blind assassin

Представьте: вот монарх Ага Мохаммед-хан приказывает убить или ослепить жителей города Кермана — всех без исключения. Воины рьяно берутся за дело. Выстраивают горожан, взрослым рубят головы, детям выбивают глаза… Затем вереница ослепленных детей покидает город. Одни скитаются по округе и, заблудившись в пустыне, умирают от жажды. Другие добираются до поселений… и поют песни об истреблении жителей Кермана.

Рышард Капущинский

Познакомившись с Чаном, Минхо не верил в то, что его отец нанял слепого человека в телохранители. Это так странно, ведь слепые даже себя обычно не могут обслужить, а тут такая важная миссия — защищать другого. Это так странно. Почему именно он? Однако Чан удивлял (или скорее сказать пугал) Минхо с первых дней появления во дворце. Он безошибочно мог определить, спит ли Минхо крепко или его сон тревожный, поверхностный и короткий. Мог за считанные минуты разыскать Минхо, где бы тот не прятался. Мог часами сидеть у кровати в одной позе, практически не шевелясь, лишь изредка его глазные яблоки двигались под закрытыми веками, словно Чан мог ощущать чужое присутствие, так безошибочно и точно, словно видел сквозь собственную слепоту. Минхо уверен, что Чан следит за ним даже тогда, когда Минхо об этом не знает, сколько бы он не смотрел по сторонам — Чан безусловно был бесшумным, искусным убийцей, и Минхо тяжело сглатывал от ощущения того, что его преследуют. Это так жутко. Быть заказом Чана наверняка ужасно страшно. Чан мог подкрасться легко и невесомо, словно самая мелкая мышь, в покои кого-угодно и когда тому захочется. Его пальцы взламывали всевозможные замки. Прислугу кормили не очень щедро, хоть и часто, а потому Чан крал из кухни сладкие хлеба, и, что удивительно, делился ими с Минхо. Чан абсолютно незаметно находится и во фруктовом саду, когда Минхо читает книги на парапете возле небольшого фонтана. И однажды пугает того до смерти. Минхо, дёрнувшись, роняет единственное художественное произведение общей библиотеки в воду. — Прости, не хотел, — только и всего сопит Чан. Его голос красивый, бархатистый и глубокий. Интересно, он умеет петь? — ТЫ, — Минхо злобно смотрит на Чана, подобрав подол шелковой белой шали, доставая мокрую насквозь бумажную массу, — Это была ЕДИНСТВЕННАЯ подобная книга во дворце. МОЯ. И ты… Минхо подходит ближе. Так близко, как за эти недели ни разу не приближался к Чану. Возможно, тот изучал Минхо со всех сторон, возможно, ему запретили (ведь Минхо чуть ли не обожествляли в связи с предназначением) быть ближе, и только сейчас Минхо может детально рассмотреть чужое лицо — короткие, выцветшие белые волосы, красивые губы, большой нос. На лице нет ни пятнышка или шрама, однако из-под одежды видны следы тяжелой жизни: ожоги, глубокие и светлые порезы разной ширины и длины. — До завтрашнего утра найдешь мне новую. Такую же. Минхо смотрит злобно и расстроенно, забывая, что Чан не видит, как тот зол. Щурится, вновь тыкая крепкую грудь Чана пальцем. Нет, ну какой он наглый! И бесячий до трясучки. — Деньги я дам. Купи. Или укради. До завтра чтоб нашел, ясно? Чан, однако, расцветает самой чудесной и милой улыбкой на свете. Минхо поджимает губы. — Ничего смешного не вижу, — бурчит он, отворачиваясь. — Я всё сделаю, молодой господин. Примите мои извинения. И когда Минхо поворачивается вновь, Чана и след простыл. Тишина в саду оглушающая.

