Его дочь

Силко тяжело валится в кресло. Черт побери эту дрянную девчонку, возникшую в такой неподходящий момент. Столько проблем от нее, не хватало еще, чтобы Джинкс узнала, и, того хуже, столкнулась с ней. Стоит помянуть солнце - как оно появляется. В его случае резко прорывается сквозь темные мутные отблески заунского неба через грязное окно. Джинкс хватает его инъектор, вцепившись другой рукой в спинку кожаного кресла, и весь ее вид без преуменьшения яростно-негодующий. – Давай помогу, – говорит она со сладким ядом, Силко произвольно кивает, и она валится на его колени, поджимая руки под своими бедрами, зафиксировав его на месте. – Где ты была, Джинкс? – спрашивает он сдержанно, голос вырывается туго. Эта беготня, а теперь мягкий вес, придавливающий его сверху, выбивают дух. – О, ну знаешь, там-сям, – продолжает в том же тоне девочка, театрально качая головой и угрожающе блестящим инъектором. – Гонялась за призраками прошлого. Но угадай, что? Ее маленькая, совсем не нежная ручка хватает его за челюсти, пытаясь едва ли сжать вокруг высоких скул. Лицо приближается, взгляд горит гневом и обидой. – Не все они мертвые. Эти слова впиваются в него сильнее чем острые пальчики с длинными ноготками. Черт. Черт. Нет. Времени осознать шок нет, и он реагирует незамедлительно, отвечает так же, как всегда - нежно и убедительно. – Я могу все объяснить, – спешно хрипит он, но тут инъектор с привычным жестоким уколом впивается, только в щеку. Силко рычит глухо сквозь зубы и сжимает челюсть, терпя. – Не двигайся, глупый! Я тебя пораню. – Звучит будто бы предупредительно, но на самом деле расстроенная дочурка угрожает. Редкие моменты агрессии, но знаем, проходили. – Я не знал. Маркус скрыл от меня, что она в Тихом омуте, – выдыхая, спокойно пытается объяснить отец нерадивой дочурке, и вернуть себе пошатнувшееся доверие. Ведь, по сути, Силко и правда не знал, что эта злосчастная сестрица жива, счастливо жил в неведении со своей воспитанницей, которой предрекал великое будущее. А теперь эта зазнавшаяся выскочка решила испортить им будущее? Он не допустит этого. – Но ты знал, что она вернулась. И ты солгал, – низко, угрожающе звучит девичий голос, и Джинкс смотрит в самую его душу. Ох, да. Это - большой триггер для его девочки. Ложь это настоящее предательство. – Я хотел тебя защитить, – искренне говорит Силко, подаваясь вперед, в это доверительное близкое пространство, которое помогает разделить чувство привязанности с ней. Но Джинкс снова с резкостью вводит инъектор, уже в другую щеку, прямо под больным глазом - это одновременно боль и легкое утешение как после каждой инъекции. – От чего? – по слогам спрашивает она, сжимая его скулы. Силко болезненно морщится, отчаяние накатывает на него, от страха потерять свою дочь, этот драгоценный мир, созданный с таким трудом за многие годы заботы, привязанности и нездоровой любви. Он решается на отчаянный поступок, хоть ненавидит себя за это, но вынужденно совершает. – Она с миротворцем пришла за кристаллом. Не за тобой, – проговаривает он так же четко, доходчиво, используя тот тон, который внушает авторитет, и благоговение со стороны окружающих. Он врет Джинкс. Но свято верит, что это - по-настоящему правильная, необходимая ложь, это - правда, которую он годы взращивал в ней, не зная точно, дает ли она плоды. И судя по тому как Джинкс цепляется за упоминание сестры и ее появление, сомнение у девочки до сих пор остались. Он обязан их развеять. Его ладонь поднимается, выпутавшись из под согнутого колена, он накрывает ее напряженную руку, обнимает вокруг кисти, не отталкивая, поддерживая, позволяя себя держать и направляя, словно говорит: "Да, ты можешь выплеснуть свой гнев, я доверяю тебе, и ты можешь доверять мне". – Ты забыла, как она бросила тебя? – продолжает он, мягко, завлекающим голосом. – Кто нашел тебя? Кто заботился о тебе? Дал тебе дом? Он не давит, когда говорит, но убеждает, ненавязчиво, но уверенно, твердо и призывно. Его дочь должна знать, кому она принадлежит. – Я твоя семья! – чуть резче, с хриплыми нотками напоминает он. – Все остальные предали нас, Джинкс. Яростное выражение сменяется плавно, в тон его