На линии огня

Утро пришло медленно, сквозь тяжелый, беспокойный сон, в котором Саша несколько раз просыпался и снова проваливался в темноту. Каждый раз, открывая глаза, он смотрел на телефон, лежащий на тумбочке, и каждый раз экран был темным, без единого уведомления. Он не знал, что думать. Вчерашний вечер, машина, снег, руки Миши на его затылке, его дыхание, почти касающееся губ, все это казалось одновременно реальным и невозможным. Саша провел ладонью по лицу и понял, что не уснет больше. Он сел на кровати, и Нева, спавший у его ног, недовольно дернул хвостом, но не открыл глаз. В участок Саша приехал раньше обычного. Снег, выпавший за ночь, уже превратился в мокрую кашу, и под ногами хлюпала грязная вода, смешанная с солью. В коридоре было тихо, только дежурный дремал за стойкой, и где-то на втором этаже кто-то говорил по телефону. Саша прошел в кабинет Миши и остановился у двери. Она была приоткрыта. Миша стоял у окна спиной к двери. На нем была все та же темная куртка, которую Саша видел вчера, и он не обернулся, когда дверь скрипнула. На столе, рядом с папками, стояли два бумажных стаканчика. Один, наполовину пустой, второй, нетронутый, но уже остывший, судя по отсутствию пара. Рядом со стаканчиками лежала закрытая книга, та самая, которую они нашли в доме на Васильевском. Миша смотрел на нее и его пальцы, сжимающие край подоконника, чуть побелели. Саша не мог видеть его лица, но он чувствовал, что-то было не так. Миша стоял слишком неподвижно, слишком напряженно, будто внутри него шла борьба, которую он не мог показать. Неужели он нашел что-то еще. — Ты рано, — сказал Миша, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, почти безразлично, но Саша заметил, как он на мгновение задержал дыхание, прежде чем заговорить. — Ты тоже, — ответил Саша, закрывая за собой дверь. Он подошел к столу, взял нетронутый стаканчик, и, поднеся его к губам, понял, что кофе давно остыл. Миша принес их скорее всего вечером, думая, что они ещё посидят, но по итогу отправил Сашу домой. Может быть, он тоже не спал. Романов сделал глоток, чувствуя, как холодная, сладкая жидкость скользит по горлу, и поставил стаканчик на место. Его взгляд упал на книгу, и он протянул руку, чтобы открыть ее, но Миша резко, как по команде, обернулся и, шагнув к столу, накрыл ее ладонью. — Не сейчас, — сказал он, и в его голосе мелькнула та самая нотка, которую Саша не мог прочитать. Что-то похожее на страх, который он прятал за маской спокойствия. — нам нужно поговорить. Саша убрал руку, и они встретились взглядами. Миша стоял, прижимая ладонь к обложке книги, и Саша видел, как его пальцы дрожат, совсем чуть-чуть, почти незаметно. Он смотрел на Саша так, будто хотел запомнить его лицо, каждую чёрточку, каждую тень под глазами. — Ты о вчерашнем.. — начал Саша, но слова застряли в горле. — Вчера был вчера, — перебил Миша, и Саша услышал в его голосе ту самую нотку, которую он уже научился различать, не холод, а скорее страх. Страх сказать что-то не то, страх сделать шаг и оступиться. — Сегодня у нас работа. Я нашел новые зацепки по «А. К.». Адрес, который дала Вера Павловна, нужно проверить. Саша стоял молча, глядя на его спину, на линию плеч, на то, как Миша сжимает край подоконника, словно ищет опору. Он знал, что Миша не хочет говорить о вчерашнем. Но он также знал, что молчать об этом - равно что делать вид, будто ничего не произошло. — Я не буду делать вид, — сказал