прогулка, ночь , музыка и обещание.
13 июля 2026 г., 22:00
Примечания:
осторожно , очень мило!
Солнце следующего дня подкралось к городу робко, как кот, пробующий лапой незнакомую лужу.
Оскар ждал у старой пекарни, прислонившись плечом к шершавой стене, и мял в пальцах бумажный стаканчик с остывшим кофе. Ландо появился из-за поворота, и дневной свет, ударив по глазам, заставил его прищуриться — или это просто Оскар смотрел слишком пристально.
— Привет. — Слово упало между ними, мягкое, пробное, как первый камешек в воду.
— Привет, — отозвался Оскар, и в его голосе не было ни тени вчерашней напряжённости. Только утро. Только покой, подкрашенный золотистой пылью, плывущей в солнечных лучах.
Они двинулись вперёд по мостовой, где между камнями пробивалась молодая трава — городок был маленьким, сонным, и даже тротуары здесь дышали неспешно. Ландо сунул руки в карманы кофты, изучая их содержимое, и тишина между ними не давила, а обволакивала — как одеяло, под которым можно молчать часами.
— О том, что случилось… — начал Ландо, но Оскар мягко покачал головой.
— Ничего не случилось. Было то, что было. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным.
Ландо остановился, поднял взгляд — и в нём плескалась такая странная смесь благодарности, смущения и чего-то ещё, тёплого, неоформленного, что Оскар невольно улыбнулся.
— Я не тороплю тебя, — сказал Оскар совсем тихо, глядя прямо в глаза. — Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Сколько бы времени ни понадобилось, Ландо… я буду ждать. Взаимность не берут силой. Её находят.
Ландо моргнул, и ресницы его дрогнули так, будто он смахивал невидимую пыльцу с глаз. Он кивнул, и они пошли дальше — мимо витрин с вывесками, мимо старушки, поливающей герань на подоконнике, мимо колонки с водой, из которой пил лохматый пёс.
Остаток дня струился лениво и сладко. Они заходили в крошечный книжный магазинчик, где пахло старой бумагой и ванилью; сидели на скамейке у фонтана, глядя, как дети запускают бумажные кораблики; купили по рожку мороженого, и ванильное пятно осталось у Оскара на щеке, пока Ландо не рассмеялся и не стёр его пальцем — касание было мимолётным, но оба замерли на секунду, будто мир вокруг выключил звук.
А ближе к вечеру, когда воздух стал густым и синим, а фонари зажглись жёлтыми глазами, они остановились у калитки Ландо. Тишина между ними снова стала плотной, но уже иначе — не как страх, а как недосказанность.
Ландо шагнул вперёд. Быстро, почти испуганно, поцеловал Оскара в щёку — сухими и тёплыми губами, оставив после себя только короткое дыхание и сбитый ритм сердца.
— До завтра, — прошептал Ландо и скрылся за калиткой, даже не обернувшись.
Оскар стоял, прижав пальцы к щеке, и чувствовал, как на том самом месте, где секунду назад были губы Ландо, расцветает что-то настоящее. Что-то, ради чего стоило ждать хоть целую вечность.
Оскар оттолкнулся от мокрого ствола, и лес проглотил его целиком — шаги тонули во мху, как тела в болоте. Фонарик он не брал специально , чтобы тени не выдавали путь, и теперь двигался на ощупь, пальцами читая кору деревьев, будто некролог здравому смыслу. Слепые зоны — сейчас были для него самым опасным местом. Монстры здесь не просто охотились — они дышали этим воздухом, впитывали его порами, становились быстрее и злее, чем в любом другом углу проклятого леса.
Оскар знал это. Он пришёл сюда снова.
Тишина лопнула первородным визгом — огромный летающий кошмар вырвался из-за сплетения ветвей, распахнув перепончатые крылья, будто рваный плащ смерти — это был Горгон , никто другой. В этом существе пульсировало всё, что ненавидит свет: кожа цвета запёкшейся крови, глаза без зрачков — две ледяные луны, и пасть, усеянная иглами зубов, влажных от вечного голода. Тварь спикировала, целясь когтями в лицо, и Оскар ушёл в грязь, чувствуя, как рвутся волокна летней куртки на спине.