словам, маленькое личико теряет острые черты, губы сжимаются, надуваются щеки, а глаза дрожат, наполняются слезами. – Ты нужна мне, – тихо, покорно говорит он. Из самого сердца. Слова, которые так ей важны, которые так необходимы - знать, что она нужна. – Больше, чем когда-либо... Она дрожит уже явственно. Рука, держащая инъектор, уже не угрожает, трясется, издавая механический лязг, а хватка на лице ослабляется. Джинкс смотрит, полными слез глазами, слушая вновь эти слова, эти реальные речи, правду, что всегда была с ней, в отличие от сестры или Вандера - единственный Силко был ее центром мира; тем, кто всегда был рядом, кто принимал каждую часть, каждую травму, и каждое рвение. Он направил ее безудержную безумную энергию в нужное русло, и показал, что она полезна, что она нужна - важна. И любима. Несмотря на жестокие аспекты их жизни, Силко всегда любил ее. Взращивал себе маленького ассасина, но и одновременно учил защищать себя, ценить себя, ставить выше других. Любить себя саму в первую очередь. И безвозмездно любил сам. Она выжила благодаря ему, но что самое главное - он дал ей свободу. Джинкс резко ударяет инъектором в глаз, как и всегда - не предупредив и не дрогнув рукой. Быстро, чтобы боль кольнула и растеклась, не успев измучить. Силко дергается под ее легким весом, сквозь зубы рыча раненным зверем, но быстро удерживая себя. Сразу после иглы следуют губы - Джинкс целует его в глаз. Ей никогда не был противен ни его вид, ни ощущения, она всегда без страха или отвращения смотрела на него, касалась пальцами - а вот теперь губами. Он понимает, что слова подействовали, что его любовь и доверие неоспоримы - Джинкс снова жмется к нему в поисках близости, которая необходима ей так же, как слова. Его одна рука все еще зажата, а вторая держится за тонкую кисть, ручка которой вцепилась уже в шею, прижимаясь грудью в его. Она всегда ищет тесный контакт, максимально близкий, и это немного дискомфортно, но ему нравится делить с ней пространство, успокаивающие касания. Силко нравится давать ей то, что нужно, так он заботится о своей дочери. Вездесущие губки уточкой тычутся в глаз, затем второй, который он послушно прикрывает, по щекам, которые сама же ранила, по кривому носу. Удивительно, как этой чудесной девочке импонирует его горгулья внешность, но он не комплексует по этому поводу, напротив - хорошо что ей комфортно. Но неожиданный поцелуй в губы был совсем не... не знаю, не ожидаемым? Не типичным? Силко широко раскрывает глаз и смотрит на слегка размытое лицо перед собой, которое продолжает, без зазрения, целовать его в губы, и совсем не по-детски. Хоть у него нет какого-нибудь томика по воспитанию детей и опыта - как по интуиции, но это неправильно, странно, и Силко пытается отодвинуться, но его лицо и так прижато к спинке. – Джинкс... – сипит он, убирая губы из под ее, настойчивых и требовательных. – Стой, что ты делаешь... – Что? – внезапно взглянув на него, но с тем же печальным, любящим взглядом, спрашивает она наивно. Конечно, она знает, что делает, разумеется знает; Заун является самым дном, стекающими в него нечистотами, на которые способно человеческое тело, и к тому же делающий из этого жилку. Определенно, Джинкс на практике видела, что такое плотские утехи в самых обычных закоулках города. – Ты... Мы не можем так делать, – с поправкой объясняет Силко, чувствуя легкую абсурдность. Потому что это как-то переходит границы, которых у них и подавно не было. – Но я хочу, – плаксиво отвечает девочка, глядя своими большими глазами, в которых нет места отказам от любимого "отца". – Я... Понимаю, – старательно подбирает этот самый названый отец слова, чтобы не обидеть, не внушить отчужденность таким отказом от очередной для нее безмерной близости. Разумеется он понимает молодой организм, но он думал... По крайней мере, надеялся, что Джинкс вовсе не интересуется подобным. Интереса к мальчикам у нее не наблюдалось. – И это не плохо, это твои... желания, и ты можешь их испытывать и хотеть. Просто... не со мной. – Что? – Словно заклинило ее, опять с этим удивленным, грустным-непонимающим взглядом. Она так смотрит, что Силко даже сам подумал, какой