Ожидание — самая страшная часть экзамена

Нора была погружена в тот особенный, густой сумрак, который бывает только в деревенских домах поздним вечером, Камин почти догорел, и только алые угли подернутые пеплом, еще дышали жаром, отбрасывая дрожащие тени на вязаные половики. Гермиона сидела в кресле у окна, поджав ноги, и смотрела, как за стеклом сгущается темнота, как ветер гнет траву в саду, как первые капли дождя разбиваются о подоконник. Она пыталась дышать ровно. Пыталась убедить себя, что всё это глупости, что Рон не хотел её обидеть, что он вообще редко думает, прежде чем открыть рот. Но слова, брошенные им за ужином колкие, жестокие в своей небрежности, засели где-то под ребрами, словно заноза. И каждый раз, когда она прокручивала их в голове, заноза проворачивалась глубже. «Да ладно тебе, Гермиона, ты же у нас зубрила. Если уж ты провалишь экзамены, то это будет просто позор.» Он сказал это с набитым ртом, даже не глядя на неё, и засмеялся. Джинни фыркнула. Фред и Джордж что-то добавили — девочка уже не помнила, что именно, потому что в ушах зашумело, и она почувствовала, как щеки заливает краска. Выдавила улыбку. Кажется сказала о том, что результаты будут через три дня. А потом ушла, сказавшись на головную боль. И вот теперь она сидела здесь, в темноте, и не могла остановить слезы. Они текли беззвучно, горячие, солёные, оставляли влажные дорожки на щеках, собирались в уголках губ. Гермиона ненавидела себя за эту слабость. Ненавидела то, как сильно на неё действуют чужие слова. Ненавидела ожидание результатов экзаменов, это липкое, выматывающее чувство неопределенности, которое не давало спать уже которую ночь. А теперь ещё и это. Дверь скрипнула. В полоске света из коридора возникла фигура: мягкая, высокая, в длинной ночной рубашке и накинутой на плечи вязаной шали. Молли Уизли. — Гермиона, дорогая. Голос, низкий и теплый, прозвучал так неожиданно участливо, что у Гермионы перехватило горло. — Я так и знала, что ты здесь. Молли прошла через комнату, и половицы отозвались на её шаги тихим, уютным скрипом. Она опустилась на корточки перед креслом, заглянула Гермионе в лицо. Свет из коридора падал на её полные щеки, на морщинки у глаз, на седые пряди, выбившиеся из-под ночного чепца. От неё пахло мукой, корицей и лавандовым мылом. — Ну-ну, детка, иди сюда. Прошептала женщина и взяла Гермиону за ледяные, стиснутые в замок руки. И Гермиона сломалась. Всё, что она сдерживала весь вечер, весь день, всю неделю — всё выплеснулось наружу. Она рванулась вперед, уткнулась лицом в тёплое плечо Молли, и рыдания захлестнули её целиком. Она плакала громко, взахлеб, как в детстве, некрасиво, с всхлипами, с дрожью во всем теле. Молли не говорила ничего, только гладила её по спине тёплыми, мягкими ладонями и слегка покачивала, словно баюкая младенца. — Тише, тише, моя хорошая, — приговаривала она, когда рыдания чуть стихали. — Всё пройдет. Всё наладится. Ты умница, ты самая умная девочка на свете, и ты со всем справишься. А Рон у меня дурак. Он не то хотел сказать. Он вообще часто говорит глупости, ты же знаешь. Гермиона кивала, но не могла говорить. Лицо распухло, глаза жгло. Её пальцы судорожно цеплялись за мягкую ткань ночной рубашки Молли, за край шерстяной шали. Шли минуты а может часы, она не знала. Дождь за окном усилился, шелест листьев превратился в громкий неразличимый шёпот, капли барабанили по стеклу, будто кто-то крошечный стучался в дом. Камин почти совсем погас, только один уголёк ещё мерцал алым глазом. Голова Гермионы была тяжелой, словно налитой свинцом. Веки слипались от усталости, которая лавиной накатила, лишь только