Все оттенки розового

Лондонский февраль 1971 года не щадил никого. Промозглый сырой воздух пробирался под воротники старых пальто, а серое небо казалось таким низким, что, казалось, его можно задеть рукой. Двадцатилетний Джон Дикон стоял на автобусной остановке, зябко пряча руки в карманы и уткнувшись носом в колючий шарф. В его голове крутились формулы по электронике и мысли о том, как бы починить старый усилитель, купленный за бесценок. Музыка была его тайной отдушиной, но он никогда не думал, что она заведет его так далеко — в полутемный зал небольшого бара, где его ждал Брайан Мэй. Брайан, долговязый студент-астрофизик с целой копной кудрявых волос, заметил Джона сразу. Они познакомились несколько дней назад на дискотеке в колледже, где Брайан обмолвился, что его группе позарез нужен басист. Предыдущие парни не задерживались: кто-то не справлялся с ритмом, кто-то — с амбициями. Джон казался идеальным кандидатом: спокойный, техничный, приземленный. — Дикки! Рад, что ты пришел, — Брайан широко улыбнулся и пожал Джону руку, когда тот зашел внутрь помещения, пахнущего табачным дымом. — Пойдем, я позначу тебя с ребятами. Роджер ещë у стойки, а Фредди... Фредди где-то здесь. Джон послушно кивнул, поправляя на плече тяжелый чехол с бас-гитарой. Ему было неуютно в незнакомых компаниях. Он привык быть тенью, наблюдателем, человеком, который настраивает аппаратуру, пока другие срывают аплодисменты. Они прошли вглубь зала, к угловому столику. Там, лениво помешивая ложечкой остывший чай, сидел парень в невероятной шубе из искусственного меха, с иссиня-черными волосами до плеч и тонкими запястьями, украшенными серебряными браслетами. Он что-то оживленно доказывал барабанщику Роджеру Тейлору, который лишь добродушно отмахивался. — Ребята, это Джон, — громко произнес Брайан, привлекая внимание. — Наш потенциальный басист. Джон, это Роджер, а это — Фредди. Фредди резко повернул голову. Его темные, невероятно живые глаза мгновенно смерили Джона взглядом с ног до головы. На секунду Джону показалось, что его просветили рентгеном. Он почувствовал, как к щекам приливает жар — глупая, детская привычка краснеть по любому поводу всегда мешала ему жить. — Боже мой, Брайан, где ты откопал это сокровище? — голос Фредди был глубоким, театральным и каким-то обволакивающим. Он поднялся с места, и Джон невольно отступил на полшага. Фредди был одет в обтягивающую трикотажную футболку, а на шее покачивался массивный кулон. — Такой юный, такой скромный. Ты действительно умеешь играть на этой огромной штуке у тебя за спиной, дорогуша? "дорогуша". Это слово ударило Джона прямо в грудь. Никто в Лестере не называл парней "дорогуша". Джон сглотнул, чувствуя, как краснеют уже и уши. — Умею, — тихо, но твердо ответил Джон, стараясь смотреть куда угодно, только не на яркие, четко очерченные губы Фредди. — Я играл в нескольких группах дома. — Ну что ж, проверим, — Фредди ослепительно улыбнулся, обнажая свои знаменитые зубы, которые, вопреки всему, ничуть его не портили, а придали какую-то дикую харизму. Он протянул руку, тонкие пальцы которой были увенчаны черным лаком на ногтях. — Я Фредди. Добро пожаловать в наш сумасшедший дом, Джонни. Когда их ладони соприкоснулись, Джона словно ударило током. Рука Фредди была теплой, почти горячей, а хватка — неожиданно крепкой для такого изящного человека. Дикон быстро отнял руку и сел на край свободного стула, надеясь, что в полумраке бара никто не заметит его пунцовых щек. Но Фредди заметил. Он тихонько рассмеялся - этот смех, гортанный и искренний, теперь будет преследовать Джона в мыслях каждую ночь. Первые три месяца репетиций стали для Джона одновременно раем и персональным адом. Он официально стал частью группы, которую