бред сказал. Однако в его мыслях вовсе не было места тому, что его воспитанница вдруг возжелает низменных плотских утех. Да что там, все еще не укладывается в голове. – Это... – Я не нужна тебе? Она перебивает резко, и Силко в таком раздрае, хотя примерно ожидал, что последует такой вопрос. Джинкс всегда так реагировала на любой отказ без объяснений, искала изъяны в себе. – Нет. Вовсе нет. Я не это сказал, – мягко, но с твердым намерением сказал он, утешая, и этого хватило, чтобы успокоить ее и дать сил к новому порыву. Она вновь вжалась своими мягкими губами в его, сухие и твердые, целуя неумело и стремительно, с таким рвением, что он не смог добавить ни слова. Это действительно было странно. Очень странно, мягко говоря. Мягкие, теплые, слегка влажные губы сминали, чмокали, накрывали его, довольствуясь неподвижными мужскими губами, попавшими в ее плен. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, чего желает юная девушка в период бушующих гормонов и эмоционального стресса, тем более когда намерения уже подкрепляются действиями - губы, и уже ощутимое тепло на его коленях, между ее дрожащими, жмущимися теснее бедрами. Но проблема в том, что Силко не знал, что делать. Он, безусловно, любит свою дочь, но это априори не предполагает никаких сексуальных чувств, и то, что Джинкс ищет в нем эти чувства непременно причиняют неудобство. Но затем приходит мысль, что, раз она их желает, она может требовать их, а не получая от единственного доверенного человека, который ей близок, она может обратиться... на сторону? Силко не верит в богов, но с ужасом божится в уме, пока губы нещадно сминают, требуя, вымогая ответа. Он не может себе представить, даже допустить мысль о том, чтобы представить, что возбужденная Джинкс побежит куда-то удовлетворять свои желания. А потому, выдыхая через нос, смягчая челюсть, он позволяет ей - подставляет губы с неохотой, принимает это юношеское рвение, не торопясь взять контроль... Словно откладывание инициативы поможет как-то абстрагироваться от абсурдности положения. Девочка хнычет ему в рот, прижимаясь губами к его, двигаясь в несдержанном, жадном темпе, едва ли дыша, задыхаясь слегка, ее нарочито хрупкие руки, хранящие в себе гений и силу, обнимают его твердую шею, вжимая себя плотно-плотно в твердую грудь, потираясь своей, скрытой под этим безбожным топом, туго оплетающим ее маленькие груди. То, что он подмечает это, заставляет его слегка поморщиться, но он не отстраняет ее. Однако то, что Силко не может игнорировать - прямо между ног. Между ее ног, которые пытаются сильнее сесть на него, как будто не уже... Он понимает эту естественную реакцию в поисках глубокого трения, ищущего его твердость. Джинкс уже не контролирует свои действия, каждое движение - чистый вихрь бурлящих эмоций, и ему приходится дать ей свой контроль. – Тише... Тише, дитя, – с хрипотцой давит он, пытаясь оторваться от губ, поднимает свободную руку и обнимает покрасневшее, поплывшее личико. – Не так резко... Я никуда не ухожу. Силко пытается успокоить ее своим глубоким голосом, которому она всегда покоряется, предается в покое. Ему не совсем нравится то, что он должен повести ее, но он исполняет ее желание, слушает нужду, и уступает. Он сам целует теперь, не позволяя ей срываться, давая насладиться объемно, размеренно, но уверенно... Так целуются взрослые, знающие, как ласкать партнера. Брови опять сходятся на переносице, а веки сжимаются сильнее. Ему определенно не нравится такое определение по отношению к дочери. Джинкс откровенно низко стонет, не как девки в закоулках высоким голосом, нет. Ее голос - вибрирующий, скрипучий, сломанный. Когда она стонет, это похоже на скуление волчонка. Даже в такие моменты Силко находит очарование ее умильностью. Он не хочет углублять поцелуй. О, видят демоны его души, он совершенно не хочет вводить язык в свою дочь... (Как же ужасно звучит!) Но Джинкс постоянно открывает свой влажный, горячий рот, сама тянется, толкается языком, будто хочет попробовать новую сладость. Каждый раз натыкается на язык Силко, затем испуганно убирает, и снова напирает. Она хочет этого, и Силко в очередной раз уступает. Это... Неприятно. Не