Лезвие складного ножа блеснуло тусклым серебром — смехотворное оружие против летучего кошмара, но Оскар врезал его в бок монстра по самую рукоять, выворачивая с мясом. Горгон зашёлся ультразвуком боли, хлестнул хвостом по рёбрам, ломая кости, как сухие ветки, и они покатились по мху — человек и тварь, сплетённые в кровавый клубок. Оскар принял удар плечом, ещё один, сплюнул кровью, всадил нож в крыло, рванул на себя, пока жилистая ткань не затрещала. Монстр взвыл, отпрянул, кружа над поляной, но в глазах уже горел не голод — усталость, почти человеческое понимание того, что этот кусок мяса слишком твёрдый, чтобы грызть сегодня.
Горгон растаял во тьме, оставив Оскара стоять на дрожащих ногах, всего изрезанного, с пробитым лёгким и мокрым от пота лицом. Он поплёлся к хижине в которой жил Ландо через 2 мили ада, каждый шаг выбивал из груди сиплое дыхание, и когда дверь распахнулась, Ландо был удивлен, сейчас перед ним другой Оскар — избитый , весь в крови, кажется вот вот и отрубится.
— Оскар! Ты ебанулся ходить в лес одному — не спросил, констатировал Ландо, подхватывая Оскара под локоть, пока тот не рухнул на пол. — Серьёзно, вот так просто решил, что ночь — лучшее время для суицида?Да?
Он усадил Оскара на скрипучую кровать, рванул аптечку с полки на кухне — бинты, спирт, иглы, антисептик — и принялся за дело.
Пальцы,нежные и мягкие , в отличие от пальцев Оскара , касались рваных ран с почти нежной точностью, и каждое прикосновение отдавалось жжением, смешанным с чем-то тёплым. Ландо шипел сквозь зубы, протирая йодом ссадины на скуле, прижимал вату к рассечённой брови и ругался со вкусом, вкладывая в каждое слово всё презрение мира к этой идиотской выходке.
— Ты хоть понимаешь, что горгон чует кровь за полмили? Что он мог привести стаю? Ты сам говорил мне об этом и все равно пошел один!— Ландо разжал кулак, и в ладони блеснул маленький скальпель — он ловко срезал лохмотья кожи с предплечья Оскара, заливая рану чем-то жгучим. — Но нет, Оскару приспичило проверить, как глубоко можно засунуть голову в пасть смерти.
А потом Ландо замолчал. Взял лицо Оскара в ладони, повернул к свету тусклой лампы и прижался губами к рассечённой брови — солоно, остро, почти болезненно. И прошептал перевязанным горлом:
— Если ты сдохнешь, я сам тебя достану из-под земли и убью снова, понял?
Пальцы легли на свежий шрам, и Ландо продолжил обрабатывать ушибы — каждый синяк, каждую царапину, каждую каплю засохшей крови, стирая ночь из тела Оскара, кусочек за кусочком.
Оскар сидел тихо , иногда шипел от капель йода или чего-то более жгучего. Не хотел спугнуть такой момент. Безусловно поступок был ужасным и глупым , но иначе он бы сейчас не был окружен заботой, кажется , самого прекрасного парня на свете.
— Спасибо , — тихо прошептал Оскар , а затем осторожно улыбнулся и добавил. — Если бы не ты , я бы остался умирать на крыльце. — тут уже Ландо залился смехом , а после аккуратно поправил прядь волос упавшую на тонкую переносицу. Вечер закончился спокойно, в уютной тишине хижины.
Солнце пробивалось сквозь треугольное окно, дробясь на сотню цветных зайчиков, что плясали по выцветшим обоям и старому ковру, будто сам воздух налился фруктовым сиропом. Узкая кровать скрипнула, когда Оскар приоткрыл глаза — мир еще плыл в тумане сна, но тепло рядом было якорем, не дающим уплыть обратно.