Фредди настоятельно и бескомпромиссно переименовал в "Queen". Джон часами сидел в углу репетиционной точки, перебирая струны своей бас-гитары, и наблюдал. Наблюдать за Фредди было опасно для психического здоровья. Тот не просто пел - он жил каждой нотой. Он метался по крошечной сцене, жестикулировал, спорил с Брайаном из-за каждой аранжировки, заламывал руки и требовал "больше драмы, больше блеска!". Джон же оставался островком спокойствия. Он идеально держал ритм, его бас создавал плотную, надежную основу, на которой Брайан и Фредди могли строить свои музыкальные замки. Но внутри Джона бушевал пожар. Каждое появление Фредди в комнате вызывало у него внутренний трепет, граничащий с паникой. — Дикки, дорогуша, этот переход в середине... Сделай его мягче, понимаешь? Как будто ты гладишь шелк, — Фредди подошел к Джону со спины во время очередной репетиции. Джон вздрогнул. Он не слышал, как Фредди подошел. Певец наклонился к самому его уху, и Джон почувствовал тонкий аромат его парфюма — смесь сандала, лаванды и дорогого табака. Сердце басиста пустилось вскачь. — Вот так? — спросил Джон, пытаясь сосредоточиться на грифе гитары. Его пальцы слегка задрожали, и он сфальшивил. — О, нет-нет-нет, — Фредди мягко перехватил его правую руку. Его ладонь легла поверх пальцев Джона, направляя их. — Смотри. Мягче. Вот так... Джон замер, боясь даже дышать. Он чувствовал тепло тела Фредди, видел его длинные ресницы так близко, что мог бы сосчитать их. Краска залила лицо Джона до самого воротника рубашки. Он до боли прикусил губу, молясь, чтобы Брайан или Роджер не посмотрели в их сторону. Страдание от этих чувств было почти физическим: Джон понимал, что Фредди - это стихия, солнце, которое согревает всех вокруг, но может сжечь дотла, если подойти слишком близко. А он, Джон, был всего лишь обычным, скучным парнем из провинции. — Ты такой напряженный, Джонни, — тихо сказал Фредди, отстраняясь. В его глазах промелькнуло странное, теплое выражение. — Тебе нужно расслабиться. Музыка — это страсть, а не экзамен по физике. — Я постараюсь, — выдохнул Джон, утыкаясь взглядом в свои кеды. Щёки горели так, будто он провел весь день на солнцепеке. Роджер со своего подиума за барабанами ухмыльнулся, но ничего не сказал. Брайан лишь покачал головой, настраивая "Red Special". Они уже привыкли к тому, что их новый басист превращается в безмолвный пунцовый памятник каждый раз, когда Фредди проявлял к нему чуть больше внимания, чем обычно. К маю Джон окончательно понял, что пропал. Он ловил себя на том, что помнит каждую деталь гардероба Фредди, все его эксцентричные жесты, то, как он прикуривает сигарету или как щурится, когда недоволен звуком. Джон засыпал с мыслями о нем и просыпался с чувством щемящей тоски. Это была безответная, глубокая влюбленность, которую он тщательно прятал за своей фирменной вежливой улыбкой и молчаливостью. В один из вторников репетиция затянулась допоздна. Брайан ушел раньше, сославшись на подготовку к диссертации, Роджера умчала какая-то очередная блондинка на своем спортивном автомобиле. Джон остался собирать шнуры и упаковывать аппаратуру — это была его добровольная обязанность, которую он любил. Это давало ему время побыть в тишине. Но тишины не получилось. Фредди сидел на краю сцены, болтая ногами. На нем были потрепанные джинсы и простая белая футболка, которая делала его моложе и уязвимее, лишая сценического лоска. — Ты всегда уходишь последним, Дикки, — заметил Фредди, наблюдая, как Джон аккуратно сматывает толстый черный кабель. — Кто-то же должен, — негромко ответил Джон. Он старался держать голос ровным, хотя внутри все сжималось от предвкушения и страха. Опять они одни. За окном репетиционной базы полил сильный, чисто лондонский