The winner takes it all

Маленькая сцена залита красным неоном, высвечивающим установленный по центру пилон. Тяжёлый бас музыки разливается внутри тягучей пульсацией, вибрирует глубоко в грудной клетке, и Хёнджин откидывает голову, позволяя мягким волнам волос струиться по плечам, зная, что один вид его вытянутой шеи способен свести с ума. Вокруг царит хаос, ставший уже чем-то привычным. Из полумрака зала доносятся хриплые выкрики альф, чьи взгляды пристально следят за каждым движением его бёдер. Они смотрят на него с плотским голодом, тянут руки в надежде урвать хотя бы мимолётное прикосновение; Хёнджин лишь дёргает уголком губ, забрасывая колено на шест. Понимание, какую власть он имеет над ними, на что они готовы пойти ради мнимой идеи обладать им, разливается внутри глухим возбуждением, но даже среди всего этого шума, среди десятков горящих глаз, его внимание остаётся прикованным к одному человеку. Он поворачивается спиной к залу, медленно опускается на колени, ведя ладонями вниз от груди к животу, и оборачивается через плечо, находя фигуру Минхо за одним из столиков в отдалении. Резкая, контрастная тень падает ему на лицо, делая взгляд почти хищным. Тёмные глаза мерцают в багряном отсвете софит, словно два рубина, и Хёнджин чувствует, устанавливая с ним зрительный контакт, как внутри всё завязывается в тугой узел. Он прекрасно знает, когда его хотят, когда его вожделеют, и тот жадный, неприкрытый образ, которым Минхо на него смотрит, не оставляет никаких сомнений. Хёнджин глотает жалобный всхлип, непроизвольно сбиваясь с ритма. Внизу живота сладко тянет; кожа горит под чужим взглядом, как под открытым огнём, и его пугает и одновременно пьянит то, как его тело реагирует на внимание альфы, с которым он даже не знаком. Он знает о Минхо лишь из чужих разговоров. Из тихого шёпота, появляющегося, когда ночи становятся глубже и в подвальных помещениях клуба берёт начало иной вид развлечений. Хёнджин никогда не был фанатом подпольных боёв — вида крови, жестокости, звериного рёва толпы — и без надобности туда не совался, но слухи в таких местах имеют обыкновение разлетаться быстрее пожара. Минхо появился в их клубе пару месяцев назад. Новое лицо, на счету которого к настоящему моменту скопилась внушительная серия побед. Он быстро завоевал признание публики, а вместе с ним звание самого опасного новичка сезона. Из тех же разговоров Хёнджин слышал, что Минхо невероятно силён и не знает жалости к соперникам, и это должно объяснять, почему ему так волнительно каждый вечер замечать альфу сидящим с бутылкой пива за одним и тем же столиком в самом углу. Появляющимся за пару минут до его выхода на сцену и исчезающим сразу после того, как он скрывается за кулисами. На Хёнджина всегда приходят посмотреть другие бойцы, но ни один из них прежде не вызывал у него такого искреннего любопытства. Что удивительно — Минхо никогда не ищет повода с ним заговорить, не пытается подобраться ближе, не платит бешеных денег ради времени наедине. Он просто наблюдает издалека. Медленно разводя бёдра, Хёнджин принимает рискованное решение. Он поднимается из прогиба и сходит по ступеням прямо в зал, грациозно проскальзывая мимо столов, намеренно дразня публику. Там же он позволяет какому-то крупному альфе толкнуть несколько купюр под мелкую сетку своего чулка. Он не задерживается возле него, двигаясь дальше, медленно приближаясь к Минхо, чьё пристальное внимание расходится внизу живота волнами жара. Рядом с ним сидит другой альфа — ещё один боец, судя по шрамам и рассечённой брови. Хёнджин мажет по нему мутным взглядом, прежде чем опуститься прямо к нему на колени. Мужчина, грязно выругавшись, тут же по-хозяйски прихватывает ладонями его талию, притягивая ещё ближе и зарываясь лицом прямиком в изгиб его шеи. Хёнджин мягко ахает от такого явного проявления силы, разъезжается коленями в стороны, чувствуя, как чужая внушительная твёрдость упирается ему в ягодицы. — Детка, давай избавим тебя от этих шортиков. Я хочу посмотреть, что под ними, — звучит над ухом горячий шёпот, пускающий мурашки по коже, но для Хёнджина эти слова раздаются как из другой комнаты, потому что всё его внимание по-прежнему сконцентрировано на Минхо. Вблизи ему удаётся разглядеть капли пота, усеявшие его красивое лицо и широкую шею, выступы вен на мощных предплечьях, даже маленький шрам на щеке, к которому ему вдруг совершенно неуместно хочется прижаться губами. Он смотрит на Минхо сквозь поволоку тумана, слегка опьянённый концентрацией запахов, окруживших его со всех сторон, но и в этом потоке ему удаётся безошибочно разобрать перечную горечь чужой эмоции — властной, душной, как воздух в преддверии шторма. Минхо не отрывает ответного взгляда, наблюдая с хладнокровием каменного изваяния за представлением, устроенным специально для него. Хёнджин кладёт ладони на плечи незнакомого альфы, продолжая елозить бёдрами в грязном танце, а после откидывает корпус назад, жмуря глаза и раскрывая рот в немом стоне, слыша, как толпа вокруг взрывается свистом, как альфа под ним, вцепившись пальцами в его ягодицы, рычит сквозь стиснутые зубы. И даже в этот момент всё, что для него имеет значение, — это звон стеклянного дна бутылки, с силой ударяющегося о деревянную поверхность стола. Под заключительные аккорды играющего на фоне трека Хёнджин открывает глаза, видя, как Минхо, оставив на столе деньги за пиво, резко поднимается и уходит.

* * *

Музыка в зале продолжает грохотать, но смазывается приглушённым фоном, как только он переступает порог гримёрной. Там он первым делом накидывает тонкий халат и стягивает натёршие кожу чулки, забрасывая их в корзину с грязным бельём. Адреналин после представления всё ещё пузырится в крови, кожа горит от фантомных прикосновений, от чужих запахов, налипающих на него комьями, и больше всего на свете ему сейчас хочется забраться под душ и смыть с себя все признаки этой ночи. На его счастье, постояльцы клуба сегодня пришли ради очередного боя, так что никто не заказывает его для приватного танца. Cо вздохом опускаясь на стул перед зеркалом, он тянется к пачке влажных салфеток. Ими наспех стирает потёки туши, смазанную помаду, осыпавшиеся с век блёстки, пока ещё свежие воспоминания против воли возвращают к альфе, что слишком прочно засел в его мыслях. Перед глазами снова всплывает его точёное, мужественное лицо, тёмный взгляд, способный лишить всякой воли, и где-то на дне желудка растекается уже знакомое чувство. Его омега, особенно чувствительная в преддверии течки, неистово желает Минхо — в себе, на себе, под собой — и это медленно сводит с ума. Он вдруг отчётливо понимает, что не испытывал подобного ни к одному из своих прошлых любовников, ни к одному из клиентов, многие из которых готовы были ползать перед ним на коленях в надежде на взаимность. И всё ради того, чтобы теперь его выбор пал на едва знакомого альфу, почему-то продолжающего держать дистанцию, даже когда Хёнджин делает всё, чтобы однажды тот подошёл и схватил его, как положено победителю. Судорожно встряхивая головой, Хёнджин поднимается, сбрасывая с себя халат и то немногое, что осталось от его сценического образа, переодеваясь в свободные джинсы и тонкую рубашку. Ему срочно нужно перекурить, иначе это нарастающее пламя просто сожжёт его изнутри. Поток прохладного ночного воздуха мгновенно ударяет в