touch hunger

Чонгук не трогал людей. Они ему противны, омерзительны до самой настоящей тошноты. Их запахи, прикосновения, слишком близкое нахождение — всё отзывалось в нём яростью, желанием от этого всего избавиться как можно быстрее любыми способами. Смыть с себя чужое, вытравить, выжечь, лишь бы не чувствовать эту липкую грязь на своей коже. Он ненавидел, когда кто-то входил в его личное пространство, когда воздух вокруг наполнялся чужим дыханием, когда в доме оставался чужой запах, который потом не выветривался днями. Он ненавидел это всё. Но Тэхён — это совсем другое. Это его. Правильное. Вкусное. Нежное. Домашнее. Родное. Тэхён не вызывал тошноты. Тэхён не был чужим. Он просто был. И был его, Чонгука. И тогда, стоя на пороге своего дома и глядя, как Тэхён, улыбнувшись ему на прощание, скрывается за калиткой, Чонгук чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное и тягучее. Не злость. Нет. Что-то другое. Тоска. Пустота. Одиночество, которое он не замечал годами, вдруг навалилось на него с такой силой, что он тогда едва удержался на ногах. Он смотрел на закрывшуюся калитку и ощущал, как его руки сами собой сжимаются в кулаки, как волк внутри воет, требуя вернуть омегу, прижать к себе, не отпускать. Чонгук тогда стоял и смотрел, как Тэхён уходит, а в груди разрасталась та самая знакомая, выматывающая боль, которую он научился глушить годами одиночества. Но тогда она была в сто раз сильнее. Потому что с того момента он знал, что теряет. Потому что он попробовал тепло. И не хотел больше жить без него. И Чонгук и вправду стал жадным. Ревнивым. Даже помешанным на омеге. Он сам не заметил, как это произошло. Как его мир, который всегда вращался вокруг леса, охоты и одиночества, вдруг сузился до одного-единственного человечка, маленького, любимого им до помутнения собственного рассудка. Альфа не мог больше находиться дальше от омеги хоть на три шага. Он ходил по пятам, нюхал, рассматривал и трогал. Трогал. Трогал. Трогал. Это желание — прикоснуться, ощущать физически омегу — стало самым сильным, самым навязчивым, самым всепоглощающим чувством в его жизни. Оно преследовало его повсюду: когда он просыпался, когда охотился, когда сидел на собраниях. Чонгук находил любой предлог, чтобы коснуться Тэхёна. Поправить его одежду. Убрать прядь волос с его лица. Случайно задеть рукой его локоть, когда они шли рядом. Однажды он даже придумал повод зайти в его дом, чтобы взять какую-то мелочь, а сам стоял в дверях и просто смотрел на то, как Тэхён двигается по комнате, как перебирает вещи, как улыбается своим мыслям. И его пальцы зудели, чтобы прикоснуться. Чтобы убедиться, что он настоящий. Что этот омега не исчезнет, как сон, который он видел каждую ночь. Чонгук касался его постоянно — касался, потому что не мог иначе. Когда они сидели рядом, он клал ладонь на колено Тэхёна; когда они стояли, его рука ложилась на поясницу омеги; когда они разговаривали, он перебирал его пальцы, ощущая тепло и мягкость его кожи. Он трогал его везде, где мог. И ему было мало. Чонгук ненавидел себя за это. Понимал, что выглядит как ребёнок, впервые получивший игрушку. Понимал, что его одержимость Тэхёном похожа на болезнь. Но он ничего не мог с собой поделать. Потому что каждый раз, когда он касался омеги, внутри него разливалось тепло, разгоняя ту пустоту, которую он носил в себе годами. И он хотел этого тепла снова и снова. До бесконечности. До конца своих дней. А Тэхён позволял. Он никогда не отстранялся, не убирал руки, не спрашивал, почему альфа так часто прикасается к нему. Он просто принимал это. Принимал его. И Чонгук знал, что если однажды Тэхён попросит его остановиться, он остановится. Но пока этого не случилось, он не мог перестать. Не мог перестать дышать им. Не мог перестать хотеть его. Не мог перестать быть рядом. Тэхён тоже проявлял инициативу, только это было не так часто, как хотелось бы Чонгуку, — три-четыре раза в день. Омега мог сам взять его за руку, когда они шли по деревне, или коснуться его плеча, чтобы привлечь внимание. Мог прижаться к нему на пару секунд дольше, чем требовалось, когда они прощались. Мог случайно задеть его ногой под столом и не убрать. Но этого было мало альфе. Чонгук считал каждое его касание, запоминал каждое прикосновение, перебирал их в голове, как драгоценности, долгими вечерами. Но трёх-четырёх раз в день было катастрофически мало. Ему нужно было больше. Намного больше. Он хотел, чтобы Тэхён касался его так же часто, как он сам касался омеги. Чтобы его руки постоянно искали его, тянулись к нему, не давали ему уйти. Чтобы он просыпался и чувствовал его пальцы на своей коже. Чтобы засыпал, ощущая его дыхание рядом. Чонгук знал, что это нечестно — требовать от омеги такой же одержимости, как у него самого. Знал, что Тэхён не обязан отвечать ему с той же интенсивностью. Знал, что он должен быть благодарен уже за то, что этот омега вообще рядом, что он позволяет себя касаться, что