Он повернул голову и замер.
Ландо спал, разметав темно-каштановые кудри по подушке — волосы вились тугими спиралями, падая на лоб, словно художник нарочно рассыпал уголь по белоснежному холсту. Приоткрытые веки дрожали в такт сну, и сквозь ресницы проглядывали серо-голубые озера — хамелеоны, готовые в любой момент сменить цвет на штормовой или ясный. Оскар невольно задержал дыхание: на смуглой коже, там, где нос встречался со щеками, расположилась россыпь веснушек — бледных, почти прозрачных, как следы от поцелуев солнца.
Грудь Ландо вздымалась ровно, губы чуть приоткрылись, и Оскар поймал себя на мысли, что этот момент — фальшивая монета, ворованная у времени. Комната дышала старостью: рассохшийся шкаф в углу горбился, прикроватная тумбочка хранила круги от чашек.
Глаза Ландо распахнулись резко, будто кто-то дернул за невидимую нить. Зрачки расширились, втягивая свет, а затем сузились до булавочных головок — он застыл, глядя в глаза Оскару, и между ними повисла тишина, густая, как патока.
— Ты… — голос Ландо сел, и он прокашлялся, чувствуя, как жар заливает щеки, — смотрел на меня?
Он попытался отодвинуться, но кровать жалобно скрипнула, и кудри запутались в рукаве Оскара, удерживая пленника на месте. Веснушки на носу вспыхнули ярче — или это просто игра света?
— Да, — Оскар не отвел взгляда. Его голос звучал низко, бархатисто, как перекатывание драгоценных камней в бархатном мешочке. — Смотрел.
Ландо дернулся, пытаясь высвободить руку, но Оскар только наклонился ближе — так, что тени от ресниц упали на скулы, делая лицо почти хищным.
— Ты дышишь во сне ртом, — продолжил Оскар, и его пальцы скользнули по запястью Ландо, нащупывая пульс. — И бормочешь что-то про товары из лавки. Это… мило.
— Мило?! — голос Ландо сорвался . — Ты сидел и смотрел на меня как какой-то… маньяк?!
— Как художник, — поправил Оскар, и его большой палец очертил линию вен на внутренней стороне руки Ландо. — У тебя ресницы блестят на свету. Я считал.
— Что? — выдохнул Ландо, чувствуя, как воздух в комнате становится гуще, насыщеннее, словно кто-то включил невидимый обогреватель на полную мощность.
— Сто семнадцать, — кивнул Оскар, и в уголках его губ заиграла улыбка — медленная, опасная, как движение змеи в высокой траве. — На левом глазу. На правом — сто двадцать одна. Разница в четыре волоска. Интересно, почему?
Ландо открыл рот, закрыл, снова открыл. Сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в такт тиканью часов на тумбочке.
— Ты ненормальный, — выдохнул он, но в голосе не было злости. Только растерянность и что-то еще, липкое, тягучее, что заставляло его не отводить взгляд от губ Оскара. — Кто вообще считает ресницы спящему человеку?
— Тот, кто не может уснуть, глядя на них, — пожал плечами Оскар, и его рука скользнула выше, под мятую футболку Ландо, касаясь горячей кожи поясницы. — Ты ворочался. Сбросил одеяло. И у тебя родинка на левом боку, чуть выше ребер. Похожа на перевернутую запятую.
— Хватит, — почти взмолился Ландо, цепляясь свободной рукой за плечо Оскара, но пальцы только сильнее сжали ткань его футболки.— Ты меня пугаешь.
— Нет, — Оскар покачал головой, и его дыхание коснулось губ Ландо — горячее, с легким привкусом мяты и кофе. — Не пугаю. Заинтриговываю.
Он наклонился еще ближе, почти касаясь носом переносицы Ландо, и замер, давая тому время отступить. В комнате было слышно только два неровных дыхания.