противно, а скорее до жути неправильно. Он не может исключать, что физически это чувствуется хорошо, однако и мягкие девичьи губки, и стонущий хрипло рот, все это - Джинкс, и он не привык делить с ней такую близость. – Силко...! – неожиданно чуть громче взывает она, когда его язык заполняет, вылизывает, и переплетается с ее языком, а затем выпускает, дав передышку. Вместе с возгласом ее бедра сильно вдавливаются ему в пах, и, видимо, находя там то, что так ропотно и долго искала, жмется, трется щенком. Силко не возбужден, скорее это физиологическая реакция его плоти на непрерывную стимуляцию. Он даже не замечает этого до сего момента. Джинкс неотрывно смотрит на него этими умоляющими и одновременно с тем требующими глазами, управляющими каждым уголком его души и сердца. Девочка открыто и жадно хочет, и он не смеет ей отказывать, иначе она разрушится, вот что говорят ее глаза. – Ты мне нужен. Это задушенное требование, это - признание, точно такое же, каким является для нее слова "Ты нужна" от него. Это близость, которая существует только между ними, которая всегда была невыносима желанна ею. И одновременно с тем, это требование совершенно нового вида близости. Джинкс говорит, что хочет, и просит это дать, сейчас же. – Пожалуйста, сделай что-нибудь... Пожалуйста, Силко... – находятся у нее такие нежные, такие просящие слова. Она прижимается, ездит бедрами на нем, заставляя его эрекцию увеличиваться. Черт. Силко особенно не интересовался женщинами. Секс тоже не входил в его приоритеты, но он имеет опыт. Удивительно, что после печально известных событий прошлого он вовсе не обрел дисфункцию организма, но он здоровый мужчина (насколько может быть здоровым человек в Зауне), его кровь хорошо кипит, и сейчас она вся наливается в паху, что его не сильно радует. Но что есть, то есть, и этого же добивается Джинкс. Хорошо, что она хотя бы не называет его папой в этот момент, отдаленно пробегает мысль, пока его рука, та самая, зажатая под ее бедром, смещается, ладонь скользит по внутренней стороне, с оттяжкой, потому что весь вес давит на него, но Джинкс совсем не тяжелая, и он двигает рукой в сторону ее промежности. Силко накрывает ее через штаны, уже пропитавшиеся влагой. К удивлению, это не вызывает у него реакции, он больше не морщится. Противно бы ему никогда не было от своей девочки. Он гладит, ласкает так, но Джинкс прекрасно знает, чего хочет, и она стонет, хнычет, а также толкает бедра от его руки, подталкивает ее убраться к верху. Хочет, чтобы он расстегнул ее штаны, коснулся напрямую. Ладно. Силко покоряется, длинные пальцы берутся за пуговицы, опускают молнию, и пытаются расстегнуть этот замудренный ремень. Он сам покупал ей все вещи, и без особого труда расправляется с ними. Цветастые штаны соскальзывают спереди, когда его рука ныряет за ширинку, и твердые пальцы касаются горячего, влажного, пульсирующего лона его дочери. В этот момент ему снова стоило бы передернуться, но он не хочет испортить Джинкс удовольствие, поэтому, с контрастирующим спокойствием на лице, принимается умело и уверенно ласкать ее. Его длинные пальцы накрывают сначала гладкие губы (одновременно и странно, и неудивительно, что у нее там нет растительности), нажимают, проскальзывают между ними и поглаживают клитор, маленький и скрытый. Джинкс надрывно воет, подставляется и дергает бедрами, слегка мешая, но он хорошо справляется с этим, приобняв за талию, сжав второй рукой бедро и копчик. Ее хаотичные движения становятся более резкими, она придвигается с каждой лаской, заставляя фаланги соскальзывать в ложбинку, в истекающие складки... Чертовски странно, но он слушается желания ее тела, и нажимает, вводит сначала один палец, второй, каждый по одной фаланге, и вот ее скулящий голос звучит на одной ноте, запрокинув голову. