Обмен

Гермиона Грейнджер в свои одиннадцать лет знала две вещи. Первая: книги никогда не предают. Вторая: если очень стараться, можно всё. Третья — что мир справедлив, — в эту ночь умерла. Снег под окнами был чистый и хрустящий, как сахарная корочка на крем-брюле. Мама рылась на кухне, напевая рекламу моющего средства, папа смешно шуршал газетой. Гермиона лежала на ковре, перечёркивая пером строчки в «Основах трансфигурации для начинающих» — Макгонагалл не увидит, но ей казалось неприличным оставлять в учебнике ошибки. — Герми, спать пора, — позвал папа. — Завтра же в Лондон, в больницу. — Пап, ну ещё главу! — не отрываясь, буркнула она. — Про законы Гампа. Они же важны. А вдруг я отстану от… От кого-то с тёмными волосами и зелёными глазами, кто сидел в Большом зале и смотрел на мир, как будто не верил, что он вообще есть. Гарри Поттер. Они успели перекинуться парой фраз за первые месяцы. Не дружба — так, робкое притяжение двух чужих людей. Она так и не договорила. Мир сначала замолчал. Потом взорвался. Хлопок Аппарирования снаружи был не похож на обычный. В нём что‑то дрогнуло, повело воздух, как от слишком горячего дыхания. Магия дернулась в стенах, как зверь в клетке. — Ричард?.. — голос мамы стал стеклянным. — Ты это слышал? Папа успел только подняться с дивана. Дверь в гостиную не открылась. Её сняло с петель. Обломки, словно послушные собачки, отлетели к стенам. В проёме стояли люди в масках. Чёрные мантии, серебро змеи, палочки в руках. — Мама, папа, встать за меня, — тихо сказала Гермиона, хотя колени превратились в желе. Магия внутри зашевелилась тошнотворным жаром. — Муглы, — с отвращением протянул один. — Смешно, что из этой грязи иногда вылезает что-то стоящее. Маски смеялись. Пусто, металлически. Один из них снял свою. Серый волчий взгляд. Длина зубов — не человеческая. Улыбка — откровенно хищная. Фенрир Сивый. — Так это ты, маленькая ведьма, — протянул он, втягивая воздух носом. — Пахнешь… страхом. И молоком. И чем-то очень-очень магическим. Он бросил короткий, почти ленивый «Crucio» в её отца. Человека выгнуло, как сломанную куклу. Мама закричала, кинулась — и получила то же самое. Мир сузился до их крика. — Перестаньте! — завизжала Гермиона. — Я буду делать что скажете, только… только их не трогайте! — О, будешь, — ласково пообещал Фенрир, делая шаг к ней. — Обещаю, девочка, ты будешь делать всё, что я скажу. Маски вокруг захохотали. Кто-то запер двери, задернул шторы заклятием. Мир сжался до комнаты. Когда его рука схватила её за волосы, мир сломался. Что‑то внутри не выдержало. Не страх, нет. Страх как раз ушёл. Остался только белый, ослепительный звук. Магия вырвалась из неё, не спрашивая разрешения. Не аккуратным заклинанием, не направленным лучом — цунами. Взрывная волна чёрно‑белого света с мясницким хрустом перегрызла всё вокруг. Стены сложились, как карточный домик. Мантии вспыхнули. Маски плавились на лицах, кости ломались, словно их сжимали в гигантском кулаке. Фенрир отлетел, вскрикнул — визг оборвался, будто его перерубили стальным лезвием. Гермиона видела всё, как через толстое стекло аквариума. Без звука. Без времени. А потом на неё обрушился дом. Очнулась она под чем‑то тяжёлым и мокрым. Дышать было трудно, но можно. В воздухе пахло гарью, кровью и… чем‑то сладковатым, неправильным. Магия вокруг была рваная, как старое одеяло. Она выкарабкалась из груды щебня, порвав ладони до крови. На месте гостиной зияла чёрная дыра. Снег засыпал обугленные обломки. — Мама?.. — хрипнула. — Папа? Ответом была тишина. Она стояла посреди руин, маленькая, в пижаме с кошками, и смотрела на то, что осталось от её мира. Магия внутри — та, что ещё недавно ревела, — теперь молчала. Словно кто-то выжег её каленым железом. Когда спустя несколько часов сюда доберутся авроры, они найдут живой только одну — девочку с огромными, сухими глазами. И очень странным, слишком спокойным голосом: — Они умерли дёшево. И это несправедливо. В тот вечер Гермиона Грейнджер впервые очень чётко сформулировала цель. Я сделаю так, чтобы им заплатили дорого.