Саша, и его голос был тихим, но твердым. — что ничего не было. Миша медленно повернулся. Он смотрел на Саша, и его лицо было спокойным, почти непроницаемым, но только почти. В его глазах была усталость, которую не скрывала никакая маска, и что-то еще, что Саша не мог прочитать. Он подошел к столу, взял книгу и, открыв сейф, убрал ее внутрь, закрывая дверцу с тихим щелчком. Саша заметил, как его рука на мгновение задержалась на ручке сейфа, будто он не хотел отпускать. — Я знаю, — сказал Миша, поворачиваясь к нему, и в его голосе послышалась та самая редкая теплота, которую Саша так ценил. — Я и не собирался делать вид. Просто… не знаю, что говорить. Вчера было вчера. Сегодня у нас есть работа и я хочу, чтобы ты был рядом. Не потому что ты мой сотрудник. А потому что, я не хочу, чтобы ты был где-то отдельно. Он произнес это так, будто слова давались ему с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины, где они хранились много лет, никому не показанные. Саша смотрел на него, и внутри него что-то дрогнуло, теплое, почти невесомое, но настоящее. — Я никуда не уйду, — ответил Саша. Они стояли друг напротив друга, и тишина между ними была не тяжелой, не неловкой, а той, в которой можно дышать. Миша подошел ближе, и его рука, словно сама собой, потянулась к Саше. Он поправил воротник его куртки, жест мягкий, почти интимный, который не требовал слов. Саша перехватил его ладонь, сжал пальцы, и Миша не отнял руки. Но Саша почувствовал, как его пальцы чуть потряхивает, совсем чуть-чуть, будто он держал в руках что-то хрупкое, что могло разбиться в любой момент. — Мне нужно знать, что ты в порядке, — сказал Миша тихо. — Это все, о чем я прошу. — Я в порядке, — ответил Саша, и в его голосе была улыбка. — Я с тобой. Весь день они работали, и этот день был особенным. Не потому что произошло что-то необычное, напротив, все было буднично. Они проверяли адрес, который дала Вера Павловна, но дом оказался пустым. Внутри было чисто, но кто-то явно жил здесь недавно, на столе стояла кружка с остывшим чаем, на полу лежала старая газета. Все выглядело так, будто хозяин ушел в спешке, не успев даже закрыть дверь. Миша нашел записку, оставленную на столе: «Я знал, что вы придете. Но они уже нашли меня. Я сбежал. Если вы читаете это, значит, я еще жив. Ищите меня на старом заводе за городом. Будьте осторожны, они следят за каждым». Они переглянулись, и Саша увидел в глазах Миша ту самую решимость, которая появлялась в такие моменты. Он не боялся. Он был готов идти до конца. Но Саша заметил, как Миша на мгновение прикрыл глаза, будто собираясь с силами, и как его пальцы сжали край стола с такой силой, что костяшки побелели. Это длилось всего секунду, но Саша запомнил это. — Потом, — сказал Миша, пряча записку в карман. — Сегодня мы должны подготовиться. Сначала все проверим, потом поедем. По дороге в участок они молчали, но это молчание было другим, более мягким, почти домашним. Саша смотрел на дорогу, на снег, который все падал, и чувствовал, как его рука, лежащая на коленях, находит руку Миши. Их пальцы переплелись, и никто из них не отнял руки, пока машина не остановилась у участка. Но Саша заметил, как Миша, выходя из машины, на мгновение задержался, глядя в зеркало заднего вида, будто проверял, не следит ли кто за ними. Его лицо было спокойным, но взгляд - напряженным, цепким, как у человека, который ждет удара. И эта неизвестность пугала.