лицо, как только он толкает дверь служебного выхода. После душного неона и липких запахов пустая зона паркинга кажется настоящим спасением. Хёнджин делает глубокий вдох, ёжась от резкого порыва ветра. Одинокий фонарь над головой едва рассеивает темноту, бросая длинные, изломанные тени на серый асфальт. Он достает из кармана вскрытую пачку сигарет, вытягивает одну и зажимает её губами. Пальцы лениво хлопают по карманам в поисках зажигалки, но вскоре он понимает, что забыл её дома, потому что собирался на смену второпях. Раздражённо выдыхая и уже собираясь вернуться внутрь, Хёнджин вдруг слышит позади тихий шорох шагов. Он резко оборачивается, наученный горьким опытом с нуждой отбиваться от непонятливых клиентов, но тут же растерянно замирает. Из густой тени у стены появляется знакомая фигура. От вида широких плеч, обтянутых плотной тканью спортивного лонгслива, начинает кружиться голова. Хёнджин мысленно призывает себя сохранять невозмутимость. Минхо останавливается на расстоянии полушага. Пространство между ними ширится от тяжёлого, доминирующего запаха, в котором сейчас, когда они оказываются наедине так близко, Хёнджин распознаёт кислинку лимонной цедры и свежую ноту чего-то землистого, терпкого, как хвойный лес сразу после дождя. Минхо молча тянется к карману своих борцовских шорт, доставая металлическую зажигалку, и глухо щёлкает колёсиком. Отсвет загоревшегося пламени выхватывает из темноты его резкие скулы и прямой сосредоточенный взгляд. Без слов Минхо подносит огонь ближе к его лицу, и Хёнджин, чувствуя, как в горле судорожно трепыхается пульс, подаётся вперёд, позволяя огню лизнуть кончик своей сигареты. Пламя вспыхивает ярче, на секунду освещая их лица и добавляя атмосфере интимности. Минхо убирает зажигалку, но не отходит. Вместо этого тоже достаёт сигарету, прикуривает и тут же выпускает густую струю дыма вверх. Хёнджин невольно залипает на его сильных мозолистых пальцах, на сбитых костяшках, на движении его кадыка… Они продолжают стоять в тишине на расстоянии вытянутой руки ещё какое-то время. Так, словно всё это в порядке вещей. Напряжение между ними кажется почти осязаемым, густым, едва не искрящим в намагниченном воздухе, и Хёнджина ломает поперёк рёбер от желания сократить дистанцию и прильнуть к чужому горячему телу, разомлеть в крепком кольце рук, позволить делать с собой всё что заблагорассудится. Его убивает, что при всём своём напускном образе джентльмена Минхо ни разу не робел перед ним. Никогда не пытался скрыть ясный как день интерес, не прятал голодный взгляд и даже сейчас смотрел точно в упор, не мигая, не давая никаких ложных сигналов, пожирая глазами его открытую шею, ключицы, его в кровь искусанные губы. — Ты останешься посмотреть на бой? — негромко спрашивает Минхо, и от звучания его низкого хриплого голоса, разрезавшего ночную тишину, у Хёнджина подкашиваются колени. Делая ещё одну затяжку в надежде, что тот не заметит, как сильно у него дрожат пальцы, Хёнджин слегка наклоняет голову набок. В конце концов у него никогда не возникало проблем с необходимостью прятать эмоции за маской. — Вид альф, разбивающих друг другу лица, не сильно меня заводит, — хмыкает он, выдерживая чужой взгляд. Минхо стряхивает пепел, прежде чем вновь поднести сигарету к губам. Эмоция на его лице никак не меняется — по ней по-прежнему нельзя догадаться, что у него на уме, но в темноте его глаз столько всего, что Хёнджин сдаёт собственные позиции, заведомо проигрывая войну, которую ему даже не объявляли. И где-то посреди этой мысли он вдруг чувствует, как начинает позорно течь. — Что же тебя заводит? — интересуется Минхо с интонацией, с которой спрашивают о погоде, после чего делает шаг вперёд, неожиданно сокращая и без того призрачное расстояние. Теперь Хёнджин кожей чувствует жар, исходящий от его тела. — Танцевать, — отвечает он хрипло, коротко облизывая губы. — Меня возбуждает, когда на меня смотрят. Когда меня… хотят, — его голос становится тише, интимнее, и Минхо приходится наклониться, чтобы его расслышать. — Когда клиенты осыпают меня дорогими подарками за возможность усадить к себе на колени… Он видит, чувствует, как Минхо подле него напрягается. Как выпрямляется, подобравшись, но не замерев, сцепив челюсти так, будто ему требуется нечеловеческое усилие, чтобы не сорваться. Чтобы не подойти вплотную, не вторгнуться в приват его личных границ, не стереть все пределы дозволенного. Хёнджин дрожит, окутанный тяжестью этого возбуждения — принадлежащего ему или альфе, он уже не может разобрать. Реальность расходится волнами в стыке происходящего, и всё, что он слышит, — это раскатистый стук своего сердца и прерывистый шум дыхания. Минхо опускает взгляд на его губы. Хёнджин отчётливо видит, как темнеют его зрачки, как раздуваются крылья носа, учуявшего запах его смазки, и он почти готов унизиться, почти готов попросить, когда зыбкость этого момента бесцеремонно разрезает возглас: — Минхо! Пора на ринг, твой выход. Хёнджин вздрагивает, как от удара, поворачивая голову и обнаруживая в дверях одного из организаторов боя. Тот замирает, глядя на них с растерянным лицом, но пока Хёнджин пытается вновь отстроить безопасную дистанцию, Минхо даже не оборачивается. Он продолжает стоять и смотреть на него дикими глазами ещё долгие десять секунд, прежде чем шумно вдохнуть сквозь стиснутые зубы и бросить бычок недокуренной сигареты в рядом стоящую урну. После этого он, не сказав ни слова, разворачивается и, кивая мужчине, исчезает вслед за ним за порогом служебного выхода, оставляя Хёнджина одного в компании бешено стучащего сердца.

* * *

На следующий день Хёнджин приходит в клуб с тяжёлой головой и странным дурным предчувствием. Первое, что он слышит, заходя в гримёрную, — обрывки разговора других омег труппы, из которого узнаёт, что Минхо вчера разнёс обоих своих противников в щепки, одержав очередную победу. Хёнджин слушает тихие перешёптывания вполоборота, делая вид, что ему глубоко наплевать, однако внутри всё равно разливается приятное тепло, с которым он не знает, что делать. Оставляя в шкафчике вещи и хватая с вешалки сегодняшний наряд, он направляется к зеркалу, но вдруг замирает, замечая на своём туалетном столике большую коробку из плотного чёрного картона, перевязанную шёлковой лентой. Ему не впервой обнаруживать у себя дорогие подарки от постоянных клиентов, получать их лично или через своего менеджера, но чаще всего в таких случаях в сопровождении должна быть записка или новая бронь в его расписании, а сейчас… сейчас нет ни того, ни другого. Хёнджин медленно подходит к коробке, чувствуя, как ускоряется пульс, и аккуратно тянет пальцами за край ленты, снимая крышку. Внутри на шуршащей упаковочной бумаге лежит комплект нижнего белья. Белое невесомое кружево тончайшего кроя, едва оставляющего что-то воображению. Хёнджин осторожно касается мягкой ткани, дорогой даже наощупь, и почему-то нисколько не сомневается в том, от кого мог получить этот подарок. Альфы и прежде дарили ему бельё, в котором хотели видеть его в комнатах для привата, которое хотели рвать на нём в порыве страсти, но чаще всего это были вульгарные, пошлые образы, дополненные атрибутикой в виде кошачьих ушей или анальных пробок с крепящимися к ним пушистыми хвостами. Никто из них не интересовался эстетической составляющей, не дарил поистине красивых