на пределе, его дыхание сбивалось, и он чувствовал, что ещё пара движений — и он сорвётся. — Терпи, маленькая шлюха. Ты будешь ждать, пока я не разрешу. — Пожалуйста, — она почти плакала, её тело дрожало от напряжения. — Тео, я не могу больше. Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что это разрывает меня на части. Пожалуйста, разреши мне. — Скажи это ещё раз, — потребовал он, ускоряя темп. Его рука сжала её шею сильнее, и он чувствовал, как её пульс бешено бьётся под его пальцами. — Я люблю тебя, — выдохнула она, и в этом слове была вся её душа. — Я всегда любила тебя. Даже когда ненавидела, я любила. — Кончай, — скомандовал он, и она кончила с громким криком, сжимаясь вокруг него с такой силой, что он едва не потерял контроль. Он кончил вместе с ней, вонзаясь в неё глубоко, резко, чувствуя, как её оргазм захватывает его. Он излился в неё с рычанием, уткнувшись лицом в её шею, и она обняла его, дрожащая, мокрая от пота и слёз. Они сидели так несколько минут, тяжело дыша, не в силах говорить. Его руки обнимали её, гладили по спине, по волосам. Она чувствовала, как его сердце колотится рядом с её сердцем, и впервые за три года она чувствовала себя живой. — Я люблю тебя, — прошептал он в её волосы. — Я люблю тебя, Камилла. Я больше никогда тебя не отпущу. Никогда. Она подняла голову, и её глаза были красными от слёз, но в них больше не было боли. Только усталость, нежность и надежда. — Если ты сделаешь мне больно снова, — прошептала она, касаясь его губ, — я уйду навсегда. И ты никогда меня не найдёшь. — Я не сделаю, — ответил он, проводя большим пальцем по её щеке. — Потому что я не переживу этого снова. Ты — моё сердце. И я буду защищать его до последнего вздоха. Она слабо улыбнулась и поцеловала его — мягко, нежно, совершенно не так, как несколько минут назад. В этом поцелуе было обещание нового начала, в котором не будет места лжи и спорам. — Вези меня домой, — прошептала она, уткнувшись носом в его шею. — Я хочу проснуться в твоих объятиях. Я хочу знать, что это реально. — Это реально, — сказал он, целуя её в макушку. — Всё это реально, Камилла. И я сделаю всё, чтобы ты никогда не сомневалась в этом. Он завёл машину, и они поехали в рассветный Лондон, оставляя позади ночь, полную слёз, боли и страсти. Дождь за окном стих, и первые лучи солнца пробивались сквозь облака, освещая путь в новую жизнь, где у них было только одно правило — быть честными друг с другом до конца. Камилла сидела рядом, положив голову ему на плечо, и Теодор чувствовал, как её дыхание выравнивается, становясь спокойным и ровным. Она засыпала у него на плече, и он понял, что это самый счастливый момент в его жизни. Потому что она вернулась. Она простила его. И теперь у них была вечность, чтобы всё исправить.