слёзы утихли. — Пойдем, родная, — прошептала Молли, высвобождаясь из её объятий и вставая. — Пойдем со мной. Она взяла Гермиону за руку и повела через темный коридор. Тяжелые, мягкие шаги Молли, и шаркающие, нетвердые Гермионы, звучали в сонной тишине Норы. Молли толкнула дверь спальни, и Гермиона оказалась в теплом, пахнущем воском и чистым бельем полумраке. Огромная кровать с деревянными столбиками и резной спинкой, застеленная тяжёлым белым одеялом, казалась самым желанным местом на земле. — Ложись, девочка, — сказала Молли, и Гермиона послушно забралась под одеяло. Но когда Молли опустилась рядом, поправляя подушку, и её мягкое, большое тело слегка прижалось к боку Гермионы, с той произошло что-то странное. Словно невидимая нить, которая держала её в напряжении, вдруг ослабла, и она устремилась навстречу этому теплу, как растение тянется к свету. Юная колдунья повернулась на бок, перекинула руку через грудь Молли, прижалась щекой к её плечу. От запаха лаванды и муки, от размеренного дыхания, от того, как поднималась и опускалась грудная клетка старшей женщины, в голове у неё всё поплыло. Она закинула ногу на бедро Молли. Крепко, собственнически прижалась всем телом, носом зарылась в изгиб шеи, где особенно хорошо пахло тёплой кожей и чем-то едва уловимым, сладким, материнским. Молли замерла лишь на секунду, а потом её ладонь снова легла на спину Гермионы и стала нежно и медленно гладить широкими кругами. Гермиона больше не плакала. Дыханин становилось глубоким и ровным. Усталость накрывала, как одеяло, и сознание уплывало, таяло, стирало все мысли о Роне, об экзаменах, вообще обо всём на свете. Оставалось только это: мягкость, ритмичное движение ладони на спине и глубокий, низкий, убаюкивающий стук сердца Молли прямо под ухом. Сон забрал её так внезапно, что она не успела даже заметить этот переход. Просто реальность поплыла, и Гермиона провалилась в темноту, продолжая крепко-крепко обнимать мать своего лучшего друга. Пробуждение было медленным. Сначала ощущение. Оно пришло раньше, чем мысль, раньше, чем осознание себя и своего места в пространстве: она окружена теплом. Не просто теплом постели, а живым, идущим изнутри теплом другого тела, прижатого к ней так плотно, что они словно были одним целым. Её нога всё ещё лежала на бедре Молли. Её рука покоилась на мягком животе, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. Лицо утопало в чем-то мягком, кажется, в изгибе плеча и ключицы, затянутых в ткань ночной рубашки. Гермиона не открывала глаз. Она не хотела открывать их. Хотела остаться в этом моменте как можно дольше. За окном уже рассвело, и плотные занавески не могли полностью сдержать бледный, молочный свет пасмурного утра Девочка чувствовала его на веках. Где-то в доме уже раздавались шаги, приглушенные голоса, звон посуды. Жизнь Норы пробуждалась. Но здесь, в спальне Молли, время словно остановилось. Гермиона осознанно пошевелила пальцами на животе Молли. Ткань была гладкая, теплая, а под ней мягкость. Невероятная, расслабленная мягкость женского тела, которое прожило жизнь, выносило семерых детей, работало, уставало и не стыдилось своей полноты. Гермиона сделала глубокий вдох, и запах Молли заполнил её легкие. Теперь, когда она не плакала, она различала его оттенки: воск и мёд, капелька розовой воды или это крем для рук? И тот самый материнский запах, который не описать словами, но от которого в груди всё размякает и становится податливым, словно сдобное тесто. Она чуть сильнее прижалась лицом к плечу Молли. И тут же почувствовала, как пальцы на её спине дернулись. Дыхание женщины изменилось: стало менее глубоким, более