вещей, и потому его губы трогает неосознанная улыбка, пока он рассматривает полупрозрачные чулки, идущие к бралетту и трусикам на атласных завязках, — комплект создаёт впечатление того, что его подбирали с умом, с особым вниманием к каждой детали, и от этого в груди рассыпается колкий трепет. С этого момента события закручиваются в безумный, порочный цикл: Минхо побеждает на ринге, а на следующий день Хёнджин находит в гримёрной очередную коробку от безымянного отправителя, содержимое которых с каждым разом становится всё изысканнее. В один из вечеров Хёнджин обнаруживает на столе бархатный футляр, внутри которого на тонкой цепочке из белого золота блестит кулон в виде камелии. Сердцевина цветка обрамлена крошечным розовым камнем, и Хёнджин думает, что это самое прекрасное из всего, что он когда-либо получал. Он сразу же застёгивает цепочку на шее, чувствуя, как прохладный металл ложится под ключицы, и ещё какое-то время разглядывает кулон в зеркале. Этой же ночью после отработанной смены он решает остаться на бой. Может, ему становится невмоготу бороться с глухим любопытством и желанием увидеть Минхо в деле воочию. Может, он ощущает нужду отблагодарить его за подарки хотя бы так. Делая глубокий вдох, он спускается по сырой лестнице, оказываясь в просторном подвальном помещении, гул в котором поднимается к потолку, заглушая электронную музыку из танцевальных залов. Вокруг слишком темно, и единственным источником света выступают подвешенные над рингом прожекторы. Хёнджин не решается выйти вперёд, к беснующейся толпе альф, которые бьют ладонями по настилу и орут во всю глотку в ожидании боя. Вместо этого он прячется в тени массивной колонны, прижимаясь спиной к стене. Спустя ещё десять минут звучит резкий, оглушительный гонг, под аккомпанемент которого на ринг наконец выходят двое альф. В первом Хёнджин безошибочно узнаёт Чанбина — завсегдатая клуба и местного фаворита. Он шагает по рингу с гордо поднятой головой, вскидывая руки, и толпа в ответ взрывается криками. В этот момент Хёнджину удаётся разглядеть и второго альфу — невысокого, но хорошо слаженного. Красивого и уже до боли знакомого. На Минхо только чёрные спортивные шорты и тугие бинты, плотно зафиксированные на запястьях. Яркий свет ламп подсвечивает его кожу, рельефные мышцы груди и пресса, на котором местами темнеют старые гематомы. Он выглядит спокойным, сосредоточенным, на его лице нет ни капли той агрессии, которую источает соперник — в отличие от него он не играет на публику, не бьёт себя в грудь и не скалится, а лишь мажет безразличным взглядом вдоль зала, прежде чем застыть в оборонительной стойке. Чанбин идёт в атаку сразу после сигнала рефери, тут же выбрасывая тяжёлые, размашистые удары. Хёнджин вздрагивает от испуга, жмуря глаза, но Минхо реагирует быстрее, уклоняется с точностью до миллиметра, уходя с линии атаки лёгким танцующим шагом и делая несколько ответных выпадов. Его джебы ложатся с выверенной меткостью, заставляя Чанбина рычать от злости, но Хёнджин, привыкший считывать малейшие движения человеческих тел, замечает другую странность. По какой-то причине Минхо дерётся так, словно экономит ресурсы. В его движениях нет той сокрушительной мощи, о которой шепчутся в клубе. Он не вкладывает в удары весь вес, не пытается добить Чанбина, когда тот открывается — только держит дистанцию, отбиваясь от его атак почти что лениво. Будто бережёт силы, будто этот бой для него — лишь скучная разминка перед чем-то действительно важным. Не в силах оторвать от него взгляд, Хёнджин чувствует, что эта расслабленность обойдётся Минхо очень дорого. В этот же момент Чанбин, потерявший всякое терпение, начинает действовать грязнее. Он идёт на таран, стремительно сокращая дистанцию, и Минхо, вместо того чтобы жёстко встретить его ударом, просто уходит вбок, чуть замешкавшись. На долю секунды он расслабляет плечи, сбавляет привычный темп, и этого становится достаточно, чтобы тяжёлый, пушечный хук наотмашь прилетел ему прямо в рассечённую бровь. Звук удара получается громким, различимым даже сквозь нарастающий рёв толпы. Минхо резко отшатывается в сторону, инерция удара оказывается сильной, отчего его координация ломается прямо на глазах. Хёнджин едва умудряется сдержать испуганный вскрик, прижимая ладонь к губам. С сердцем, забившимся в самом горле, он видит, как Минхо отчаянно пытается вернуть фокус, как мотает головой, разлепляя залитый кровью глаз, однако Чанбин, уже почуявший вкус победы, использует выпавший шанс. Он резко бросается вперёд. Минхо успевает заблокировать часть его ударов, но его защита трещит по швам, и ему не хватает агрессии, чтобы переломить ход боя. Тогда очередной апперкот снизу вверх попадает ему точно по челюсти. А в следующий момент он резко падает на настил ринга. Толпа вокруг взрывается сумасшедшим, оглушительным гулом, пока рефери опускается перед Минхо, начиная вести отсчёт. Тот лежит на боку, тяжело дыша, пачкая кровью серый брезент, но по прошествии нескольких секунд всё равно откуда-то находит силы подняться на одно колено. Вот только его взгляд по-прежнему затуманен, а тело явно отказывается слушаться, и после отсчёта «десять» рефери машет руками, объявляя окончание боя. Чанбин — тоже едва стоящий на ногах — победно вскидывает руки, выходя в центр ринга под бурные овации, но взгляд Хёнджина остаётся прикованным к Минхо, который тяжело выпрямляется, стирая тыльной стороной ладони кровь с лица. Внутри от его изувеченного вида разливается болезненное, жгучее чувство, которое Хёнджин не знает, как объяснить. И когда Минхо сходит с ринга, исчезая из поля зрения, омега вдруг собирает в кулак оставшееся самообладание и идёт на очередной риск. Не дожидаясь, пока толпа хлынет к выходу, он разворачивается и быстро проскальзывает в тёмные коридоры, ведущие к раздевалкам бойцов. К его счастью, в основной комнате не оказывается посторонних. Минхо сидит в полумраке на узкой скамье с широко расставленными коленями. Его голова опущена, тяжёлое дыхание бередит широкую грудь, блестящую от пота в тусклом свете одной-единственной лампы. Хёнджин замирает в дверях, ошеломлённый его плотным запахом, видом свежих кровоподтёков на его теле, и ему приходится сделать над собой неимоверное усилие, чтобы прошептать: — Хреново выглядишь. Минхо резко поднимает голову. Его глаза, всё ещё дикие и затуманенные после боя, мгновенно фиксируются на омеге. Хёнджин чувствует себя ланью, забредшей прямо в логово хищника. Его пульс учащается, когда он медленно приближается к альфе на негнущихся ногах. Ощущая, как усиливается его запах, как в нём пробиваются нотки чего-то острого, первобытного, желающего обладать. Они смотрят друг на друга в абсолютной тишине — его плывущий взгляд против чужого, прямого и цепкого, взвешивающего каждое движение, каждый неровный шаг с присущей бойцу сосредоточенностью. Хёнджин не понимает, откуда в нём вообще столько смелости. Тем не менее он движется дальше, сокращая дистанцию и с позором осознавая, как влажно становится у него между ног. Понимая, что Минхо чувствует это тоже, когда принюхивается, когда шумно втягивает носом воздух на уровне его живота, как только Хёнджин подходит вплотную. Он видит, как на шее альфы вздуваются вены, как заостряются углы челюсти, стоит его неверным горячим пальцам выхватить из чужой ладони отрез марли, уже смоченной