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Силко. – Блядь, как же отвратительно и прекрасно звучит его имя из ее уст в этот момент. Силко не знает, восхищаться ли ее новым проявлением, всегда восторженного, великолепного и вызывающим обожание... или испытывать стыд от происходящего. Как бы то ни было, он удовлетворяет ее просьбы без слов, именно так, как она того желает. Он вводит свои пальцы глубже, почти до кости, и ритмично двигает ими, ощущая невероятные мягкие складки, бархатную кожу, всю покрытую возбужденными соками. Это с ума сойти как ненормально, что он теперь знает их на ощупь, и трогает, ласкает в намеренном действии, мастурбирует своей дочери... Джинкс неожиданно скачет. Ее нежные бедра поднимаются и резко насаживаются на его пальцы, и Силко шокировано смотрит на нее, ее лицо, боясь, что поранил, пока она держится за него, вцепившись клешнями... А потом она повторяет это, еще раз, и еще. Безудержно скачет на его пальцах, принимая их без какой-либо осторожности, жадно, вдавливая бедра, падая весьма грубо прямо на его пах, придавливая вместе с ладонью. Эта девушка полна энергии, кто бы сомневался, что и в этой плоскости она не проявит тот же норов? Хорошо хоть, занятая этим новым действием, она больше не тянется за поцелуями, даже как-то маниакально скачет, запрокинув голову и выпуская из горла грудные, скрежущие звуки, сорванные стоны. Силко рад ей угодить, а еще больше он рад, что она наслаждается, что ограничивается одними его пальцами, и подстрекает ее, толкает пальцы сам, извивает фалангами, увеличивая стимуляцию, желая помочь ей дойти до самой кульминации. Он чувствует ее - этот пик, когда Джинкс безумно дергает бедрами уже без всякого ритма, она просто вбивает в себя пальцы, воет, требует быстрее, и он удовлетворяет ее просьбы, трахая сокращающуюся щелку. Стенки сдавливают его крупные пальцы, он чувствует влагу, текущую сквозь них, и дрожь... Джинкс громко, взрывающеся кончает, как одна из своих бомб. Господи, он надеется, что внизу никого нет, ибо этот вой невозможно не услышать даже через толстые стены кабинета. – Не останавливайся! Пожалуйста, не останавливайся! – требует отчаянно, сама теперь кружа бедрами на месте, желая того же темпа, пока кончает. Ужасно жадная гиперчувствительность, и он погружается в это в полной мере. Для его дочери нет полумер. – Прошу, еще...! Еще...! – надрывно рычит, словно приказывает, снова, даже не остановившись на секунду, поднимая бедра и насаживаясь, не только на пальцы, но и садясь на бугор в его штанах. Только что кончила, и еще хочет? Силко никогда не недооценивал Джинкс, но... со всем же надо столкнуться впервые? Он и о ее способностях не знал в начале, и так же поражался. Очередная побочная черта ее личности? Боже, а он надеялся обойтись малой кровью. – Я... – У него впервые не находится, что сказать. Что, что он должен сказать в этот момент? Она хочет заняться с ним сексом? Ему нужно ей вставить? "Прости, но я не могу тебя трахнуть?" Его пробирает. – Пожалуйста, дай мне... Дай мне сейчас... Ты нужен мне, – повторяет она словно озабоченная, заведенная, безошибочно потираясь и насаживаясь на его крепкий ствол в натянутых брюках. Так и хочется сказать: "Умоляю, прекрати ездить на моем стояке". Она снова использует эти слова, будто намеренно, как и он... Рука Силко все еще в ее штанах, пальцы - глубоко в жадной вагине, а ее руки не теряют времени, пользуясь его обездвиженностью, ползут вниз с его шеи прямо к ширинке. – Стой, подожди... Давай я пальцами, – севшим голосом настаивает Силко, пытаясь освободить руку, не дать ей пробраться. – Я хочу не пальцами тоже, – так легко отвечает ему дочурка дрожащим от возбуждения голосом, и демоны его раздери, она даже не может произнести слово "член", какое там хочу! В ней явно энергия хекстековой бомбы, но эта незрелая наивность - маленькой девочки. Разобраться с его портками уже посложнее, и он совершенно точно не собирается ей помогать, пытаясь все равно отвлечь пальцами. Рвения Джинкс не занимать, она всегда добивается результатов, не бросая дело на полпути. Спасибо хоть не рвет портки, выдергивая пуговицы из застежек и раскрывая немного пах. Нет, он не хочет чувствовать ее руки там, он не представляет, чтобы ее пальцы коснулись его члена, но они это делают, и весьма неудобно, с ощутимым дискомфортом, вытаскивают его налитый ствол, темный, длинный, с набухшей головкой и выпирающими венами. Нелицеприятная картина. О, все высшие и низшие силы Рунтерры, вид пальцев дочери, обхватывающие