***

Утопленная книга про приключения девочки в далеких северных странах, которые Минхо наверняка никогда не посетит, была ценна для него по нескольким причинам. Во-первых, ему запрещали читать что-либо новое, кроме молитв и легенд о Богине Луны с тех пор, как выбрали жертвой. Во-вторых, это была чуть ли не единственная книга, рассказывающая выдуманную, а главное весёлую историю. В их домашней библиотеке всегда находились лишь тяжелые книги по философии, экономике или математике, которые Минхо научился любить. Про внутреннее устройство города и мира он знал лишь со слов отца или прислуги. И то, те редко рассказывал что-либо по-настоящему нужное — зачем прекрасной диве, которой важны лишь состояния её кожи перед жертвоприношением и статус, изучать хоть что-нибудь, помимо молитв? Однако, Минхо всё равно изучал всё, до чего мог только дотянуться. Больше в замкнутом, хоть и просторном, доме делать ему было откровенно нечего. И изоляция немного сводила с ума. Как Минхо стал идеальной жертвой? В связи с тем, что отец Минхо хотел стать политиком, ему необходим был заметный толчок, дабы задобрить власть, и жертвоприношение Богине Луны считалось самым простым и выгодным вариантом, однако не все аристократы были готовы отдать своих старших детей на убой. Однако. Отец Минхо был скуп и особенно холоден. Он был, что называется, безжалостным предпринимателем, готовым на многое ради богатства и власти. Как только Минхо об этом сообщили, его тут же постарались изолировать от других детей, хотя не то чтобы они были особенно близки. Дворец был огромный, с множеством комнат, поделен на два крыла, и Минхо поселили в опустевшее второе, дабы выхаживать: ежедневно купать, смазывать кожу маслами, заставлять учить молитвы и готовить к тому самому дню. Делать так, чтобы тот захотел отдать свою жизнь добровольно. Ежедневные утренние мессы с хранительницами Луны, рассказы о древних сказаниях, и как Боги берегут процветания Сакел-Норна издревле — традицию нарушать нельзя, иначе город ждёт упадок и разруха. Минхо, будучи тогда ещё подростком, кивал и внимал каждому слову. Это так важно. Такая миссия. Отдать свою жизнь за стольких людей. Сейчас, правда, ему вовсе противны мысли о богах и их жестокости. И сейчас, книги и Чан, по сути, стали его единственными развлечениями. До ритуала оставалось всего ничего.