———

Камалия позвонила в вечер вторника, когда Миша уже собирался уходить из участка. Он взял трубку, и ее голос, низкий и чуть хрипловатый, как всегда, резанул по ушам своей безапелляционностью. — Миш, ты сегодня не занят. Мы со Святом в «Старом городе». Ты приедешь, или мне прислать за тобой вытрезвитель? — Камалия, у меня.. — У тебя ничего нет, — перебила она. — Я знаю твой голос. Ты сидишь в своем кабинете и смотришь в одну точку. Собирайся, через час ждем. Она сбросила вызов, не дав ему сказать ни слова. Миша посмотрел на телефон, потом на стол, где лежала закрытая книга, та самая, с именем Саши на последней странице. Хотелось ее сжечь дотла, чтобы не вспоминать больше. Но он не мог ведь оставить все так на самотек. С учетом, что на Сашу уже явно открыли охоту. Он убрал ее в сейф, взял куртку и вышел. «Старый город» встретил его привычным полумраком и запахом старого дерева. Святослав сидел за столиком у окна, невозмутимый, как всегда, с бокалом виски в руке. Рядом с ним, развалившись на диване, сидела Камалия. Она была ярким пятном в этом сумраке, короткое платье цвета переспелой вишни, длинная сигарета в пальцах, взгляд, который видел сквозь стены. Когда она увидела Мишу, ее губы тронула та улыбка, от которой у него внутри всегда становилось тепло и немного тревожно. — Смотрите-ка, — протянула она, не повышая голоса, но перекрывая гул зала. — Майор Московский собственной персоной. А я уж думала, ты сросся с креслом. — Рад тебя видеть, Камалия, — ответил Миша, садясь напротив. — я.. — прости, что не звонил, занят был, — перебила она, приподнимая бровь. — Я знаю. Она погасила сигарету и подалась вперед, опираясь локтями на стол. Святослав молча пододвинул Мише бокал с коньяком. — Ты выглядишь так, будто кто-то поселился у тебя в голове, — сказала Камалия, и в ее голосе исчезла игривость. — И этот кто-то, не просто дело. Рассказывай. Миша молчал. Он смотрел на нее, на Свята, и внутри него боролось желание сказать правду и страх сделать это. Камалия слишком хорошо считывала эмоции других и сейчас это Мише на руку не играло. Хотя что он мог ждать от близкой подруги? — Есть один человек, — начал он и запнулся. — Мой новый сотрудник. Саша. Он.. — Он не просто сотрудник, — закончила за него Камалия. — Я знаю этот взгляд. Ты влюбился, Миш. Как мальчишка. — Я не знаю, — ответил он тихо. — Я просто, боюсь за него. Он может пострадать из-за меня. Из-за того, что мы нашли. Он рассказал им о книге. Об имени Саши, обведенным черным, что говорит и возможном покушении или хуже того, вербовке. О том, что культ знает о них. О том, что он готов оттолкнуть Сашу, чтобы спасти его. Камалия слушала молча, и ее глаза, яркие и цепкие, не отрывались от его лица. — Ты идиот, Миш, — сказала она наконец, и в ее голосе не было злости, вместо нее была усталость. — Ты думаешь, что можешь решать за других. Но если ты оттолкнешь его, ты сделаешь только хуже. Он не простит тебя. И ты не простишь себя. Запомни: быть с кем-то - привилегия. И ты за нее должен держаться. — Я знаю, — ответил Миша, и его голос дрогнул. — Но я не могу позволить ему умереть. Святослав, который все это время молчал, поднял бокал и сказал: — Решим все, со временем. Нормально все будет. Миша посмотрел на них, и на мгновение его маска дала трещину. Он выглядел почти юным, уязвимым. — Я не хочу потерять его, — сказал он тихо. — Тогда не теряй, — ответила Камалия. — Но не уходи от него. Держись рядом. Потому что если ты будешь один, они победят. Она достала из сумочки старую, потертую фотографию и положила ее на стол. Как чувствовала, что ее надо взять. На ней был мужчина в длинном пальто, тот самый «А. К.», которого искали Миша и Саша. Рядом с ним стояла молодая Камалия, в форме академии, с короткой стрижкой и дерзким взглядом. — Я знала его, — сказала она, и ее голос лишился привычной игривости. — Он вел у нас лекции в академии, когда я была на первом курсе. Я думала, он просто преподаватель, но он умел рассказывать такие вещи, которые не были в учебниках. Он говорил о закрытых делах, о символах. О культах. Святослав кивнул: — Я тоже его помню. Мы с Мишей начинали, и я натыкался на его фамилию в архивах. Но он исчез. — Исчез, — подтвердила Камалия. — За неделю до моего выпуска. Мы думали, что он просто уехал. А он.. он оставил вот это. Она положила на стол старый конверт. Миша открыл его и вытащил записку, нацарапанную от руки: «Если я не вернусь, скажите Мише, что я был прав. Если начнет искать правду, она его убьет». Миша узнал этот почерк. Леша. — Откуда это у тебя? — спросил он, и голос его сел. — Леша оставил ее мне за месяц до своей смерти, — ответила Камалия, и в ее глазах мелькнула тень боли. — Сказал, что если с ним что-то случится, я должна буду передать ее тебе. Но я не могла. Я думала, если я не отдам, это останется в прошлом. Что ты не полезешь снова, не начнешь искать и не погибнешь, как он. — А теперь? — А теперь его нашли мертвым, — сказал Святослав. — «А. К.» На том же старом заводе. Те же символы, что и у Смирнова. Миша сжал записку в руке, чувствуя, как внутри поднимается холод. — Они знают о нас, — сказал он хрипло. — Они знают все.