— Знаешь, что еще я заметил? — шепнул Оскар, и его голос стал тише, интимнее, словно он делился секретом в исповедальне. — Что ты краснеешь, когда я говорю тебе правду. И твое сердце ускоряется, когда я приближаюсь. Как сейчас.
Ландо сглотнул, чувствуя, как кадык дергается под кожей. Глаза Оскара — темные, почти черные в приглушенном свете — не отпускали его, держали в плену, и Ландо вдруг понял, что не хочет освобождаться.
— Эй! — возмутился Ландо. — У меня есть право на пять минут тишины!
— У тебя есть право на ноль минут тишины, потому что снизу уже играет музыка, — заявил Оскар, прислушиваясь. — Слышишь?
И правда: сквозь половицы, сквозь стены, сквозь запах старых книг и корицы пробивалась мелодия — из девяностых. Она звучала чуть хрипло, будто проигрыватель в зале был не прочь поворчать, но всё равно хотел радовать мир.
Оскар спрыгнул с кровати, приземлившись босыми ступнями на прохладный пол, и протянул руку Ландо.
— Вставай. Это знак.
— Какой ещё знак? — бурчал Ландо, но пальцы сами собой вцепились в тёплую ладонь Оскара, и вот он уже сидел на краю кровати, щурясь от солнца.
Оскар потянул Ландо за собой, закружил по комнате, и тут же раздался звон — стеклянная банка с «засушенной феей» опасно качнулась на полке. Ландо метнулся, поймал её в последний момент и, тяжело дыша, уставился на Оскара.
— Если ты разобьёшь экспонат дяди Габи, он заставит нас неделю водить экскурсии для туристов, — предупредил он, но в глазах уже плясали смешинки.
— Значит, будем танцевать аккуратно, — парировал Оскар и, не отпуская его руки, сделал плавный поворот, утянув Ландо в нелепый, но уверенный ритм. — Смотри: шаг влево, шаг вправо, а теперь…
Он аккуратно наклонил парня назад нависая над ним. Кажется , сердце Ландо пропустило удар. Ведь вся ситуация кричала о том что это — ненормально. Он проснулся с ПАРНЕМ в одной кровати, танцует под музыку дяди с ПАРНЕМ , а вчера целовал этого ПАРНЯ пока обрабатывал раны.
Абсурд , который он обсудит с Шарлем , тот явно поймет его.
— Стой, — тихо прошептал Ландо. — нужно еще раз обработать царапины , не хочу чтобы ты подхватил какое-нибудь магическое бешенство. — Оскар прыснул от смеха , но послушно сел на край кровати стягивая футболку.
Глаза Ландо забегали по его телу. Сейчас — при хорошем освещении он видел насколько Оскар был красив. Широкие плечи , родинка на левой ключице, подкаченный пресс — он выглядел идеально.
— И ты называл меня маньяком? Сам сейчас съешь меня взглядом! — Оскар громко рассмеялся, а щеки Ландо ярко вспыхнули и он направился к аптечке чтобы все же обработать царапины парня, вчера совершившего безумные действия.
Ландо двигался быстро, но аккуратно, будто боялся, что если сделает резкое движение, то Оскар исчезнет, растворится, как ночной кошмар на рассвете. Он взял ватный диск, смочил его в антисептике и, не поднимая глаз, тихо произнёс:
— Ты даже не сказал, куда пойдешь. Просто…ушел , я думал домой. А потом ты появился на крыльце, как привидение: весь в грязи, в крови, с этим своим упрямым взглядом, будто ничего не случилось.
Оскар чуть наклонил голову, глядя на Ландо исподлобья.
— Я знал, что ты поможешь, — просто ответил он. — Не нужно было ничего объяснять.
Ландо замер на секунду, пальцы стиснули ватный диск так, что тот чуть не хрустнул. Он шумно выдохнул, будто пытался выпустить из себя весь страх, который копился прошлой ночью.
— Это не оправдание, — буркнул он, но голос уже не был злым, скорее усталым. — Ты не имеешь права исчезать, как будто тебя и не было.