***

Книга появилась на столе Минхо на следующее же утро, всё как и было приказано, однако, обложка была совершенно другой. Не та грубая работа по коже, а отделка была иной. Более аккуратной и красивой? Книга была украшена золотом, выблескивавшем на солнце. Минхо снова сидел у фонтана, держа книгу в руках, и тихо говорил: «Спасибо», не в силах налюбоваться красотой, которую держит в руках. Чан появился так же внезапно и тихо, как и всегда. — Я рад, что вам понравилось, — вновь хитрая улыбка. Минхо поднимает взгляд, кивая. — Она такая красивая. Где ты её нашёл? — В главной библиотеке города. Решил не красть, не думал, что вы такое одобрите, её нужно будет вернуть, как прочитаете. — Хорошо, — Минхо откладывает её в сторону, а после указывает на беседку в саду, и только потом вспоминает, что стоит озвучить жест. — Умеешь играть в шахматы? — Нет, молодой господин. — Давай… Давай просто Минхо, хорошо? — тихо вздыхает, — Ты ещё и старше. Как-то мне неловко. Чан вновь улыбается. Даже его улыбка кажется тихой. — Хорошо. Можно просто Чан. Хм… хотите научить? — Мне всё равно не с кем играть, а с самим собой неинтересно. Если не хочешь — скажи прямо. Заставлять тебя не буду. Чан выжидает паузу, и Минхо чувствует, как тот оценивает его дыхание. Его пульс. И от этих странных ощущений, он ускоряется против его воли. — Хорошо, давай. И он учится. Чан оказывается ужасно смышленым учеником, на ощупь быстро запоминает фигуры, и Минхо видит, как ловко двигаются чужие длинные пальцы, совсем не как его. Словно паучья, отравленная, смертельная хватка, и Минхо невольно представляет, как этот крепкий, удивительно красивый мужчина может сжать его горло, его руки, его талию… Чан почти никогда не обыгрывает Минхо, однако играть с ним весело. Наблюдать, как его брови сводятся к переносице, как натужно он думает над каждым ходом, дабы обыграть Минхо, и тому даже хочется хотя бы раз поддаться, однако он этого не делает. И Чан не просит. Вскоре, это становится их маленькой, нежной традицией после обеда, а потом Минхо даже читает Чану вслух книгу о приключениях. Он так искренне радуется приятным буквам, аккуратно выведенным пером на папирусе, и даже осторожно берёт ладонь Чана в свою, помогая ощупать книжку получше. — Чувствуешь, немного выпуклые чернила? Вот черные, как по мне, более плоские. А вот красные- Чан внимательно слушает с нежной улыбкой, но однажды говорит: — Минхо, я ещё и читать не умею. — Да ладно? Учиться будем, — он так серьёзен и однозначен, что Чан смеётся в голос. — Что смешного? — абсолютно возмущенно спрашивает Минхо, отворачиваясь в другую сторону. — Ничего, так, просто… Ты такой забавный. Любопытный и милый, прям как котёнок. — Как кто? — Минхо резко поворачивается, тыкая Чана в крепкое плечо. — Не называй меня так. Постепенно их совместные вечера, дни, утра наполняются уютом и тихими традициями. И Минхо не может не открыться Чану — он рассказывает о своей жизни во дворце, и даже о том, что не верит в богов, и как ему тяжело быть одному, где-то вдали от семьи, людей, в целом вдали от всего мира. Это так спокойно — доверять крепкому плечу Чана, что Минхо, исповедовавшись в темной спальне, чуть ли не плачет в последний разговор о жизни. Ему внезапно и больно, и хорошо от возможности разделить с кем-то такую ношу, и Чан не задает вопросов, не отчитывает Минхо и не говорит о «долге», лишь слушает, абсолютно нежно поглаживая чужую спину. Чан обнимает Минхо, крепко прижимая к себе. Минхо чуть ли не впервые за эти годы позволяет горьким слезам скатиться по щекам. Однако, Минхо замечает, что Чан о себе мало что рассказывает. Точнее, о своём прошлом. Не то чтобы Минхо настаивал, но ему действительно было интересно, кем Чан был в прошлом, как он стал убийцей. Откуда шрамы? И почему его лицо такое красивое? Да, последний вопрос иногда интересовал его больше остальных. — Чан-а, а почему ты так редко говоришь о своем прошлом? Не хочешь вспоминать? — Минхо жует карамельные сладости, запивая вечерним чаем. — Ты мне так нравишься, Минхо, — абсолютно горячо шепчет Чан в ответ, и Минхо вспыхивает румянцем от неожиданности. Они сидят в садовой беседке. Вечер, закатное солнце окрашивает цветы вокруг в одинаковый розово-алый цвет, и слегка загорелая кожа Чана красиво