он не боится, что он принимает его таким. Он всё прекрасно знал. Но его волк внутри был жадным. Слишком жадным. И он выл, скулил, требовал большего, когда Тэхён убирал руку слишком рано. Когда он отстранялся первым. Когда он не отвечал на его прикосновение тем же. Чонгук сдерживал зверя. Заставлял себя не требовать, не давить, не хватать омегу каждый раз, когда тот проходил мимо. Он понимал, что его одержимость может напугать Тэхёна, и это было единственное, что удерживало его от того, чтобы сорваться и прижать омегу к себе навечно. Но внутри него жила надежда, что когда-нибудь Тэхён тоже будет касаться его так же часто, как он сам. Что он тоже будет искать его руки, его тепло, его присутствие. Что он тоже будет хотеть его так же сильно, как Чонгук хочет его. И он до мандража тела, до непрекращающегося зуда в руках, готов был ждать. Сколько понадобится. — Сегодня ты коснулся меня сам шесть раз. Это рекорд, — произносит одним вечером Чонгук, лёжа в обнимку с Тэхёном. Его голос звучит тихо, почти сонно, но в нём слышится довольная, чуть хриплая улыбка. — Надеюсь, завтра будет уже десять, а лучше двадцать. Тэхён на мгновение замирает у него на груди, а затем поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. Его глаза, в которых уже зажглись золотые искры, смотрят на альфу с лёгким удивлением и смущением. — Ты считал? — переспрашивает он, и в его голосе слышится искреннее изумление. — Каждый раз, — без капли смущения отвечает Чонгук. — Я запоминаю каждое твоё прикосновение. Каждое. Ты даже не представляешь, что они со мной делают. Омега краснеет. Его щёки заливаются лёгким румянцем, и он прячет лицо в груди альфы. И Чону это нравится. Безумно. До мурашек по всему телу. Омега тихо, почти неслышно шепчет: — Я не знал... Что тебе это так важно. Чонгук гладит его по спине, чувствуя, как под его ладонью расслабляется его омега, как напряжение уходит из его тела, и тихо, но твёрдо говорит: — Это важно. Ты важен. Каждое твоё прикосновение для меня — как глоток воды после долгой засухи. Я живу этим, Тэхён. Я живу тобой. Больше тогда Тэхён ничего не сказал, но уже следующим вечером альфа насчитал двадцать одно прикосновение от омеги. И Чонгук чуть не задохнулся от счастья. Он сидел на диване, когда Тэхён подошёл и положил руку ему на плечо, чтобы опереться, когда перешагивал через его ноги. Чонгук мысленно поставил галочку. Первое. Затем омега, проходя мимо, задел его колено — второе. Потом, когда они пили липовый чай, Тэхён взял его за руку просто так, без причины — третье. Чонгук чувствовал, как его сердце бьётся всё быстрее с каждым новым касанием. Он считал их, запоминал каждое, наслаждался каждым мгновением, когда Тэхён сам тянулся к нему, сам искал его, сам хотел быть ближе. Было неожиданно, когда омега подошёл и просто обнял его со спины, положив подбородок ему на плечо. Чонгук замер, боясь дышать. Седьмое. Потом Тэхён, сидя рядом, положил голову на его бедро, и альфа едва не завыл от счастья. Одиннадцатое. К концу вечера Чонгук чувствовал себя так, будто его окатили тёплой водой — внутри разливалось такое тепло, что он едва не сдерживал и довольного урчания. Он не знал, что сделал, чтобы заслужить это. Но он благодарил всех богов за этот день.

***

Чонгук мечтает забыть как страшный сон одно важное событие, которое вытрепало ему столько нервов, что и вспоминать не хочется — знакомство с родителями омеги. Оно случилось через две недели после того, как альфа украл Тэхёна из-под носа его отца. Тэхён тогда сказал, что это необходимо. Что отец всё равно узнает. Что лучше сделать это сразу, пока он не пришёл к ним сам и не устроил скандал на всю деревню. Чонгук не хотел. Он был готов оттягивать этот момент до бесконечности, до самого конца света, но он всё же наступил. И нет — он совершенно не боялся главу семейства Ким, не боялся его прожигающих взглядов после первого несостоявшегося знакомства, не боялся слов, не боялся запрета на отношения. Ему просто не хотелось ощущать всё чужое вокруг себя, даже если это была семья омеги, которая его создала и воспитала, и если это был дом, в котором Тэхён жил, хоть и каких-то два месяца. Чужие прикосновения. Чужие вещи. Чужие запахи. Чужая энергетика, которая оседала на его коже липким налётом, заставляя волка внутри скалиться и прижимать уши. Он знал, что должен это сделать. Знал, что должен переступить через себя ради Тэхёна. Но когда они стояли на пороге, и Чонгук чувствовал, как из дома доносится запах чужих людей — отцовский, резкий и терпкий, материнский, более мягкий, но всё равно чужой, — ему хотелось развернуться и уйти, прихватив, конечно, и омегу с собой. Потому что его дом теперь не здесь, а там на окраине селения, где Чонгук лично для Тэхёна установил на заднем дворе гамак и качели, в дом купил большую мягкую кровать. Туда, где пахло только ими. Где стены помнили их смех, их разговоры, их тихие вечера, когда они лежали в обнимку и смотрели на