частым. Она просыпалась. — Доброе утро. Прошептала Гермиона. Её голос был хриплым после вчерашних слез, но внутри него звучало что-то новое, какая-то осторожная, изучающая интонация. Рука Молли снова пришла в движение. Ленивое, сонное поглаживание вдоль позвоночника. — Доброе утро, милая. Как ты? Пауза. Гермиона задумалась. Как она? — Я не знаю, — честно ответила она. — Но здесь, сейчас — хорошо. Очень хорошо. Молли повернула голову на подушке, и Гермиона увидела её лицо так близко, как не видела никогда раньше. Морщинки-лучики вокруг глаз. Светлые ресницы. И теплые, карие, сейчас чуть сонные, но глядящие с какой-то спокойной, понимающей лаской глаза. — Ты так крепко меня обнимала, — тихо сказала Молли, и её губы тронула улыбка. — Всю ночь. Я боялась пошевелиться. — Прости, — выдохнула Гермиона, хотя тут же поняла, что не извиняется. Вообще не жалеет. И, кажется, Молли это поняла, потому что она тихо рассмеялась. — Не извиняйся. Материнскому сердцу это только в радость. И снова пауза, но уже не тихая, а наполненная чем-то. Тем, что висело в воздухе, невысказанное, но ощутимое. Гермиона задвигалась. Это вышло само собой: она чуть приподнялась, опираясь на локоть, потом другой рукой перенесла вес, и вдруг, никто не понял, както произошло, оказалась сидящей на бёдрах Молли. Ночная рубашка задралась до середины бедер. Рубашка старшей смялась под ней. Гермиона смотрела на женщину сверху вниз и чувствовала… странно. Она ждала смущения. Прислушивалась к себе в поисках обжигающего стыда, который должен был прийти, однако его не было. Только легкое, щекочущее волнение в животе и где-то в основании шеи. Молли тоже не делала ничего, чтобы переменить это положение. Она лежала, запрокинув голову, на подушке, волосы разметались по наволочке, а руки покоились на бедрах Гермионы. Без нажима, но и без попытки убрать их. — Так лучше? — спросила Молли одними губами. — Не знаю. Я просто… хочу быть ближе. — Ты и так близко. — Ещё ближе. Гермиона медленно, робко взяла руки Молли в свои. Поднесла их к своей груди, прижала ладонями к себе. Ладони были сухие, горячие, слегка шершавые от постоянной работв. Гермиона прижала их крепче, потом чуть развернула, переплела пальцы с пальцами Молли. Та не сопротивлялась. Смотрела внимательно, спокойно, с оттенком любопытства и нежности. Такой глубокой нежности, что у Гермионы перехватило горло. — Миссис Уизли? — её голос дрогнул. — Да, милая? — Можно мне… лечь… на вас? — слова вырывались с трудом, неуклюжие, шершавые, но она заставила себя произнести их глядя прямо в глаза Молли. В комнате было тихо. Только дождь, не прекращавшийся с ночи, всё так же монотонно барабанил по крыше. Он заполнял паузы, создавая ощущение, будто они вдвоем находятся в защитном коконе, отделенные от всего мира водяной стеной. Молли погладила большими пальцами тыльные стороны ладоней Гермионы. — Да. Просто сказала она. Без колебаний. Без страха. С такой интонацией, будто говорила ребенку: «Да, можно взять ещё одно печенье». Но взгляд её был далеко не детским. Гермиона сглотнула. Затем осторожно, очень осторожно, наклонилась вперед и легла на Молли, вытянувшись вдоль её тела. Её грудь прижалась к груди Молли, мягкой, податливой. Её живот лег на теплый и округлый живот Молли. Ноги переплелись. Девочка устроила голову у неё на плече, и её нос снова оказался в изгибе шеи. Родной, безопасный, но отчего-то заставляющий сердце биться чаще запах наполнил лёгкие. Руки Молли снова обвились вокруг неё. На этот раз объятие было крепче, чем ночью. Сознательное. Молли поглаживала её спину, бока, спускалась ладонями до талии и снова поднимаясь вверх.