его возбужденное достоинство - картина, которую он никогда не ждал и не хотел увидеть. Это до того абстрактный, ненормальный, странный вид, что он банально не знает как на это реагировать. Джинкс о таких вопросах бытия не задумывается, она с любопытством трогает, изучающе касается, наслаждается, и своими руками на его члене, и его на мгновение замершими пальцами в себе. Взгляд Силко отрывается от этого, когда она смотрит ему в лицо, возбужденно, желанно, без тени сомнений или "неправильного" чувства. И разве он может разрушить это ее нежное, преданное восприятие? Она снова целует, порывисто, сама с языком, двигаясь на пальцах и лаская, по ее мнению, член в неразборчивых руках. На деле ее неприспособленные к таким махинациям ладони слишком сильно сжимают ствол, пальцы просто вычерчивают вены, которые ей приглянулись, как какие-нибудь трубки из своих излюбленных механизмов. Силко не больно, а потому он не одергивает, пусть резвится, особенно если это отсрачивает момент знакомства члена уже с киской дочери, прости Господи. Он мычит, слегка хрипит сквозь поцелуй, ощущая стимуляцию и реагируя на нее. Все же, она быстро учится, высчитывает как в своих вычислительных числах его реакции на конкретные действия, и безошибочно угадывает. Гребанный гений. Когда вся ее промежность становится безвозвратно мокрой, а жар усиливается до нового уровня вокруг него, она одергивает бедра, пытаясь соскользнуть с его пальцев. – Я хочу... Давай уже... – упрямо, нетерпеливо мычит она, направляя ствол в свою сторону. Очевидно, что она просит, даже скорее требует дать. Воздушное действие, и она мгновенно сможет сесть на член Силко, даже штаны не помешают, умеет же так висеть и липнуть на нем, словно пазл, идеально вжимаясь в его изгибы. – Подожди... Ты сделаешь себе больно, – находит в себе силы заговорить, а затем убирает руку из ее ширинки, накрывает через ее ладони подергивающийся член. Ужасно странно. – Не торопись. Он должен вести Джинкс, контролировать, направлять, как и во всем, ведь он не хочет ранить свою девочку, и хочет, чтобы она была счастлива. Силко чуть оттягивает вниз ее штаны в паху, достаточно, чтобы создать пространство, а Джинкс придвигается, согнутые колени упирает в сидение, садясь удобнее, подставляя промежность, тянясь влажной, раскрытой щелкой... Вряд-ли он достаточно растянул ее, но Джинкс не терпит промедления, она сама прижимается светлыми, мягкими губами его головки, заставляет скользнуть между ними в складки. Просто чертовски непривычно, и он чувствует как головка упирается в узкое влагалище. Может, все-таки остановиться? Ну что она сделает... Джинкс умная девочка, она решает сама, как всегда. Она резко давит, насаживается, и наверняка с болью, но впускает крупную головку в узкое нутро, вбирает, черт, блядь, подери, не останавливается! – Полегче! Легче! – предупреждает Силко, пытаясь остановить ее бедра руками, крепко впиваясь в светлую кожу. Она же так себя порвет, глупая! – Не торопись же... – Мне нравится...! Мне нравится, хорошо! – скулит Джинкс, вцепившись в его рубашку на плечах, сильно, остро вдавливая ноготки. Что за долбаный мазохизм... Эта сумасшедшая девочка даже не дает себе перерыв, она двигается, толкается медленно, но твердо, поднимая и опуская бедра. Проклятое дно Зауна, как же ужасно и тесно! – Черт возьми, Джинкс... – жестко цедит Силко, непроизвольно сдавливая пальцами мягкие мышцы до синяков. Его нутро просто ревет от обуреваемого навязанного удовольствия. Годами обделенная плоть горит и ноет от жара и тесноты, даже выбивает ненадолго мысли о том, это не случайная дырка из публичного дома, а его дочь. – Да... Да... – воспринимая по своему его тон, отрывисто рвется голос. Она не знает никаких мер и осторожности. И ее медленные движения слишком резво, не успев заметить перемены, становятся дикими вновь. На этот раз жестче, грязнее, невыносимее. Она трахает себя сама уже не пальцами, - это крупный ствол, и он наверняка дерет ее девственную вагину, но, как видно, ей просто прекрасно. Силко зажат на кресле ее миниатюрным, но сильным телом, держа ее только для поддержки за бедра, пока она неистово скачет словно на стратегическом