звёзды. Туда, где Тэхён был в безопасности. Чонгук не хотел этого дома. Не хотел этой чужой, давящей атмосферы. Он хотел быть там, где его омега был счастлив. Но он знал, что этот разговор неизбежен. Что он должен доказать отцу Тэхёна, что он достоин его сына. Что он готов терпеть чужие запахи, чужие прикосновения и чужие взгляды, если это нужно, чтобы Тэхён был рядом. Он сжал руку омеги, чувствуя, как его пальцы отвечают на этот жест, и сделал шаг вперёд. Ради него. Только ради него. И прикосновений, спасибо всем богам и членам стаи, не было. Чонгук сидел на краю чужого дивана, стараясь занимать как можно меньше места, и чувствовал, как его волк внутри сжимается в тугой комок от каждого шороха, от каждого взгляда, от каждого чужого запаха, который проникал в его лёгкие, заставляя его внутренности сжиматься от отвращения. Он держался. Он молчал. Он терпел. Ради Тэхёна, сидящего рядом, но не на коленях только из уважения к родителям. Но один раз ему всё же пришлось столкнуться с тем, что он ненавидел больше всего, — с чужим прикосновением. Старший брат Тэхёна, омега с отвратительным для Чонгука запахом клубники — приторным, сладким, липким, от которого у альфы свело скулы, — подошёл к нему слишком близко. Слишком. Он положил руку на плечо Чонгука, пытаясь казаться дружелюбным, пытаясь, видимо, проявить уважение к будущему зятю. Его тело окаменело. Волк внутри вздыбил шерсть и зарычал глухо, предупреждающе. И этот рык услышали все, потому что этот омега, Чонгук благополучно не запомнил его имя, сразу отпрянул, побелев на глазах, мать Тэхёна несдержанно охнула, прикрыв рот ладонью, а отец семейства лишь мрачно посмотрел. Не на Чона. На старшего сына. — Сам виноват. Тебя предупреждали, — только и сказал мужчина, больше не касаясь этой темы. Его плечо всё горело от чужого прикосновения, а липкий запах клубники продолжал въедаться в его кожу, вызывая самую настоящую тошноту. Но он сдержался. Он не рыкнул громче, не вскочил, не отшатнулся. Он просто сидел, сжав зубы, и ждал, когда этот кошмар закончится. Тэхён тогда сам пересел на колени альфы, не спрашивая разрешения, не обращая внимания на взгляды: удивлённый матери, спокойный отца и обречённый брата. Он просто скользнул на его колени, окольцевав его шею руками и прижимаясь грудью к груди Чонгука, уткнувшись носом в его шею. Волк успокоился, свернулся калачиком, заурчал, а альфа прижал омегу к себе настолько близко, насколько мог, носом уткнулся в макушку и дышал, пока мутить не перестало, пока ярость не утихла, пока легкие не заполнил любимый, родной аромат меда и хвои. Так оставшийся вечер они и просидели, не отлипая друг от дружки. Альфа сидел, прижимая Тэхёна к себе, и слушал, как отец семейства о чём-то разговаривает с матерью, как брат изредка бросает на них виноватые взгляды, но всё это казалось ему далёким, почти нереальным. Важным был только Тэхён. Только его тепло. Только его запах, который перебивал всё остальное, заставляя Чонгука забыть о чужом прикосновении, о тошноте, о той липкой грязи, которая осела на его плече. Он гладил омегу по спине, чувствуя, как тот мурлычет от удовольствия, и улыбался уголками губ. Когда они наконец уходили, Чонгук поклонился родителям Тэхёна, вежливо, но сдержанно, и вышел на улицу, чувствуя, как его плечи опускаются от облегчения. Тэхён шёл рядом, держа его за руку, и когда они отошли на достаточное расстояние, омега остановился, встал на цыпочки и поцеловал его в щёку. — Спасибо, что переступил через себя ради меня. — Я надеюсь, что смогу забыть этот вечер. Тот омега, — его лицо искривилось, — просто ужасно вонял. — Это мой брат. Чонгук на эти слова лишь непонятно пожал плечами. Ему было глубоко плевать, что своими действиями мог обидеть или напугать того омегу. Он чужой. Противный. Его волк внутри до сих пор вздрагивал при одном только воспоминании о том липком, приторном запахе клубники, который въелся в его кожу и заставил его внутренности сжаться от отвращения. Чонгук не чувствовал вины. Не чувствовал сожаления. Единственное, что он чувствовал, — это облегчение, что этот вечер наконец закончился и что Тэхён сейчас рядом с ним. В его руках. Только его. По приходе домой альфа тут же пошёл в душ, смывая с себя все те тошнотворные запахи, чужое прикосновение — всю ту пыль, которая ему казалась, была на его коже толстым слоем. Он стоял под горячими струями воды, чувствуя, как она стекает по его плечам, по спине, смывая всё то липкое, чужое, что осело на нём за этот вечер. Альфа тёр себя мочалкой до красноты, до лёгкой боли, стирая с себя память о прикосновении брата Тэхёна, о его приторном запахе, о том чужом доме, где всё было пропитано чужими людьми. Он мыл голову, плечи, грудь, спину — каждую часть своего тела, пытаясь избавиться от ощущения грязи, которая, казалось, въелась в его поры. За освобождением от чужой грязи и ярости, с которой он всё это смывал с себя, пришло то самое, уже немного привычное за эти