блестит на солнце, как будто тигровую лилию обернули карамелью, и она застыла на холоде. Иногда он приоткрывает глаза, и их белизна, словно белки варенной рыбы, констрастирует на фоне смуглых щек. — И я боюсь, что если стану к тебе ещё ближе, не смогу тебя защищать, как мне приказали. — Почему же? — прочистив горло, стараясь скрыть смущение, спрашивает Минхо. Он отставляет тарелку со сладким в сторону. Чан хмыкает. — Я расскажу, если ты безумно хочешь узнать, котёнок. — Я же говорил, не называй меня так, — бурчит Минхо, и морщит нос, вылитый кот. — Не мешало бы знать о том, кому я доверяю жизнь, чуточку больше, чем любимый цвет или что ты ешь на завтрак. — Ты ведь знаешь, чем славится наш город? Минхо на секунду задумывается. — Сакел-Норн очень удачно расположен на пересечении нескольких торговых узлов. У нас есть большой порт. Достаточно легко разбогатеть, если уметь делать искусные изделия из глины и фарфора, из ткани, а также если привлекать к труду рабов. Хотя я мало знаю о том, что в действительности происходит во внешнем мире сейчас, я много читал о принципах торговли на центральном рынке, но книжки эти довольно старые, — Минхо пожимает плечами, — Полагаю, на практике все совсем по-другому. — Пока твои ответы верны, — медленно начинает Чан, и смотрит в сторону, чуть приоткрыв веки, — Сакел-Норн, его величие и слава, по сути, построены с помощью тяжелого труда рабов. Однако, ткацкое дело особенно выделяется — секрет насыщенных цветов ниток надёжно охраняется. Особенные ковры, которые продают заграницу или приезжим купцам за огромные деньги, за караваны скота и десятки женщин. Говорят, когда ступаешь по ним, то словно паришь на облаке — настолько они гладкие, мягкие и шелковистые. Ковры струятся алым красным, жидким золотом и фиолетовой виноградной мякотью. Ковры ткали рабы, и всегда дети — только детские, крохотные пальчики умели справиться с подобной работой. Однако, от перенапряжения и многочасового труда, к восьми или десяти годам дети слепнут. В итоге, их продают в бордели, и мальчиков, и девочек. Некоторые умудряются сбегать, и становятся…. не чисты на руку. Без образования, дома или семьи заняться в Сакел-Норне можно только черной работой. Угадаешь чем, котёнок? Минхо сглатывает, и не отвечает. — Их руки очень умелы. Настолько, что могут вскрыть любой замок. Они очень тихие, а убивают бесшумно и быстро. Их боятся. Но и уважают. У детей на производстве ковров есть пословица, которой они перешептываются между собой: «только слепые могут быть свободны». Минхо едва задерживает дыхание, не позволяя себе выдохнуть от жути. Солнце окончательно село, и сад накрыли синие сумерки. В кустах звенят сверчки. — Ты… Я не знал, Чан-а, — Минхо виновато опускает глаза в землю, — Прости. — Не извиняйся. Те, кто был виноват в этом, — он указывает на свои шрамы, — давно мертвы. Абсолютно спокойный тон Чана заставляет по спине Минхо бежать толпу мурашек. — Ты их убил? — Как думаешь? Вновь тишина. Ветер дует так сильно, что Минхо обнимает себя за предплечья в попытке согреться. — Даже не знаю. Мог ли ты таким образом просто похвалиться навыками? Мол, я вот такой искусный и дорогой телохранитель. Набиваешь себе цену рассказом, — однако Минхо, всё же, верил Чану полностью. — Есть и такие способы. Но… На самом деле, я просто хотел поделиться с тобой, Минхо, — Чан двигается чуть ближе. Садится совсем рядом, и Минхо может почувствовать тепло чужого тела. Запах нагретой кожи Чана, такой простой, словно он трогает камни в пустыне, мгновенно кружит голову. Вновь бросает в жар, хотя секунду назад Минхо замерзал от ледяного ветра. Он облизывает собственные пересохшие губы, косит взгляд на красивые, ровные черты лица Чана в темноте. — Ты кажешься таким добрым и мягким, и всегда заботишься обо мне, даже когда я не могу попросить об этом сам, потому что не привык. Спасибо. — Не за что, хён, — Минхо едва сдерживается, чтобы не заскулить. Они так близко, и Минхо чувствует собственное ускоряющееся сердцебиение в горле, — Спасибо за то, что ты рядом. Они оба знают, что Минхо не будет рядом всегда. Всего три дня до церемонии, на которой Минхо запрут в Храме, отрежут язык, дабы тот молчал и не мог сопротивляться убийству, не портил церемонию внезапными воплями и проклятиями.