Он осторожно коснулся края пореза на плече Оскара. Раны за ночь немного подсохли, кожа вокруг натянулась и потемнела, но воспаление ещё не успело разгореться — видимо, повезло. Ландо тихо, почти про себя, выругался, когда увидел, как глубоко когти Горгона прошлись по рёбрам.
— Прости, сейчас будет неприятно, — предупредил он и прижал вату к самой болезненной части.
Оскар зашипел сквозь зубы, стиснул кулаки, но не отдёрнулся. Только на секунду зажмурился, а потом снова открыл глаза и посмотрел прямо на Ландо.
— Терпимо, — выдохнул он. — Лучше, чем лежать в лесу и ждать, пока Горгон вернётся.
Ландо не ответил. Вместо этого он наклонился ближе, чтобы лучше видеть, как ложится кожа, и тихо продолжил:
— В следующий раз, если решишь пойти на монстра в одиночку, хотя бы оставь записку. «Ушёл драться с Горгоном. Вернусь к ночи, готовь аптечку». Хоть что-то.
Оскар слабо улыбнулся.
— Договорились. В следующий раз оставлю записку. И, может быть, даже нарисую стрелочку, куда пошёл.
Ландо хмыкнул, но в этом хмыканье не было веселья — только облегчение, смешанное с остатками страха. Он аккуратно перетянул бинтом плечо, стараясь не затягивать слишком туго, но и не оставлять рану открытой. Его пальцы скользили по коже Оскара с той самой бережной точностью, которая появляется, когда боишься сделать больно.
— Знаешь, что хуже всего? — снова заговорил Ландо, не поднимая глаз. — Хуже всего было не то, что ты пришёл весь израненный. А то, что в ту секунду, когда ты шагнул через порог, я вдруг понял: если бы ты не пришёл… если бы остался там, в слепых зонах… я бы пошёл искать тебя. До самого края леса. До самой темноты. Потому что не смог бы просто сидеть.
Оскар медленно протянул руку и осторожно положил ладонь на запястье Ландо — не чтобы остановить, а чтобы удержать этот момент, дать ему понять, что он здесь, живой, настоящий.
— Но я пришёл, — тихо сказал он. — Потому что знал: ты будешь здесь. И ты будешь ругаться, и бинтовать, и смотреть на меня так, будто я самый глупый и самый важный человек на свете.
Ландо наконец поднял глаза. В них плескалось столько всего сразу — злость, страх, облегчение, нежность, — что казалось, будто в одной этой секунде уместилась целая буря. Он накрыл руку Оскара своей, прижал на мгновение, крепко, как будто хотел убедиться, что тот действительно здесь.
— Больше так не делай, — прошептал он. — Пусть мы будем глупыми вместе. Пусть будем ходить в слепые зоны вдвоём. Пусть будем путаться в ногах, ронять экспонаты и смеяться над тем, как нелепо всё устроено. Но не один. Никогда не один.
Оскар кивнул.
— Обещаю, — тихо ответил он. — Вдвоём. Даже если дядя Габи будет ворчать, что мы распугаем всех туристов.
Ландо закончил завязывать узел, аккуратно расправил край бинта и, наконец, сел рядом, опустив плечи, будто только сейчас позволил себе выдохнуть.
— Теперь лежи, — строго, но с мягкой интонацией приказал он. — И не шевелись. И даже не думай, что после этого ты сможешь снова утянуть меня в какой-нибудь безумный план.
Оскар послушно откинулся на подушку, вытянулся, насколько позволяли ноющие мышцы, и прикрыл глаза.
— Ладно, — пробормотал он. — Но если снизу снова заиграет эта музыка из девяностых… я всё равно тебя утащу танцевать. Даже если придётся ползти.
Ландо закатил глаза, но улыбка сама собой пробралась на лицо.
— Только попробуй, — пригрозил он, но без угрозы, скорее как обещание, что завтра всё снова будет как надо: и музыка, и танцы, и даже нелепые моменты . — Только попробуй.
Примечания:
хехехе , ну как вам?)