дни ощущение — зуд в руках, тремор по телу и одна единственная мысль. Нет его запаха. Нет его прикосновений. Он чист, как белый лист. И для него это было плохо. Просто ужасно. Чонгук замер под струями воды, чувствуя, как внутри него разрастается паника. Он выключил воду, но не вышел из душа. Он просто стоял, мокрый и дрожащий, и смотрел на свою кожу — чистую, бледную, лишённую всего, что он так отчаянно пытался сохранить. Он смыл всё. Абсолютно всё. И вместе с чужими запахами исчез и запах Тэхёна, который обычно оставался на его коже после объятий, после касаний, после того, как омега проводил пальцами по его плечам. Альфа поднял руку к лицу, вдохнул, и почувствовал только мыло и воду. Ничего. Пустота. Он наспех оделся, не удосуживаясь даже вытереться полотенцем, и вышел из ванной комнаты грознее тучи. Капли воды стекали по его шее, пропитывая ткань рубашки, но он не замечал этого — всё его внимание было приковано к спальне, где он чувствовал присутствие омеги. Тэхёна он нашёл в их спальне, сидящим с вещами в руках. Омега перебирал какие-то мелочи, но его взгляд был устремлён на альфу, стоило ему переступить порог. Чонгук уже хотел подойти, сократить расстояние до минимума, прижать его к себе и вдохнуть родной запах, но омега остерегающе на него зыркнул, заставив его остановиться в движении. Волк заскулил. Чонгук тоже. Его руки дрожали от желания коснуться, тело требовало тепла, а в груди разрасталась знакомая пустота, которая возникала каждый раз, когда он смывал с себя всё — и чужое, и своё. — Если ты сейчас меня обнимешь, то потом тебе придётся опять мыться, — сказал Тэхён, и его голос звучал мягко, но твёрдо. — На мне же тоже их запахи. Чонгук замер на месте, чувствуя, как его сердце сжимается от тоски. Он знал, что омега прав. Он знал, что если сейчас прикоснётся к нему, то вместе с его запахом вдохнёт и те самые чужие запахи, которые въелись в кожу младшего, которые остались на его одежде, на его волосах. И тогда всё, что он только что смыл с себя, вернётся обратно, и ему придётся снова мыться. Снова смывать, снова стирать, снова терпеть эту липкую тошноту. Такая ситуация была не первой. Это уже стало привычным ритуалом после вынужденного нахождения в чьём-то обществе. Каждый раз Чонгук выходил первым из душа и жаждал до дрожи прикоснуться к омеге, оставить на себе его феромон, его тепло, которое он смывал каждый раз вместе с чужими запахами. Но Тэхён каждый раз его останавливал — и был прав. Если Чон бы обнял омегу, прикоснулся к нему или вдохнул глубже его запах, привычно разбирая на нотки, то он бы разозлился. На себя, на чужих, на этот мир, который заставлял его проходить через это снова и снова. Но никогда — на омегу. Он никогда не злился на Тэхёна. Только на себя. На свою слабость. На свою одержимость. На свою неспособность справляться с этим. Альфа стоял на пороге спальни, сжав кулаки до белизны в костяшках, и смотрел на омегу, который сидел так близко и одновременно так далеко. Волк внутри выл, требовал, царапался, но Чонгук сдерживал его. Он не мог коснуться. Не сейчас. Почему в других местах он мог спокойно обнять и вдохнуть омегу, даже если на том были окружающие запахи, а дома не мог? Ответ был прост: в доме пахло только ими — можжевельник и дым, мёд и хвоя. Эти два аромата сплетались воедино, создавая ту самую атмосферу, которую Чонгук называл домом. И чужие запахи в месте, которое и альфа, и омега считали своей крепостью, для первого были невозможны. Это же их убежище. Только их место. Там, где они вдвоём, и только их запахи имеют право на существование. О чужих и речи быть не могло. Чонгук выстраивал этот дом, эту крепость, этот мир для них двоих, и любое вторжение чужого феромона воспринималось его волком как личное оскорбление, как нарушение границ, как вторжение в святая святых. Он не мог позволить чужому запаху остаться здесь, смешаться с их ароматами, оставить свой след на их вещах, на их постели, на их коже. Это было бы предательством. Предательством их пространства, их безопасности, их дома. Терпимо альфа мог относиться только к одному чужому запаху в их доме — к феромону своего друга Хосока. У того был лёгкий, ненавязчивый аромат хвойного леса после дождя — свежий, чистый, неагрессивный. Чонгук мог его вытерпеть, хотя и с трудом. Раньше, до появления Тэхёна, он просто не проветривал дом после визитов друга, позволяя запаху выветриваться естественным путём, но с появлением омеги всё изменилось. Теперь, стоило Хосоку переступить порог, Чонгук уже знал — после его ухода придётся открывать все окна, проветривать комнаты, выгонять чужой запах, пока он не смешается с их феромонами. Он не мог позволить, чтобы чужой альфа оставлял свой след там, где жил его омега. Не мог позволить, чтобы его запах сплетался с запахом Тэхёна, оставался на его коже, на его одежде. Это было инстинктивно, первобытно, неконтролируемо. Его волк внутри рычал при одной только мысли о том, что чужой альфа