заезде. Каждый скачок сопровождается глухим ударом, хлюпающим звуком, и как апогей - ее срывающимся голосом. На деле это звучит так, как будто избивают какую-нибудь заблудшую охрипшую девушку в переулке, но Силко знает этот голос и любит, и этот голос - якорь для него. По крайней мере он спокоен насчет того, что ей не больно. Он откидывается затылком на спинку, зажмурив глаза, предавшись этому животному удовольствию, расплывающемуся между ног, легко подталкивая руками, хотя дополнительная помощь и не требуется - Джинкс настоящая безумица. Она восхитительна в своем удовольствии, и невообразима в своих проявлениях - мог ли он представить, что подобное произойдет? Имеет ли это значение сейчас, пока она скачет бездумно и бешено на его члене? Хоть бы насытилась этим, но он уже не надеется ни на что, у его воспитанницы на все - огромные аппетиты. Кресло дрожит, изредка кружится, но он ногами упирается в пол и держится на месте, не позволяя мешать этому аморальному совокуплению, достигающего вершины, или, в их случае, дна. Он чувствует вновь, уже своим твердым членом, как дрожат и сжимаются эти невозможно мягкие стенки, как обильно течет на пах влага, как стоны и вой доходят до предельной, истеричной точки. Джинкс прыгает остервенело, забиваясь в конвульсиях, это удовольствие больше, чем от пальцев, полнее, крупнее, оно заполняет ее, вбивается глубоко и основательно, и это прекрасно, и это кошмарно, и... Ее глаза закатываются, голова откидывается назад вместе со всем туловищем, и только руки Силко удерживают ее от падения, она кончает, не прекращая ездить бедрами вперед-назад, болезненно-сильно сжимая его ствол. Силко тоже закатывает глаза, но не от оргазма, а от силы удовольствия девочки, от мощности ее кульминации. Мысленно он сдыхает пару раз, но с таким наслаждением... – Я хочу...! Я хочу...! – визжит она, ездит, ездит и ездит, пытаясь что-то сказать, вытребовать у него еще. Он не до конца понимает, опускает на нее взгляд, пока она, откинувшись, смотрит снизу-вверх мутными больными глазами, и он правда пытается понять, чего еще она хочет когда уже столь длинно и жадно кончает... Потом до него доходит, что она хочет почувствовать и его оргазм, она хочет сказать это, но не знает как, и Силко, забери его демоны, не способен озвучить это, он может с ней грязно разговаривать, не может... – Пожалуйста, я хочу этого! – надрывно голосит эта безумица, ее оргазмирующие стенки сжимают его, продолжая движения, и по этому действию уже он понял, чего она добивается. Джинкс доит его, она продолжает трахать себя сквозь оргазм, и у Силко не остается никакой выдержки. Он не хочет кончить, не может кончить в свою дочь, и чувствует новое сокращение мышц, и Боже, это маленький сексуальный монстр, потому что у Силко даже с отсутствием высокого либидо ломается выдержка. Он кончает после такой жесткой жадной стимуляции, Джинкс не поднимается, не отходит, не выпускает член, она крепко сидит, двигаясь на одном месте, заставляя кончать в себя с завыванием. Его член пульсирует, выстреливает глубоко внутри сперму, это омерзительно постфактум, но в экстазе он не думает ни о чем, только хрипит, рычит сквозь стиснутые зубы, мученически морщит лицо. Этот момент удивительно похож на то, как она вводит ему инъекцию и он реагирует похоже, но теперь этот ритуал стал безвозвратно грязным. Черт возьми. Блядь. Да чтоб... – Остановись! – всхрипывает Силко, сжимая ее бедра и фиксируя. Нет хоть бы на минутку замерла! Скользит и движется, как незнамо что. Силко не настолько безумный, как она, чтобы сквозь гиперчувствительность растягивать удовольствие. Но даже так она находит способ его вбирать - плотные стенки оплетают, сокращаются и втягивают, о, он это прекрасно чувствует. На пару мгновений, даже с этими мелкими манипуляциями, они пребывают в послеоргазменном покое, растекающимся по конечностям, остывающему теплу в теле, искрящимися отголосками удовольствия в животе и паху. Однако через еще несколько мгновений Джинкс приподнимается, возвращаясь в его объятия, прижимается лицом к его шее, целует и скользит губами чувственно, сыто, и жадно... И говорит прямо в ухо, прикусывая хрящик: – Еще.