раствором — должно быть, Минхо пытался обработать себе раны самостоятельно до его прихода. И всё же он не шевелится, позволяя Хёнджину мягко поднять своё лицо за подбородок и коснуться глубокого, залитого кровью рубца на его брови. Омега почти не дышит, ощущая, как внутри всё звенит от этой близости. Минхо напрягается под осторожными прикосновениями его рук, словно его пытают. В его глазах привычная темнота — та же, с которой он всегда наблюдает за его танцем, сидя за дальним столиком. Та же, с которой смотрел на него на парковке. И в этой темноте по-прежнему щерится война, вот только Хёнджин никак не поймёт, с кем Минхо продолжает бороться, покидая ринг. За собственными мыслями и попытками не развалиться на части от того, каким плотным кольцом вокруг него сгущается чужая повелительная энергетика, Хёнджин не замечает, как от волнения его пальцы давят на рубец чуть сильнее, чем нужно. Минхо шипит сквозь зубы, вздрагивая под ним, прежде чем грубо перехватить его запястье. Омега замирает, успевая сделать один крошечный вздох, когда их взгляды сталкиваются и он видит, как в глазах Минхо вспыхивает голодный огонь. В следующую секунду альфа уже дёргает его на себя одним мощным, выверенным рывком, заставляя упасть к себе на колени. Хёнджин чудом проглатывает сдавленный крик, потому что перед глазами мутнеет и каркас реальности кренится в сторону. Он всегда питал слабость к жёсткому, грубому обращению, к ощущению чужой власти над собой, и то, как альфа пользуется значительным перевесом сил, творит с его сознанием невообразимые вещи. Его ладони находят опору в мощных плечах, и он вздрагивает, ощущая, какой яростный жар источает чужое тело — сильное, крепкое, твёрдое во всех нужных местах, реагирующее на интимность момента. С губ против воли срывается плаксивый стон, а бёдра сильнее разъезжаются в стороны. Минхо смотрит на него зверем, которого слишком долго дразнили, удерживая на цепи, но эмоция на его лице по-прежнему неразборчива. Понятно лишь то, что она не предвещает ничего хорошего. В следующий момент большая, грубая ладонь альфы ложится на его грудь и вероломно дёргает лацкан свободной рубашки, стягивая ворот с плеча, открывая голодному взгляду покрывшуюся мурашками кожу и тонкую цепочку кулона. Белое золото ловит тусклый отблеск одинокой лампы, нагреваясь от жара их перемежающегося дыхания. Минхо ведёт пальцами по очертанию бутона, по сердцевине, царапая её ногтем, прежде чем направить ладонь ниже, снова рвануть ткань рубашки и обнажить мягкий розовый сосок. Не успевая сориентироваться, Хёнджин выгибается в пояснице и надсадно стонет, закатывая глаза, когда Минхо без раздумий припадает к нему губами, жадно вбирая в горячий рот. Ощущение его влажного языка на чувствительной коже прошивает навылет. Жгучее возбуждение накрывает высокой волной, заставляя заелозить на крепких бёдрах в поиске дополнительной стимуляции, и тогда его стон превращается в плаксивый скулёж, ведь альфа грубо прихватывает его за бёдра, вынуждая замереть в одном выломанном положении. Он чувствует, как между ног намокает от обилия смазки, пока Минхо исцеловывает его грудь, поднимаясь всё выше, метя укусами ключицы и шею, подбираясь к местечку за ухом, где его омежий запах особенно яркий, особенно сладкий, и шумно втягивает его носом. Млея от столь интенсивной ласки, Хёнджин зарывается пальцами в жёсткие волосы на затылке альфы, сквозь шум в ушах пытаясь от себя отстранить. Минхо не выглядит довольным таким раскладом, снова тянется припасть губами ко всему, что видит, но Хёнджин, тяжело дыша, упирается ладонями в его плечи и удерживает на расстоянии, даже если самого едва не выкручивает костями от желания позволить альфе сожрать себя живьём. — Думаешь, я дам себя трахнуть за красивую побрякушку? — выдыхает он хрипло, глядя в чужие упрямые глаза и отчётливо понимая, что в этом бою ему не выстоять. Минхо усмехается так, будто знает наверняка, что и как Хёнджин готов ему дать. Ему не нужны иные подтверждения — омега течёт, словно в самом разгаре цикла, сидя у него на коленях. — Сделаю вид, что ты не был готов отдаться мне просто так в ту ночь на парковке, — шепчет Минхо, сильнее сжимая его бедра и притираясь внушительным возбуждением к его ягодицам. Хёнджин прикусывает губу, пытаясь не заскулить и не доставить Минхо удовольствия догадаться, что он абсолютно прав, что если бы той ночью их не прервали, он оказался бы в постели альфы по собственной воле и позволил делать с собой что угодно. Стыд мешается с диким, удушающим вожделением, с порывом подставить шею и подчиниться, но омега находит силы высокомерно вскинуть подбородок и произнести: — Я сплю только с победителями. Минхо после этого молчит долгую минуту, глядя на него тёмными, пугающими глазами. Уголки его рта кривятся в зачатке ухмылки, а потом он медленно подаётся вперёд, вновь оказываясь чудовищно близко. Его горячее дыхание обжигает Хёнджину губы, заставляя задрожать от избытка чувств. — В таком случае, — тянет альфа, и его интонация сквозит абсолютной, непоколебимой уверенностью, — я возьму тебя завтра. — Завтра? — переспрашивает Хёнджин, в недоумении заламывая брови. Стыд от осознания, насколько расстроенным звучит его голос, яростно обжигает щёки. — После боя с Крисом, — отвечает Минхо, заставляя Хёнджина неверяще усмехнуться. — Тебе не одолеть Криса, — говорит он и невольно прикрывает глаза, когда Минхо, стряхнув ладонь, упёршуюся ему в грудь, вновь жмётся горячим ртом к судорожно пульсирующей венке у него на шее. Его влажные губы оставляют ожоги, пока он прокладывает дорожку смазанных поцелуев к изгибу его плеча, собирая языком сладость окончательно раскрывшегося запаха, облизывая чистый, нетронутый участок кожи, где должна быть метка. — Он не проигрывает. Минхо, не отрываясь от своего занятия, глухо хмыкает. — Как и я. Хёнджину приходится собрать в кулак всю оставшуюся выдержку, чтобы оттолкнуть альфу за подбородок. И он едва не скулит, когда Минхо поднимает на него хмурые внимательные глаза. — Ты проиграл Чанбину, — напоминает он дрожащим голосом, поправляя ворот рубашки под чужим неодобрительным взглядом. Минхо толкает за щёку язык, осаждая: — Я бы пересмотрел свою стратегию, если бы знал, что сегодня ты придёшь за меня поболеть. Хёнджин вновь коротко усмехается. — С каких пор проигрывать — это стратегия? Однако в этот раз Минхо не отвечает улыбкой. Выражение его лица остаётся пугающе серьёзным, когда он выдыхает: — Ты не знаешь, как я могу биться, когда мне есть, за что, — и в этот момент он вдруг тянет ладонь, чтобы бережно заправить прядь волос ему за ухо. — Если завтра я выиграю, ты проведёшь со мной ночь. Хёнджин замирает в надёжном кольце его рук, дрожа от благоговейного трепета, от той твёрдой, неколебимой решимости, с которой альфа произносит эти слова. Узел внутри набухает, пульсирует в отчаянном стремлении к разрядке, и он чувствует, как жар с его щёк перебрасывается на шею, на грудь, как выжигает ему нутро. Понимание, что Минхо хочет сделать его своей ставкой, заставляет шумно сглотнуть. — А если проиграешь? — спрашивает он голосом, едва различимым за собственным биением сердца. Минхо ничего не отвечает. Он лишь медленно опускает голову, перехватывает его запястье и прижимается к нему губами, оставляя долгий, клеймящий поцелуй прямо там, где сумасшедшим ритмом трепыхается пульс.