мог оставить свой феромон на его омеге. Даже если этим альфой был его лучший друг. Даже если он не представлял угрозы. Это было неправильно. Это было недопустимо. Это было против всех законов его природы. Альфа опустился на пол прямо перед закрытой дверью, привалившись спиной к стене, и закрыл глаза. Он слышал, как за дверью шумит вода, как Тэхён двигается, как его дыхание смешивается с паром. Чонгук сидел под дверью, прижимаясь спиной к холодной стене, и ждал. Это стало их ритуалом. Их привычкой. Их маленьким, болезненным, но необходимым действом. Каждый раз, когда они возвращались с улицы или с места, где на них оседали чужие запахи, они мылись по очереди. Сначала Чонгук — яростно, почти агрессивно, смывая с себя всё чужое, пока его кожа не начинала гореть. Потом Тэхён — тщательно, не спеша, вымывая каждую прядь волос, каждый сантиметр кожи. А Чонгук в это время сидел под дверью и ждал. Ждал, когда омега выйдет, чистый, пахнущий только собой, и позволит наконец прикоснуться к себе. Альфа чувствовал, как его руки дрожат от нетерпения, как сердце стучит в унисон с каплями воды, падающими на кафель. Он втягивал носом воздух, пытаясь уловить хотя бы слабый отголосок запаха Тэхёна, но дверь была надёжной, и пар не пропускал ароматы. Чонгук закрыл глаза и заставил себя ждать. Он знал, что это того стоит. Что чистый, пахнущий только собой и домом, Тэхён в его руках — это лучшее, что может быть в его жизни. И он готов был сидеть под дверью столько, сколько нужно. Вечность. Ради того, чтобы потом прижать его к себе и почувствовать, как их феромоны снова сплетаются воедино, как их запахи смешиваются, создавая ту самую гармонию, которую он называл домом. Когда вода наконец стихла, а дверь приоткрылась, Чонгук поднял голову и увидел Тэхёна — влажного, пахнущего мёдом и хвоей, чистого. Он не раздумывая притянул омегу к себе, усаживая его на свои бедра, вдыхая его запах, чувствуя его тепло, зная, что теперь он снова его. Что чужие запахи остались за пределами их дома. И что они снова вдвоём. В своей крепости. В своём мире. В своём доме.

***

— Я хочу познакомиться с твоей волчицей, и мой волк тоже этого хочет. Очень, — это было сказано как-то жалко, но Чон себя за это не ругал и не презирал — перед своим омегой можно. И только перед ним. И молить его можно, и подставлять волчье брюхо можно, и на коленях стоять можно. Только перед ним. Как и сейчас. Чонгук стоял на коленях в их гостиной перед сидящим на диване омегой, что спокойненько вязал до того, как альфа, мокрый после душа, упал перед ним на колени, уложив свои ладони чуть выше колен омеги. Кожа младшего покрылась мурашками, а шея покраснела от смущения — это привычное состояние Тэхёна в такие моменты — и Чон до сих пор не знал, нравится ли ему это стеснение омеги или нет. С одной стороны Чонгуку это кажется милым, как-то даже невинным, с другой — он не хочет, чтобы омега так реагировал на его действия. Он должен к этому привыкнуть, должен считать это за должное, чтобы альфа опускался на колени перед омегой, склонял голову, стелился так, чтобы младший был доволен. Чонгук хотел, чтобы Тэхён принимал его жесты без смущения, без этого милого, но такого далёкого румянца. Он хотел, чтобы омега знал: альфа на коленях перед ним — это не подвиг, не унижение, не что-то из ряда вон выходящее. Это норма. Это их жизнь. Это любовь, которую он готов показывать каждый день. Чонгук провёл большими пальцами по коленям Тэхёна, чувствуя, как под его ладонями напрягаются мышцы омеги, и поднял на него взгляд — тёмный, влажный, полный мольбы. — Я хочу увидеть её, — повторил он тихо, почти шёпотом. — Твою волчицу. Я хочу знать, как она выглядит, как она двигается, какой у неё голос. Я хочу, чтобы мой волк увидел её. Он уже чувствовал её запах, помнишь? Когда я вернулся с охоты. Он тогда чуть с ума не сошёл от счастья. Он хочет познакомиться с ней. Пожалуйста. Чонгук помнил тот вечер до сих пор. Он вернулся с суточной охоты, уставший, голодный, но жаждущий, мечтающий только о Тэхёне и душе.. Но стоило ему переступить порог, как его волк внутри вздрогнул, навострил уши и втянул воздух так глубоко, что у Чонгука закружилась голова. В доме пахло младшим. Но не тем привычным, знакомым запахом мёда и хвои, который он вдыхал каждый день. А другим — более глубоким, более диким, более настоящим. Это был запах его волчицы. Альфа тогда замер в прихожей, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Он прошёл в гостиную, но Тэхён уже был в человеческом обличье — сидел на диване, смущённый, с покрасневшими щеками, и отводил взгляд. Но запах остался. Он витал в воздухе, оседал на мебели, на подушках, на одежде Чонгука, которую он снял и бросил у входа. Альфа не мог остановиться. Он подошёл к Тэхёну, упал перед ним на колени и уткнулся носом в его живот, вдыхая остатки того феромона, который исходил от его волчицы. Он тёрся о него, скулил, не мог насытиться, не мог остановиться. Его