ливень. Потоки воды шумно барабанили по стеклам и крыше старого склада. Джон посмотрел на окно и вздохнул: зонта у него с собой не было. — Похоже, ты застрял здесь, дорогуша, — Фредди спрыгнул со сцены и подошел к нему. — Пойдëм ко мне? Моя каморка тут за углом, в пяти минутах. Переждем дождь. Я сделаю тебе чай. Настоящий, с молоком, как любят эти чопорные англичане. Джон застыл с кабелем в руках. Пойти к Фредди? Домой? В его личное пространство? Одно дело — видеть его на репетициях, окруженным другими людьми, и совсем другое — остаться наедине в четырех стенах. — Я... я не хочу тебя беспокоить, Фредди. Я могу подождать здесь... — начал было Джон, чувствуя, как предательский румянец снова ползет по шее. — Глупости! — отрезал Фредди, хватая Джона за локоть. — Ты промокнешь до нитки и подхватишь воспаление легких. Кто тогда будет играть эти великолепные басовые партии? Пошли, это не обсуждается. Квартира Фредди (хотя квартирой это назвать было трудно — скорее, захламленная комната в викторианском доме) встретила их запахом благовоний, развешанными повсюду шарфами, набросками одежды и горами пластинок. Здесь царил творческий хаос, который так точно отражал суть своего хозяина. — Проходи, садись на диван, не стесняйся, — Фредди скинул мокрую обувь и скрылся на крошечной кухне. Джон аккуратно присел на край старого бархатного дивана, стараясь ничего не задеть. На журнальном столике лежали рисунки — Фредди учился на дизайнера в художественном колледже. Джон невольно присмотрелся. На одном из листов был набросок тушью: силуэт музыканта с гитарой, стоящего спиной. В линиях угадывалась фигура самого Джона — характерный наклон головы, манера держать инструмент. Сердце Джона сделало кульбит и куда-то упало. Фредди рисовал его? В этот момент Фредди вернулся, неся две дымящиеся кружки. Заметив, куда смотрит Джон, он ничуть не смутился. Напротив, он сел на диван слишком близко к Джону — так, что их бедра соприкасались через ткань джинсов. — Это ты, — просто сказал Фредди, протягивая Джону кружку. — У тебя удивительная пластика на сцене, Джонни. Ты стоишь как скала, но в твоих руках столько скрытой силы. Это завораживает. Джон взял кружку, чувствуя, что если он сейчас посмотрит на Фредди, то просто сгорит от стыда и нахлынувших чувств. Он сделал глоток горячего чая, обжигая язык. — Спасибо, — прошептал он. — Я не думал, что ты обращаешь внимание. — Я обращаю внимание на всë, что касается тебя, — голос Фредди стал тише, потеряв свою обычную театральность. — Ты ведь боишься меня, да? Джон резко повернул голову. Фредди смотрел на него в упор. В его тëмных глазах не было насмешки — только искреннее любопытство и что-то еще, теплое и нежное. — Я не боюсь тебя, — тихо ответил Джон, чувствуя, как внутри рушатся последние барьеры. — Я просто... я не умею так, как ты. Я обычный. А ты — как фейерверк. Рядом с тобой я чувствую себя... глупо. И я постоянно краснею, это ужасно. Фредди тихонько рассмеялся, и этот звук заставил Джона зажмуриться. Но затем Фредди сделал то, чего Джон никак не ожидал. Он поставил свою кружку на стол, протянул руку и аккуратно коснулся пальцами горящей щеки Джона. — Твой румянец — это самое прекрасное, что я видел в этом сером городе, Джонни, — нежно произнес Фредди. Его большой палец мягко очертил скулу Джона. — Не смей его стыдиться. Это значит, что ты живой. Что ты чувствуешь. Джон замер. От прикосновения Фредди по телу пробежала дрожь, но в этот раз это был не страх. Это было чистое, концентрированное счастье, от которого кружилась голова. Он открыл глаза и встретился взглядом с Фредди. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. Джон видел каждую крошечную родинку на лице Фредди, чувствовал его дыхание. — Фредди... — выдохнул Джон, и его голос сорвался. — Ш-ш-ш, дорого, — прошептал Фредди. Он подался вперед и мягко, едва ощутимо прижался своими губами к губам Джона. Это был не поцелуй-натиск, какого можно было ожидать от эксцентричного вокалиста, а невероятно трепетное, спрашивающее разрешение прикосновение. Губы Фредди были мягкими и теплыми, со вкусом сладкого чая. Джон на секунду ослеп от нахлынувшего чувства. Все его страдания, все бессонные ночи, все страхи — все растворилось в этом моменте. Он робко ответил на поцелуй, приоткрывая губы и подаваясь навстречу. Рука Джона сама собой поднялась и легла на плечо Фредди, сжимая мягкую ткань его футболки. Фредди тихо вздохнул в поцелуй, притягивая Джона ближе за талию. Теперь они сидели, тесно прижавшись друг к другу, пока за окном бушевал майский ливень, отрезая их от всего остального мира. К июню их знакомству исполнилось ровно полгода. Для внешнего мира ничего кардинально не изменилось: "Queen" продолжали упорно репетировать, Брайан всë так же ворчал по поводу звука, Роджер крутил и ломал барабанные палочки, а Джон оставался самым тихим участником группы. Но между вокалистом и басистом протянулась невидимая, прочная нить. Джон всë ещë краснел. Он ничего не мог с собой поделать: когда Фредди внезапно подмигивал ему во время исполнения сложной партии, или когда за кулисами перед выходом на сцену мимоходом сжимал его руку в ободряющем жесте — лицо Джона неизменно заливала краска. Но теперь это был другой румянец. Не от мучительного страха быть отвергнутым, а от сладкого, разделенного секрета. Они сидели в парке на траве. Был редкий для Лондона теплый и солнечный день. Брайан и Роджер ушли за мороженым, оставив их двоих под раскидистым дубом. Фредди лежал, положив голову на колени Джону, и зажмурившись от яркого света. Джон аккуратно перебирал пальцами его черные волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. Это стало его любимым занятием. В такие моменты Фредди казался домашним котом, ласковым и совершенно не опасным. — Дикки, — лениво позвал Фредди, не открывая глаз. — М-м? — отозвался Джон, не прерывая своего занятия. — Ты знаешь, что ты — моя лучшая находка за этот год? Брайан может сколько угодно говорить, что он нашел тебя, но я-то знаю, что ты пришëл именно ко мне. Джон улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается в груди. Он наклонился и поцеловал Фредди в лоб, прямо у корней волос. — Ты невыносим, Фредди, — тихо сказал Джон. — Я знаю, дорогуша, — Фредди открыл один глаз и хитро посмотрел на него. — Но ты ведь любишь меня именно таким? Джон почувствовал, как к щекам снова приливает привычный жар. Прошло полгода, но прямое признание всë ещë выбивало почву у него из-под ног. Фредди рассмеялся своим громким, счастливым смехом, поймал руку Джона, убрал еë от своих волос и прижал к своим губам, целуя каждый палец. — Посмотри на себя, ты опять розовый, как майская роза, — нежно поддразнил Фредди. — Мой прекрасный, скромный Джонни. — Перестань, — Джон попытался отнять руку, но Фредди держал крепко, переплетая свои пальцы с его. — Никогда, — отрезал Фредди, и в его голосе прозвучала та самая абсолютная уверенность, которая вскоре завоюет стадионы по всему миру. — Я никогда не перестану восхищаться тобой. И Джон, глядя в эти любящие темные глаза, наконец-то поверил ему. Его страдания закончились там, в дождливом мае, уступив место глубокому, спокойному чувству. Он был басистом лучшей группы в мире, и его любил самый необыкновенный человек на свете. И если ради этого нужно было краснеть каждый день — Джон был совершенно не против. Они сидели под дубом, держась за руки, пока июньское солнце согревало их лица, а впереди у них была целая жизнь, полная музыки, стадионов и любви.