* * *

На следующий день атмосфера в клубе гудит от предвкушения вечера. Бой Минхо с Крисом становится главным событием сезона, и разговоры о нём заполняют тёмные коридоры с самого утра. Хёнджин отчаянно не может найти себе места, отрабатывая смену на автопилоте. Минхо не сидит за привычным столиком в полутени зала, пока он танцует, раздеваясь перед десятком альф, которые ему безразличны. Не появляется ни к середине, ни даже к концу его выступления. Омега пытается убедить себя, что Минхо нужно время настроиться перед важным боем, что ему нельзя отвлекаться, но глухая обида всё равно вздувается и лопается внутри, как нарыв, сколько бы он ни пытался держать эмоции под контролем. И ему совершенно не помогает, что под всем этим ребячливым и несерьёзным кровоточит удушливая тревога. Он знает, что Крис — опасный боец, что за его спиной сотни сокрушительных побед, многие из которых насовсем выбивали оппонентов из спорта. И от мысли о том, что Минхо предстоит биться с ним и что он сделает всё ради выигрыша, внутренности стягивает тугим узлом. После выступления он удаляется за кулисы, намереваясь переодеться и отправиться прямиком вниз, куда уже стянулась большая часть постояльцев клуба, но в одном из коридоров по дороге в гримёрную его вдруг вылавливает администратор, чтобы объявить, что его выкупили на следующий час. Хёнджин замирает, чувствуя, как сердце с треском ухает вниз и как от наплыва паники стынет кровь. В голове судорожно бьётся лишь одна мысль: он не может остаться. Не сейчас — не когда Минхо уже должен готовиться выйти на ринг, но едва ли у него есть хоть какой-либо выбор. Альфу, что заказывает его для приватного танца, он видит впервые. Взрослый, в строгом костюме, предусмотрительно снявший кольцо с безымянного пальца и спрятавший его во внутреннем кармане пиджака. Хёнджин двигается перед ним в багряной темноте комнаты, как в полубреду. Время тянется невыносимо, удушливо медленно. Он плавно опускается к нему на колени, улыбается сквозь порыв стряхнуть с себя его руки, извивается, наблюдая будто сквозь призму, как тот лоснится от удовольствия, но мыслями находится совершенно в другом месте. И каждый раз, когда где-то в глубине здания поднимается вибрирующий гул толпы, прорезающийся даже сквозь плотный вакуум звукоизоляции и чувственный мотив играющей на фоне музыки, у Хёнджина внутри всё обрывается. Спустя час, как только клиент, сыто облизывая губы, наконец отпускает его, он даже не идёт в гримёрную, чтобы переодеться — просто накидывает халат на голое тело и, задыхаясь от быстрого бега, летит по бетонным коридорам вниз. Сердце в этот момент колотится в самые рёбра. Он врывается в душный, прокуренный зал подвала, когда главный бой уже близится к завершению. Уши мгновенно закладывает от безумного рёва публики, и воздух кажется настолько плотным от адреналина и пота, что дышать становится тяжело. Хёнджин кое-как проталкивается сквозь толпу, направляя испуганный взгляд в центр ринга. Он застаёт момент, когда Крис — мощный, широкий, тяжело дышащий — принимается обрушивать на Минхо град сокрушительных ударов, зажав у канатов. На Минхо к его появлению уже нет живого места. Хёнджин чудом превозмогает порыв зажмуриться, когда слышит его болезненный стон, различая звук его голоса даже на фоне нарастающего гула. В этот момент его собственную грудную клетку начинает ломить так, словно это он принимает удар, словно это он находится на ринге, загнанный в угол безжалостным противником. Минхо калечат прямо у него на глазах, и он чувствует, как желудок скручивает приступом тошноты, а в уголках глаз невольно скапливаются слёзы. Крис продолжает бить наотмашь, снося защиту и рассекая Минхо вторую бровь. Его лицо тут же заливается кровью, похожее на одну большую незаживающую рану, и Хёнджин не понимает, как тот ещё держится на ногах. Его сердце болезненно сжимается при виде того, как альфу слегка ведёт, как кровь стекает по его шее к груди, усыпанной гематомами. Ему кажется, что ещё один удар сломает Минхо окончательно, что тот не выстоит против напора, продолжающего оттеснять его к краю ринга, но в этот момент он видит, как в чужих чёрных глазах с новой силой разгорается дикое, абсолютно безумное упрямство. Минхо откуда-то берёт в себе силы выстоять на ногах. Его шатает из стороны в сторону, но каждый раз, когда Крис заносит руку для финального удара, Минхо умудряется уклониться. Сейчас в его движениях нет ленивого расчёта, что прослеживался вчера во время боя с Чанбином — теперь каждый его выпад, каждая контр-атака наполнена несгибаемостью бойца, которому есть, за что биться. С отсутствующим дыханием Хёнджин наблюдает, как Минхо, с силой прикусив защитную каппу, наконец находит лазейку в глухой защите Криса и с остервенением наносит ответный хук. В этот момент Крис, не успевший среагировать, тяжело заваливается назад, теряя координацию. И Минхо, хрипя от боли в сломанных рёбрах, хватается за эту возможность. Он резко подаётся вперёд, вкладывая в атаку весь вес, ловит Криса на противоходе и мощным, сокрушительным ударом бьёт его точно в челюсть. Всё это длится не больше секунды. Реальность закручивается воронкой калейдоскопа, теряя чёткие грани, толпа вокруг продолжает реветь, но Крис, рухнувший на жёсткий настил ринга, больше не поднимается. Хёнджин едва дышит, глядя, как рефери подходит к Минхо, что из последних сил пытается сохранить равновесие, и поднимает его руку вверх, объявляя победителем. Даже на расстоянии Хёнджин видит, как альфу трясёт, как тяжело вздымается его залитая потом и кровью грудь, но в его тёмных глазах остаётся пугающая осознанность, и он мажет ими по лицам в толпе, пока не находит Хёнджина и не фокусирует на нём взгляд. В нём чёрным по белому читается: я тебя выиграл. После того, как бой официально объявляют завершённым, поднимается суматоха. Хёнджин теряет Минхо из виду, как только толпа начинает разбредаться по подвальному помещению, оттесняя его к стене. Он всё ещё тяжело дышит, будто сам провёл несколько изматывающих часов на ринге. Опора под ногами шаткая, внутри мешается коктейль из страха за состояние альфы и трепетной, неописуемой радости за его победу, и он пытается выждать подходящий момент, когда народ разойдётся, чтобы направиться вдоль знакомого узкого коридора к раздевалкам бойцов. Нужда увидеть Минхо, нужда убедиться, что тот цел, выжигает ему нутро, подталкивая вперёд по уже заученному маршруту. Его сердце колотится, как перед прыжком в прорубь, он почти не разбирает пути, забывая и о том, что идёт босиком по грязному полу, и о том, что на нём один лёгкий халат, под которым на коже свежи прикосновения другого альфы, — сейчас это не имеет значения. Сейчас ему хочется прижаться к родному израненному телу, помочь залечить боль своими руками и поцелуями, отдать Минхо всё, за что он так отчаянно воевал, но… Он распахивает дверь нужной комнаты, обнаруживая, что там никого нет — лишь в полумраке сиротливо горит одинокая лампа. Минхо не появляется. Ни спустя час, ни спустя два. А позже Хёнджин узнаёт у одного из организаторов, что Минхо уехал сразу после того, как получил свои призовые. Внутри от этого осознания что-то болезненно надламывается, стачиваясь в труху. Хёнджин пытается принять это с достоинством, не унижаясь, мысленно просит себя не бросаться делать поспешных выводов, но это не помогает, не препятствует тому паршивому, горькому чувству, что начинает давить изнутри на рёбра, распирая желанием по-детски расплакаться. Ему удаётся себя сдержать. Он возвращается наверх, тихо проскальзывая в гримёрную, где снимает поплывший макияж и переодевается в повседневную одежду, готовясь отправиться домой. Всё это время он думает лишь о том, что Минхо видел его, что Хёнджин не мог выдумать его взгляд с ринга — живой и осознанный, направленный в точности на него. И тем не менее это нисколько не объясняет, почему альфа исчез после боя, ничего ему не сказав. Почему не подошёл. Почему оставил его. Он силится рационализировать чужой поступок тем, что после всей той жестокости, что происходила сегодня, Минхо необходим отдых и восстановление, но по прошествии двух недель