***

Они оба знают, что Минхо через три дня убьют. На праздник даже рабам дают выходной, и разрешают гулять по городу относительно свободно — вот насколько это важное и уважаемое событие для всего города. Минхо трясет, а иногда он спокоен, как удав, хотя больше это похоже на ощущение сна, будто плывет в тумане. Минхо потряхивает, когда они в глубоком углу сада, заросшим кустами, мягко держатся с Чаном за руки, не в силах оторваться от его крепкого тела. Последние месяцы невозможно сдерживать желание прикоснуться, и Минхо не сопротивляется этим пагубным мыслям. У Чана невозможные, неземные ласки, словно кожу Минхо гладят шелковые облака. — Твои касания самые мягкие на свете, — шепчут желанные губы Чана в красное от смущения ушко. Минхо вздрагивает всем телом. — Чан-а, — только и может, что шептать Минхо, — Я хочу убежать. Пожалуйста. Не то чтобы Чан этого не знал. Не то чтобы они это не обсуждали, но… Учитывая весь маштаб праздника, украсть добычу Богини Луны под носом у всех? Их не выпустят из Сакел-Норна живыми. Минхо видит разочарование на чужом лице, и прежде, чем Чан откажет, он совершенно холодным тоном произносит: — Если ты не сделаешь этого, я сбегу сам. Попытаюсь. У меня не выйдет. И меня убьют. Позорно шлепнут лицом о камень жертвоприношения, размажут, выпотрошат труп, а останки скормят скоту. Тебе даже не будет куда прийти на могилу проститься. Чан сглатывает. Он знал, что тех, кто портит праздник, стараются окончательно стереть с лица земли, дабы не гневать богов. Он чувствует Минхо рядом. Слышит его прерывистое дыхание, едва касается пальцами чужого запястья: оно горячее, словно лава, и обжигает Чана до того, что тот задерживает дыхание. От Минхо пахнет лимоном и бергамотом, недавней ванной с лепестками ярких цветов — его так надежно берегут для того, чтобы сломать на одном из самых шикарных и кровавых ритуалов года. Чан двигается быстро, мягко и тихо, чтобы ухватить Минхо за талию. Тот не сопротивляется, но ахает, не успев даже среагировать на движение. Легкий, как взмах крыла бабочки. Чан прижимается к чужим губам, слизывая сладкий привкус масел для кожи. Минхо выдыхает натужно, рвано, его движения не аккуратные, и совсем не тихие, когда он сжимает крепкие плечи в попытке прижаться ближе. Ещё ближе. Чан почти ничем не пахнет, будто Минхо целует воздух или воду, но стоит Чану углубить поцелуй, позволить языку скользнуть по кромке зубов, Минхо ощущает едва заметный запах свежих фруктов. Гуава? Персик? И мята. Что-то простое, но желанное, от чего нет никаких шансов оторваться. — Это моё тебе обещание, котёнок, — тихо шепчет Чан, спускаясь колючими поцелуями к шее. И Минхо закатывает глаза от удовольствия, когда нежные губы едва ласкают чувствительное местечко, а горячее дыхание опаляет следы от слюны. И небольшой укус. Через пару секунд все, что чувствует Минхо, это пустоту, и он открывает глаза.

***

Чан убивал множество раз в своей жизни и всегда без сожалений. Он изучил устройство храма наизусть, и ориентируется там, как крыса в лабиринте. Появляется в храме за ночь до церемонии, именно тогда священник приходит к Минхо отрезать язык, всю ночь читать молитвы и подготовиться к жертвоприношению. На ощупь определяет, в какой именно комнате находится, и как далеко от Минхо, по запаху чувствует, сколько людей вертелись здесь. Стражи в Храме почти нет, одни жрицы, ведь кто посмеет нарушить столь трепетно охраняемый богами обряд? Чан прячется в темноте, пробираясь всё ближе к цели. Взламывает замок на двери, проникая внутрь, и слышит, как нервно вздрагивает Минхо от ужаса. Чан сразу кидается обниматься, держит в крепких объятиях мгновение прежде, чем просит Минхо стать за дверью, приложив палец к губам. «Молчи». И клинок в руках слепого убийцы не дрожит, когда тот перерезает горло священослужителю в абсолютно черной комнате. Утром у стен города будет полно стражи. Но они обязательно выберутся до того, как Минхо хватятся. Они что-нибудь придумают, чтобы сбежать вместе. И быть вместе навсегда.