волк внутри бесновался от счастья, требуя большего, требуя увидеть её, почувствовать её настоящую. Тэхён тогда смущённо молчал, позволяя альфе делать всё, что тот хочет, но на просьбу перекинуться обратно он ответил отказом. «Не сейчас», — прошептал он, и Чонгук не стал настаивать. Но он запомнил этот запах. Запомнил его навсегда. Теперь, вновь стоя на коленях перед Тэхёном, Чонгук чувствовал, как его волк внутри снова требует. Требует увидеть. Требует познакомиться. Требует, чтобы этот запах стал реальностью, а не просто воспоминанием. И человек его поддерживает. — Я помню его, — прошептал альфа, не отрывая от него взгляда. — Помню, как пахла твоя волчица. Помню, как я не мог остановиться, когда вдыхал её запах. Я хочу увидеть её, Тэхён. Я хочу потрогать её. Пожалуйста. Тэхён смотрел на него и, Чонгук уверен, видел в глазах альфы ту же мольбу, то же желание, ту же безграничную преданность, которую альфа проявлял каждый день. Он молчал несколько секунд, а затем его пальцы медленно разжались, выпуская спицы, и он тихо выбрался из хватки растерявшегося Чона, что от неожиданности стал хвататься за ноги омеги, за его одежду, как будто пытаясь удержать его, не дать уйти, не дать исчезнуть, не дать снова спрятать свою волчицу. Его пальцы вцепились в край штанины Тэхёна, и он замер, глядя на омегу снизу вверх, чувствуя, как его сердце бешено колотится в груди. — Через пять минут приходи в спальню, — Ким проговорил это тихо, смущенно отведя взгляд от расцветающего на глазах альфы. Чонгук замер, чувствуя, как его сердце пропускает удар. Его волк внутри взвыл от счастья. Он сжал колени омеги, чувствуя, как его руки дрожат от нетерпения, и прошептал в ответ: — Спасибо. Спасибо тебе. Я буду ждать столько, сколько нужно. И он ждал. Остался стоять на коленях в гостиной, ощущая, как внутри всё пульсирует от нетерпения, от предвкушения, от той самой дрожи, которая пробегала по телу каждый раз, когда он думал о Тэхёне, его коже, прикосновениях, запахе, улыбке. Обо всём Тэхёне. Чон смотрел на дверь спальни, которая была прикрыта, и считал секунды. Одна минута. Две. Он учуял тот самый запах: глубокий, насыщенный, природный, дикий запах мёда и хвои. Три. Его пальцы впивались в ткань собственных штанов, его дыхание становилось глубже, а волк внутри метался, скулил, требовал немедленно войти, увидеть, познакомиться. Но Чонгук сдерживал его. Он обещал ждать. И он ждал. Четыре минуты. Пять. Альфа быстро вскочил и в ту же секунду оказался в комнате, закрыв наглухо за собой дверь. Он не стоял, не мялся за закрытыми дверями, не спрашивал, можно ли, — потому что ему дали точное время, которое уже истекло. И он теперь мог. Мог войти. Мог увидеть. Мог наконец прикоснуться к той, кого так долго ждал. Чонгук замер на пороге, чувствуя, как его дыхание перехватывает. Потому что там, на кровати, лежала она. Маленькая, светлая, почти серебристая волчица с большими золотыми глазами, которые смотрели на него с лёгким смущением и любопытством. Её шерсть переливалась в свете лампы, мягкая и пушистая, а уши были слегка прижаты — то ли от волнения, то ли от робости. Она была прекрасна. Невероятна. Его. Потрогать. Вдохнуть. Прижать. И он это делал, шёл на поводу у своих желаний, делая волчице приятно: гладил, целовал, обнимал. Его пальцы утопали в её мягкой, светлой шерсти, вдыхали её запах — глубокий, дикий, настоящий, тот самый, который он запомнил навсегда. Он прижимал её к себе, чувствуя, как её тело дрожит от его прикосновений, как она тихо фыркает, когда он целует её в макушку, как её уши дёргаются от каждого его движения. А потом и сам перевоплотился, принял свою животную сущность, что всё это время, с каждым его поглаживанием светлой шерсти, билась о рёбра, рычала, скулила, требуя выхода. Требуя её. Ещё. Ещё. Дай мне. И он дал. Волк вылизал её от кончиков ушей до кончика носа под её нередкие фырканья, смешанные с урчанием. Он окольцевал её своим телом, уткнулся в шею, вдыхая её запах до головокружения, потом в живот, чувствуя, как она дышит, потом в морду, касаясь её мокрого носа своим. Он прикусывал её уши, получая в ответ такие же лёгкие укусы, и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то огромным, тёплым, всепоглощающим. Он был счастлив. Так безумно, жалко влюблён и счастлив, что не мог поверить, что это реальность. Что эта волчица, такая светлая, такая маленькая, такая невероятная, — его. Что он может касаться её, чувствовать её, дышать ею. Волк, наконец, успокоился, свернувшись калачиком рядом с омегой, прижимаясь к её тёплому боку, и тихо, довольно урчал. Они лежали так в тишине, два волка на большой кровати в их спальне, и Чонгук чувствовал, как его душа наполняется миром. Он знал, что этот момент останется с ним навсегда. Что он никогда не забудет, как она пахла, как она дышала, как она смотрела на него своими золотыми глазами. И он знал, что теперь он сделает всё, чтобы защищать своего омегу, свою волчицу. Всегда.