оставаться преданным этой вере становится чудовищно трудно. Две долгие недели от Минхо не поступает никаких вестей, и Хёнджин не находит себе покоя. Его омега беснуется, отказываясь мириться с мыслью, что он больше его не увидит. Он продолжает работать, но дни сливаются в одно серое пятно. Минхо исчез, будто его никогда и не было, и временами, когда справляться с его отсутствием становится особенно тяжело, Хёнджин думает, что он его просто выдумал. Это медленно его убивает. Он чувствует себя призраком, лишившимся оболочки. Ночи обиды на альфу сменяются ночами, когда Хёнджин не может уснуть от страха, что с ним могло что-то произойти, что он не появляется, потому что полученные им травмы оказались намного серьёзнее, чем он показал на ринге. Он пытается загнать панику поглубже, насильно успокаивая себя здравым смыслом, но омежья сущность воет, требуя какой-либо ясности, толкая бросить всё и отправиться на его поиски, даже если осознание собственного бессилия унизительно скребёт изнутри. У Хёнджина нет ни его адреса, ни номера телефона. Он не знает о Минхо ровным счётом ничего, кроме его имени. В пятницу, после очередной изматывающей смены, Хёнджин исполняется намерением попросить выходной. Он идёт по коридору, чувствуя, как тело ломит от усталости, но у двери в кабинет администрации вдруг застывает, улавливая приглушённый шёпот двух других танцоров. — Тот красавчик-альфа, что одолел Криса пару недель назад? — переспрашивает один из них. — Он был здесь? — Да, — кивает другой. — Я видел его этим утром. Судя по всему, он будет участвовать в завтрашнем бою. Хёнджин вздрагивает, как от удара, пока смысл чужих слов нехотя укладывается в его голове. Внутри всё болезненно сжимается, и он разворачивается, быстрым шагом удаляясь прочь, когда уголки глаз начинает предательски жечь от наворачивающихся слёз. Понимание, что Минхо был здесь сегодня, но даже не подумал подняться к нему, не подумал подойти, не подумал остаться на его выступление, как делал всегда, выламывает ему кости. Никогда прежде Хёнджин не чувствовал себя таким униженным. Таким отвергнутым. Он влетает в гримёрную, направляясь к своему зеркалу на негнущихся ногах, надеясь, что другие омеги не заметят его близящейся истерики. Судорожно глотая вставший поперёк горла ком, он напоминает себе, что должен быть выше этого, что он не может расклеиться из-за какого-то альфы, которому даже не нужен, но гнетущее чувство в груди становится сильнее его жалких попыток сохранить контроль. И вскоре горячие слёзы размывают всякую видимость. Хёнджин всхлипывает, закрывая лицо ладонями, отчаянно силясь понять, что он сделал не так и значил ли он для Минхо хоть что-то, или всё это было игрой. Когда плач немного утихает, он опускает руки и поднимает взгляд на своё отражение. На его шее всё ещё блестит маленькая камелия. Хёнджин цепляет пальцами бутон, сжимая его так, что грани больно врезаются в кожу, и мысленно задаётся вопросом: зачем? Зачем были все эти подарки, все эти взгляды, все обещания? Зачем Минхо боролся, если в конечном итоге Хёнджин оказался ему без надобности? Ради чего Минхо так жестоко и цинично играл с его сердцем, заставив поверить, что он особенный? Обида и раненая гордость душат, не давая сделать нормальный вдох, и Хёнджин тянется к цепочке, намереваясь сорвать и выбросить её в мусорное ведро, но в этот момент дверь гримёрной без стука распахивается, и на пороге появляется его менеджер. — Тебя ждёт клиент, — говорит тот без лишних слов, называя номер комнаты и добавляя, что Хёнджина сняли на целую ночь. И это селит внутри тяжёлое ощущение безысходности. Хёнджин смотрит на своё заплаканное лицо, понимая, что от обязательств ему деться некуда, потому берёт спонж и быстрыми движениями стирает следы слёз, чтобы вновь натянуть маску безэмоциональной куклы, хотя внутри всё крошится и осыпается мелкими осколками. Он медленно идёт по длинному коридору вип-зоны, где свет приглушён до интимного полумрака. Каждый шаг даётся с трудом, и мысль о том, что ему предстоит ублажать очередного клиента — достаточно богатого, чтобы выкупить его на целую ночь — отзывается приступом тошноты. Останавливаясь перед массивной дверью нужной комнаты, Хёнджин делает глубокий вдох и толкает её от себя, но тут же замирает, встречаемый до боли знакомым запахом. Желудок неожиданно скручивает спазмом, и Хёнджин едва находит силы не согнуться от него пополам, когда в полутьме, разбавленной мягким красноватым свечением, различает силуэт альфы. Тот сидит у изножья широкой кровати, застеленной тёмным покрывалом. Его ноги широко расставлены, как и тогда, в раздевалке после боя с Чанбином, и он поднимает голову, едва до него долетает горчащий, уязвлённый феромон омеги. На нём обычные джинсы, знакомый чёрный лонгслив, плотно прилегающий к телу, но взгляд Хёнджина прикован лишь к пугающей, болезненной даже на вид гематоме, разросшейся на половину его лица, к разбитой губе, к видимому кровоподтёку под глазом. Минхо смотрит на него в ответ, не двигаясь, убивая своим молчанием, и тогда Хёнджин находит силы произнести: — Не думал, что снова тебя увижу, — его голос звучит тихо, едва различимо на грани слышимости, ломается под конец, и он молится лишь о том, что Минхо не распознает клокочущей в нём обиды, что не поймёт, как страшно и больно Хёнджину было всё это время. Минхо по-прежнему не шевелится, не уводит открытого взгляда, в котором не удаётся ничего разобрать, — только желваки на его скулах проступают отчётливей, и в контрастной игре светотени его лицо становится жёстче, твёрже, заостряясь почти по-звериному. — Я не мог не вернуться за тем, что положено мне за победу, — отвечает он спустя вечность, и Хёнджин больно впивается ногтями в ладони, не сдерживая горькой усмешки. — Мне говорили, ты забрал свои призовые сразу после боя, — огрызается он и, не успевая прикусить язык, обиженно добавляет: — Прежде чем исчезнуть на две недели. В этот момент он чувствует, как атмосфера в комнате заметно меняется. Как воздух становится гуще, плотнее, как напряжение в нём начинает звенеть на высоких частотах, и во всём этом удушливом магнетизме властный запах альфы раскрывается в полную силу. Хёнджин задыхается, ощущая, как по телу проходит дрожь и как колени подкашиваются от прошившего грудь желания покориться. Горечь чёрного перца и лимонной цедры зарывается прямо под кожу и оседает на языке. Минхо продолжает смотреть на него, словно выжидает подходящий момент для броска. — Ты знаешь, о каком призе я говорю, Хёнджин, — произносит он хрипло, низко, смакуя его имя, как сладость, а после твёрдым, не терпящим возражений голосом припечатывает: — Станцуй для меня. Хёнджин не знает, каким образом ему удаётся устоять на ногах, когда желание упасть перед Минхо на колени перевешивает наличие здравого смысла. Его омега скулит от повелительности этой команды, от той самоуверенной, отстранённой небрежности, с которой альфа кивает в сторону установленного перед кроватью шеста — будто не допускает и мысли, что Хёнджин посмеет ослушаться. Омега ненавидит себя за то, что не смеет ослушаться. Без пререканий, без нужды воспротивиться он идёт к шесту на неверных ногах, чувствуя на себе чужой взгляд — пристальный, изучающий — и его тело, обретая собственный разум, перестаёт ему подчиняться. Оно движется самостоятельно в звенящей тишине комнаты, следуя какому-то внутреннему ритму. Хёнджин пытается думать, что просто выполняет свою работу, что в этом нет ничего, кроме необходимости сохранять профессионализм, но его сердце колотится слишком отчаянно, слишком явно в нём пульсирует желание угодить альфе во что бы то ни стало — несмотря на униженность, несмотря на всё ещё клокочущую внутри обиду — и он знает, что Минхо это видит, что чувствует в его запахе, считывает по эмоции у него на лице. Останавливаясь в центре комнаты, Хёнджин медленно, глядя альфе в глаза, тянет за пояс своего пеньюара, позволяя невесомой ткани распахнуться и мягко соскользнуть с плеч. Он видит, как зрачки Минхо расширяются в тот же момент, как в них загорается огонь узнавания, отчего низ живота простреливает сладкой, тягучей дрожью. Тонкое