***

— Вам бы уже перейти из положения вертикально в положение горизонтально, — с намеком говорит Чон Хосок, сидя у озера рядом с Чонгуком. Второй на него рычит, прекрасно поняв его. — Не лезь не в свое дело, — альфе такое не нравится. В их отношения нельзя лезть никому. Даже самому близкому другу, с которым он знаком с детства. Хосок только усмехается, откидываясь назад и опираясь на руки. Он смотрит на друга с лёгкой насмешкой и понимающей улыбкой. — Я надеюсь, что ты прекрасно знаешь, что во время сцепки феромоны альфы и омеги остаются друг на друге дольше, их даже водой не смыть, — легко говорит альфа, но поймав скептический взгляд друга, садится прямо во все глаза уставившись на Чонгука. — Ты че не знал? — Откуда бы я должен был? — хмуро отвечает Чонгук. У альфы за все тридцать лет никогда не было полового партнёра. На это есть две причины — его непереносимость чужих прикосновений и запахов, и личное нежелание. До Тэхёна. Чонгук никогда не испытывал влечения к кому-либо. Он не понимал, что чувствуют другие, когда говорят о желании, о страсти, о необходимости быть с кем-то. Для него это было чем-то далёким, почти нереальным, как сказки, которые рассказывают детям. Он жил в своём мире, выстроенном из одиночества и контроля, и не позволял себе даже думать о том, что кто-то может войти в его жизнь настолько глубоко. Но Тэхён всё изменил. С первого прикосновения, с первого запаха, с первого взгляда. Чонгук сам только недавно осознал, что в некоторые моменты, когда он чувствует узел под животом, это не только желание мозга, его сущности, но и желание его тела. Желание, которое он никогда раньше не испытывал к другим. Все годы взрослой жизни он справлялся сам с возбуждением. Это для него было как перезарядка — механический, необходимый процесс, не более того. Это было удовольствие на пару минут, за которые он забывал о месте, о работе, обо всём, но он не стремился к кому-то, не фантазировал о чужих прикосновениях. Это было просто физиологией. Потребностью тела, которую он удовлетворял ровно настолько, чтобы не чувствовать дискомфорта. Чонгук делал это быстро, без лишних мыслей, как утренний или вечерний ритуал, который помогает либо проснуться, либо сбросить с себя напряжение. Он не задерживался на этом дольше, чем требовалось, не думал о ком-то, не позволял себе хотеть. Всё это было до появления Тэхёна в его жизни. Теперь всё изменилось. Теперь, когда он чувствовал узел под животом, он знал, что это не просто физиология. Это было желание. Острое, тёплое, всепоглощающее. Желание, которое он никогда не испытывал к другим. Желание, направленное на одного-единственного человека. На Тэхёна. Чонгук никогда не думал о феромонах, о сцепке, о том, что запах Тэхёна может остаться на нём надольше. Он не знал, что это возможно. Для него всё это было чем-то новым, неизведанным, о чём он никогда не задумывался. Он знал только то, что чувствует. Что его тело реагирует на омегу. Что его запах смешивается с его запахом, когда они касаются друг друга. Что внутри него всё переворачивается, когда Тэхён рядом. Но он не знал, что это имеет физическую основу. Не знал, что феромоны могут оставаться на коже друг друга дольше, чем он думал. Не знал, что их запахи могут сплетаться воедино, создавая что-то новое, что-то вечное. И теперь, когда Хосок заговорил об этом, он почувствовал, как внутри него что-то щёлкает, встаёт на свои места. — При совместной метке, — говорит Хосок, привлекая его внимание, — запахи остаются друг на друге навсегда. Они сплетаются. С твоим можжевельником и дымом смешается его мёд и хвоя. И это останется с вами на всю жизнь. Никакая вода, никакое время, никакое расстояние не сможет это стереть. Никто чужой не сможет их перекрыть на вас. Чонгук смотрит на друга, и его глаза слегка расширяются. Он переваривает услышанное, перебирает слова в голове, а внутри него разливается странное, глубокое чувство. После того разговора альфа возвращался к словам друга довольно часто. Метка. Им нужна метка. Эта мысль была навязчивой, она вспыхивала в те моменты, когда Чонгук смотрел на Тэхёна и понимал, что это точно навсегда. На всю оставшуюся жизнь. Она появлялась, когда омега смеялся, запрокидывая голову, и солнечные лучи падали на его светлые волосы, делая их почти золотыми. Она вспыхивала, когда Тэхён касался его руки, просто проходя мимо, и от этого прикосновения по телу Чонгука пробегали мурашки. Она пульсировала в груди каждый раз, когда они ложились спать, и омега прижимался к нему, доверчиво сворачиваясь калачиком, и его дыхание щекотало кожу Чонгука. Метка. Она нужна им. Нужна ему. Он хотел, чтобы все знали — Тэхён его. Хотел, чтобы его запах сплелся с запахом омеги навсегда, чтобы никто не мог их разделить. Хотел, чтобы на его коже остался след Тэхёна, его укус, его феромон. Чонгук думал об этом днём и ночью, и эта мысль не