белое кружево сидит на нём, будто его шили по слепку с его тела. Тонкие бретели и атласные завязки, полупрозрачная ткань, подсвечивающая тепло его кожи, — самый первый подарок из всех, что альфа дарил ему. Хёнджин знает, как соблазнительно он в нём выглядит. Знает, как красиво сквозь нежный узор проступают твёрдые вершины сосков и очертания явного возбуждения. Он слышит, как Минхо глотает судорожный вздох, как с его губ срывается тихое, едва различимое ругательство, пока Хёнджин, обхватив шест ладонью, сначала обходит его по кругу, а после прижимается спиной и, не разрывая зрительного контакта, медленно уходит в глубокий присед. Его руки остаются занесёнными над головой, колени дрожат от того, как сильно он их разводит, и он вытягивает шею, гудя от напряжения, чувствуя, как белоснежное бельё туго обтягивает его наливающееся соком тело. Резинки чулок врезаются в мягкую плоть его бёдер, оставляя следы. Он облизывает губы, пока каждый шорох в абсолютной тишине комнаты оглушает, как контузия. Чужое тяжелеющее дыхание призывает продолжить, и он мягко отталкивается от пола, в одно мгновение взлетая вверх по пилону, изящно скрестив ноги вокруг шеста. Он фиксирует себя на высоте, выгибаясь поясницей, и так же плавно соскальзывает вниз. Хёнджин успевает заметить, как в глазах Минхо мерцает что-то опасное, дьявольское, прежде чем развернуться к нему спиной. Его самого трясёт от звенящего возбуждения, он едва отдаёт себе отчёт, двигаясь исключительно на рефлексе, на идущем изнутри импульсе, пока опускается на колени у основания пилона, упираясь ладонями в пол. Тонкая полоска кружевных трусиков врезается ему между ягодиц, где кожа блестит от обилия смазки, начинающей стекать по бёдрам. И он, горящий от стыда и желания, внезапно смущённый собственным разрушенным видом, бросает через плечо робкий взгляд, только чтобы вскрикнуть от силы, с которой Минхо, преодолевший расстояние между ними в одно биение сердца, дёргает его за локоть и подхватывает налету. У Хёнджина кружится голова. Картина мира начинает плыть перед невидящими глазами, которые успевают разобрать лишь голод у Минхо на лице. Тот не даёт ему ни шанса на отступление, ни времени на передышку, припаивая свои губы к его губам в жёстком, требовательном поцелуе. Хёнджин млеет, рассыпаясь на части в тот же миг, позволяя альфе перенести себя на кровать, а там — вжать в матрас и придавить сверху жарким, тяжёлым телом. Он скулит, не поспевая за напором, за вожделением, с которым Минхо вылизывает его рот, будто пытаясь проглотить каждый плаксивый звук, каждый надсадный вздох, что он издаёт. Чужие ладони крепко сжимают его запястья, заводя высоко над головой, и Хёнджина выгибает от этой беспомощности, от этой неистовой, жгучей открытости, когда альфа, перехватывая запястья одной рукой, тянет вторую вниз и ныряет между его ног, заставляя развести колени. — Минхо! — воет Хёнджин, откидывая голову, когда тот, временно оторвавшись от его истерзанных губ, срывается поцелуями к шее, принимаясь метить кожу грубыми, болезненными укусами. Между тем чужие пальцы с силой сжимают его промежность, собирают в ладонь обильные потёки смазки, которой становится так много, что она начинает хлюпать от трения их тел. — Блять, — цедит альфа сквозь зубы. Его свежий, хвойный запах отягощается мощным приливом, когда он подносит к лицу руку, влажную от омежьего сока, и с почерневшими глазами слизывает всё до капли. Хёнджин жалобно стонет, глядя на эту грязную картину сквозь застелившую видимость пелену, чувствуя, как яростный жар вновь обжигает лицо. А потом Минхо вдруг дёргает его в сторону, заставляя неловко перевернуться, и, словно кукловод, самостоятельно меняет положение его тела по своему усмотрению, подтягивая за бёдра, вынуждая прогнуться и вжаться лицом в матрас. — Что ты… — Хочу тебя вылизать, — припечатывает Минхо, не давая ему времени сформулировать вопрос, не давая времени опомниться или хотя бы уложить смысл его слов в голове. Его горячие ладони тут же ложатся ему на ягодицы, уверенно разводя их в стороны. Хёнджин даже не успевает вздрогнуть от унизительной откровенности этой позы, от того, насколько он уязвим в ней, когда пальцы альфы резко оттягивают в сторону вымокшую ткань его белья, обнажая самое сокровенное. — Хороший мальчик, — слышит он, прежде чем паника от ощущения чужого жгучего дыхания на чувствительной коже успевает пронзить его разум. — Продолжай течь для меня вот так. И в следующую секунду Хёнджина перекручивает от взрыва ощущений. Он весь подбирается, начиная трястись так, словно не может выдержать этих ласк, словно достигает чувственного лимита, когда Минхо зарывается лицом меж его ног и припадает губами к его мокрой, судорожно пульсирующей дырочке. Хриплый, надсадный крик застревает где-то поперёк горла — там же, куда забивается его грохочущее сердце — и он инстинктивно сжимается, пытается свести колени и отползти прочь от чужого горячего рта, от языка, что дразняще кружит по напряжённому кольцу мышц. Вот только хватка сильных рук на его бёдрах не позволяет сдвинуться с места, не позволяет отстраниться, резво возвращая в исходное положение, фиксируя в нём с железным, неумолимым напором. Сквозь парализующее смущение Хёнджин понимает, что течёт от этого ещё сильнее. Собственное возбуждение становится таким сильным, таким оглушительным, что принимается вытеснять из него смазку толчками прямо на чужой язык. Минхо позади глухо стонет, вылизывая его с таким упоением, будто никогда не пробовал ничего вкуснее, и от этой уничижительной мысли Хёнджина раскачивает, как лодку, угодившую в страшный шторм. — Боже, боже, боже, — хрипит он с надрывом, словно в нём сил на одно дыхание, сжимая в дрожащих пальцах ткань разворошённого покрывала. Тугие нити болезненного наслаждения прошивают всё его тело, заставляя терять рассудок. Он закатывает глаза, вздрагивая от каждого прикосновения языка, от каждого хлюпа, от каждого смазанного поцелуя, которым Минхо жмётся к его промежности в желании испить до дна. Его всего выламывает от остроты ощущений — ему кажется, ещё немного, и его разорвёт, размажет по граням реальности, но в этот момент альфа неожиданно отстраняется, прерывая восхитительную ласку. Хёнджин всхлипывает от ощущения пустоты там, где только что его переполняло удовольствием и жаром чужого рта, и он не успевает ничего понять, не соображая, где находится, когда Минхо снова меняет их положение, глухо командуя: — Иди ко мне. На лицо. Смысл этой фразы до Хёнджина никак не доходит. Он цепляется за руку альфы, что надёжно придерживает его талию, не давая потерять равновесие. Его колени трясутся, он заламывает брови, растерянно опуская взгляд на Минхо, который ложится на спину подле его бёдер, и это становится фатальной ошибкой. Стон, что всё это время стоял у него в горле, разрезает тишину комнаты, когда он замечает потёки собственной смазки на чужом лице. Взгляд альфы выжигает намагниченный воздух — вся былая осознанность в нём уступает место яростному вожделению, и с его влажных, раскрасневшихся губ, блестящих от омежьего сока, срывается шумное дыхание. Не дожидаясь реакции, Минхо вновь хватает его под коленями и заставляет со вскриком опуститься себе на лицо. Хёнджин жмурится от острых, вспыхнувших внутри ощущений, когда рот альфы вновь находит его дырочку, принимаясь ласкать ещё ненасытнее, чем прежде. От нового угла проникновения под тяжёлыми веками вспыхивает столп искр. Омега вздрагивает, разъезжаясь коленями, перенося весь свой вес на руки Минхо, что крепко держат его раскрытым, и с запрокинутой головой взвывает от наслаждения. Головка его члена, набухшая от сокрушительного возбуждения, сочится предэякулятом, выглядывая из-под кромки белья, и это заставляет его опустить взгляд на яростно дыбящуюся ширинку альфы. Упирая обе ладони в твёрдую грудь, пока Минхо продолжает разрабатывать его вход языком и губами, Хёнджин сквозь застеливший сознание туман тянется вперёд, хватаясь за ремень его джинсов. От вида его крепких, массивных бёдер, расставленных в стороны будто бы в приглашении, во рту становится сухо. Омега всхлипывает, невольно проезжаясь