давала ему покоя. Он хотел сделать это правильно. Хотел, чтобы Тэхён тоже этого желал. Он не хотел давить, не хотел торопить. Но внутри него что-то горело, требовало, чтобы он наконец сделал этот шаг. Клыки часто стали удлиняться, зудеть от любых прикосновений омеги. Руки чесались так же сильно, как в самом начале, — им нужно было больше пространства для прикосновений. Внизу живота завязывался узел, а в паху возникало напряжение каждый раз, когда омега привычно отступал на шаг назад, туда, где всегда находился альфа, и вставал вплотную к нему, спиной к его груди, поясницей к тому, что ниже. Чонгук замирал тогда, боясь дышать, боясь, что если сделает хоть одно движение, его тело выдаст всё, что он чувствует. Его руки сами тянулись к талии Тэхёна, пальцы впивались в ткань его одежды, а клыки удлинялись настолько, что он чувствовал их тяжесть на языке. Он хотел прикусить. Хотел оставить след. Хотел, чтобы его запах смешался с запахом Тэхёна так, что их невозможно было бы разделить. Но Тэхён молчал. Он никак не показывал, что тоже хочет этого. Не заговаривал первым, не намекал, не касался этой темы. И это сводило Чонгука с ума больше, чем сама мысль о метке. Он не знал, что думать. Не знал, боится ли омега, сомневается или просто не готов. Чонгук не хотел давить, не хотел торопить, но внутри него всё горело, требовало. Сегодня была слишком хорошая погода. Начало июля выдалось приятным, немного дождливым, но не душным — таким, как надо для полей стаи и огородов жителей, для облегчения работы и для самих обитателей стаи. Воздух был свежим, пахло мокрой травой и цветами, а солнце, выглядывающее из-за лёгких облаков, не жгло, а ласково касалось кожи. Чонгук с Тэхёном сидели на заднем дворе своего участка в беседке, недавно сделанной альфой своими руками. Она была деревянная, с крышей, столом посередине и широкими длинными лавками по периметру стенок. Омега на них уложил мягкие матрасы, накидал подушек, и теперь они часто проводили время вместе в беседке, наслаждаясь прикосновениями и запахами друг друга, вкусными охлаждающими напитками из фруктов и ягод, сделанными омегой, и сочным мясом, пожаренным альфой так, как любит младший. Чонгук сидел на лавке, привалившись спиной к деревянной стенке, а Тэхён лежал рядом, положив голову ему на бедро и прикрыв глаза. Солнечные лучи пробивались сквозь лёгкие облака, оставляя на его лице золотистые пятна, и альфа смотрел на него, а внутри разливалось то самое тёплое, щемящее чувство, которое он испытывал каждый раз, когда видел его таким — расслабленным, безмятежным, счастливым. Его пальцы перебирали светлые волосы омеги, гладили их, заплетали в тонкие косички, чувствуя, как Тэхён довольно мурлычет под его прикосновениями. Ветер слегка шевелил листья, где-то вдалеке слышались голоса других членов стаи, но здесь, в их маленьком мире, было тихо и спокойно. Чонгук чувствовал, как его тело постепенно расслабляется, как напряжение последних дней отпускает его. Но мысль о метке всё ещё жила где-то глубоко внутри, пульсировала, напоминала о себе каждый раз, когда он смотрел на Тэхёна. Он хотел спросить. Хотел заговорить об этом. Но боялся нарушить эту идиллию, боялся, что его слова могут разрушить ту хрупкую гармонию, которая установилась между ними. И он молчал. Он гладил волосы Тэхёна, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с его дыханием, и ждал. Ждал подходящего момента. Ждал, пока сам будет готов. Или пока Тэхён не заговорит первый. Тэхён приоткрыл глаза, посмотрел на него снизу вверх, и уголки его губ приподнялись в лёгкой улыбке. — О чём ты думаешь? — спросил он тихо, и его голос звучал мягко, почти сонно. Чонгук замер на мгновение, чувствуя, как его сердце пропускает удар. Он смотрел в глаза омеги, в эти золотые искры, которые плясали в лунном свете, и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Он хотел сказать правду. Хотел рассказать всё. Но слова застревали в горле. — О тебе, — ответил он, и его голос звучал чуть хрипло. — Только о тебе. Тэхён улыбнулся шире и прикрыл глаза, снова прижимаясь к его бедру. Альфа выдохнул, чувствуя, как его сердце постепенно успокаивается. Он знал, что идеальных моментов,как сегодня, будет уйма. Знал, что должен сделать этот шаг. И он решил больше не ждать. Сказать. Сегодня. — Я бы хотел, очень хотел от тебя метку себе, — не «свою метку тебе», а «от тебя метку себе». Тэхён открыл глаза и посмотрел на него. Долго. Внимательно. Сердце альфы колотится где-то в горле, его пальцы перестают гладить волосы омеги и замирают, ожидая ответа. — Я бы тоже хотел, очень хотел от тебя метку себе, — повторил слова Чона и улыбнулся — той самой тёплой, тихой улыбкой, которую Чонгук видел только для себя. И положил его ладонь себе на шею, туда, где пульсирует кровь, — туда, где должна быть его метка. И она там будет. Как и омежья метка у него. Точно.