ягодицами взад-вперёд на чужом идеально высеченном, колючем от щетины лице, слыша одобряющий стон, вибрация которого зарывается под кожу, оседая на дне желудка. Он торопливо расправляется с металлической пряжкой, расстёгивая пуговицу и ширинку и нетерпеливо ныряя ладонью под резинку белья, накрывая чужой колом стоящий член, в основании которого уже начинает образовываться узел. Хёнджина рвёт на части от желания уместить его в себе прямо сейчас. Он подбирается ближе, дребезжа от нетерпения, порываясь как можно скорее собрать губами белёсые капли смазки, провести языком по выступам вен, вобрать в рот крупную головку. Минхо красивый даже здесь — омега с жадностью впитывает вид его налитой плоти, дорожку тонких жёстких волос, после чего наклоняется и робко облизывает контур уздечки, чувствуя, как полость рта забивает солоноватый привкус предсемени. Он несдержанно стонет, закатывая глаза от растёкшегося в теле наслаждения. Минхо под ним напрягается, каменеет, натягиваясь во всех местах; движения его языка внутри Хёнджина становятся бессистемными, хаотичными, он влажно сопит ему в кожу, вздымая грудь от участившегося дыхания, сильнее зарываясь лицом меж его ягодиц. Омега ахает, вздрагивая от того, как неистово Минхо вылизывает его, лаская до выломанных рёбер, и, обхватив его член обеими ладонями, нетерпеливо вбирает его в рот. Набухшая головка упирается в заднюю стенку горла, и он, задыхаясь от усилия, от смеси их тяжёлых запахов, так идеально сплётшихся в один, принимается двигать головой вверх и вниз, ублажая Минхо в ответ, надеясь доставить ему такое же ослепительное удовольствие. Он чувствует, как плотная ткань чужих джинсов жалобно трещит, когда бёдра Минхо напрягаются сильнее и он начинает подбрасывать таз навстречу, с оттяжкой трахая его рот. Хёнджин размякает от этого двойного проникновения. От языка, умело растягивающего стенки его истекающей дырочки, от члена, крепчающего и пульсирующего меж его губ — ему кажется, он не вынесет больше ни минуты этой беспощадной стимуляции. Где-то в разрезе происходящего он обессиленно кончает, изливаясь Минхо на грудь так обильно, что у него темнеет в глазах, пачкая его лонгслив густым, перламутровым семенем, слыша, как шум в ушах нарастает и разрывается хлопком снаряда. Захлёбываясь от недостатка кислорода, от чужого непрекращающегося напора, Хёнджин воет, содрагаясь всем телом, натянутым до хрустального звона. Он больше не видит и не слышит ничего. Реальность вокруг него расходится высокими волнами, идёт рябью, и он уже не разбирает, что является настоящим, а что — выдумкой его спутанного сознания. — Не закрывай глаза, — звучит как сквозь толщу воды чужой повелительный голос. — Я с тобой ещё не закончил. Хёнджин вздрагивает, ловя чужой потемневший взгляд, голода в котором не убавилось ни на йоту. Тот вновь переворачивает его на спину, наваливаясь сверху, смотрит так пристально, будто пытается решить, каким ещё способом его разрушить, и в груди у Хёнджина что-то окончательно рвётся — тонкая нить прежних сомнений, двух недель удушающей обиды и глухого отчаяния. Он послушно вытягивает шею, когда альфа неожиданно мягко цепляет пальцами лямки его бралетта, медленно стаскивая вниз по плечам, а затем наклоняется, чтобы прижаться губами к бутону камелии в ложбинке его груди. После этого Минхо, выпрямившись меж его разведённых ног, стягивает с себя лонгслив, оставаясь перед ним в одних джинсах. Хёнджин опускает глаза, пересчитывая гематомы на его рёбрах, рассматривая желтизну выцветающих синяков, проводя пальцами по испещрённой коже и невольно фокусируя взгляд на крошечной татуировке чуть левее солнечного сплетения. Камелия. Альфа вновь припадает к его губам, в этот раз целуя медленнее, с оттяжкой, лишая остатков дыхания и осознанности. Хёнджин обнимает его за шею, впивается пальцами ему в плечи, вдруг чувствуя, что упадёт, если не ухватиться крепче. Омега внутри него воет от этой близости, от ощущения чужого сердца, гулко колотящегося у него под ладонью, от чувства, что всё наконец на своих местах, что всё наконец как надо. Минхо, не отрываясь от поцелуев, которыми ласково метит сначала его ключицы, потом соски, аккуратно стягивает с него трусики. Хёнджин выдыхает, выгибаясь в попытке прижаться к нему ещё ближе, вдавить его в себя так, чтобы он остался с ним, в нём насовсем. Уголки его глаз жжёт от слёз наслаждения и чувств, от всего невысказанного, от всего распирающего изнутри и лишающего свободы. Альфа заполняет его, входя одним мощным, выверенным толчком, и замирает на несколько мучительно долгих мгновений, позволяя привыкнуть. Хёнджина ломает от этой парализующей нежности, так остро контрастирующей со всем тем разрушительным, что Минхо делал с ним минутами ранее. Ощущение наполненности наводняет его до отказа, и на грани боли, на грани острого, агонизирующего чувства внутри проступает слепящее наслаждение. Нутро Хёнджина судорожно обхватывает горячий член, что начинает медленно двигаться в нём, выбивая сиплые, надсадные стоны. Всё это время альфа не перестаёт целовать его. Даже когда Хёнджин от избытка противоречивых чувств впивается ногтями в его плечи, оставляя глубокие борозды. Даже когда зарывается в волосы у него на затылке, оттягивая с такой силой, что тому приходится сцепить зубы и молча терпеть. Всё это время чужие губы собирают дорожки слёз с его щёк и дрожь с его собственных губ, зацелованных и испитых до хрипа. Минхо выходит из него полностью, а после снова вколачивается до самого основания, но его руки находят ладони Хёнджина, переплетая с ним пальцы, и все эти грани их близости, все эти пугающие контрасты лишают остатков воли. Хёнджина выкручивает за пределы чувственности, когда в их натруженной, выверенной синхронности, пузырь внутри него лопается, и он, задрожав в слепящем экстазе, вновь изливается себе на живот, ни разу не прикоснувшись к собственному члену. Он сжимает альфу в себе, пульсируя и рассыпаясь на его окончательно набухшем узле, рыдая от наслаждения, от боли, от всего сразу, пока тот продолжает по инерции вбиваться в него, трахая с тем непримиримым усердием, с которым дерётся на ринге. И от этого сравнения сознание застилает густым маревом, сквозь которое он, выгнувшись и раскрыв рот в немом стоне, чувствует, как Минхо, совершая финальные толчки, кончает глубоко внутри него. В следующее мгновение в животе разливается чарующее тепло, ощущение которого отнимает у Хёнджина последние силы. Он глухо всхлипывает, чувствуя, как внизу всё спазмирует и вибрирует от напряжения, как стенки его входа сокращаются, зажимая альфу в тиски, а потом сквозь грохот неприкаянного сердца слышит его низкий, ломающийся голос. — Хёнджин, если ты… если ты меня не выпустишь, я тебя повяжу. И его слова вызывают противоположный эффект, потому что Хёнджин скулит и несмотря на бессилие вновь рефлекторно подаётся бёдрами навстречу, насаживаясь на Минхо ещё глубже. — Блять, — хрипит альфа, вынужденный придавить его своим телом и медленно, в страхе причинить боль, выйти из него. Омега заламывает брови, ощущая, как вместе с членом Минхо из него тонкой струёй начинает вытекать его семя, и от этой опустошённости, от этого болезненного чувства внутри его расшатывает окончательно. Он ощущает, как глаза и горло вновь начинает жечь от глупых непрошенных слёз, которые ему не удаётся скрыть, когда Минхо возвращается из отдельно расположенной ванной со стаканом воды и влажным полотенцем. — Я думал, ты не вернёшься, — шепчет Хёнджин, вздрагивая, пока Минхо аккуратно стирает следы их близости с его разгорячённой кожи. Он чувствует, как альфа напрягается от его слов. Видит, как его сосредоточенный взгляд становится отрешённым, нечитаемым, как хмурая складка появляется у него на лбу. — Я боялся, что ты… — Прости, маленький, — вторит ему Минхо, откладывая полотенце и вновь накрывая своим широким, горячим телом, через кожу впитывая заполошный пульс. — Я здесь, я больше не уйду. Его запах обвивает омегу мягким облаком, в котором он наконец может ощутить долгожданный покой. Минхо ещё обязательно всё ему объяснит. А пока — Хёнджин позволяет себе провалиться в глубокий сон.