———

Словно гром среди ясного неба, Миша предложил поехать к нему. Это прозвучало просто, почти буднично: «Москва соскучилась. И я чайник недавно починил, у меня есть хороший чай». Саша улыбнулся, понимая, что Миша ищет предлог, чтобы они не расставались. Он кивнул, и поехал к товарищу майору. Даже не смотря на то, что уже был одиннадцатый час. Квартира Миши оказалась именно такой, как Саша представлял, немного хаотичной, с книгами, разбросанными по полкам и стопками на полу, с пледом, небрежно накинутым на старое кресло, с запахом кофе и старой бумаги, который пропитал все вокруг. Но в этом хаосе было уютно. Было по-настоящему. Москва, белая, пушистая кошка с ярко-голубыми глазами, встретила их у двери. Она стала сразу тереться о ноги хозяина, в отличии от Невы. Но в какой-то момент, кошка замерла, почуяв запах другого животного, она остановилась, изучая Сашу с таким выражением, будто бы саша взял кота с собой, на ее территорию. Саша замер в ответ, не зная, что делать. Миша усмехнулся и наклонился к кошке: — Москва, это Саша. Не кусай его, пожалуйста, он свой. Кошка фыркнула, посмотрела на Мишу так, будто он сказал что-то невероятно глупое, и, не спеша, подошла к Саше. Она понюхала его ботинки, потом обошла вокруг, словно проверяя на прочность, и, наконец, села напротив, глядя прямо в глаза. Саша медленно протянул руку, не спеша, давая ей время привыкнуть. Москва снова фыркнула, но потом все-таки потерлась головой о его пальцы и, приняв его существование как факт, развернулась и грациозно ушла на диван, где и устроилась, демонстративно отвернувшись. — Кажется, она тебя приняла, — сказал Миша, и в его голосе звучала та самая улыбка, которую Саша так любил. — Или просто решила, что я не опасен, — ответил Саша, улыбаясь в ответ. — Не обольщайся, — Миша покачал головой, глядя на кошку с той особенной теплотой, которую Саша замечал только в такие моменты. — Она просто делает вид. Если ты ей не понравишься, она будет сидеть на подоконнике и сверлить тебя взглядом, пока ты не уйдешь. — Как ты? — вырвалось у Саша, и он сам удивился своей смелости. Миша замер на мгновение, потом усмехнулся, но в этой усмешке не было обиды. — Наверное, поэтому мы и живем вместе, — сказал он тихо. — Мы с ней слишком похожи. Они пили чай в маленькой кухне, которая была завалена бумагами и кружками. Миша сидел напротив, обхватив ладонями горячую кружку, и смотрел на Саша так, будто видел его впервые. В этом взгляде было что-то новое, что-то, чего Саша не мог назвать, но что чувствовал кожей. Свет от единственной лампы под потолком падал на его лицо, делая тени глубже, а черты — острее. Он выглядел уставшим, но сейчас в его глазах не было привычной настороженности. Только тепло. — Знаешь, — сказал Миша тихо, — я никогда никого не приводил сюда. Никого, кроме тебя. Саша не ответил. Он просто протянул руку и накрыл ладонь Миши, лежащую на столе. Тот не отнял руки, и они сидели молча, чувствуя, как тишина между ними становится все теплее, наполняясь тем, что не требовало слов. Но когда Саша опустил взгляд, он заметил, как пальцы Миши, лежащие под его ладонью, на мгновение сжались в кулак, будто он хотел удержать что-то, что ускользало. Миша перехватил его взгляд и, улыбнувшись, расслабил руку, но Саша заметил, как его глаза на секунду потемнели, словно он думал о чем-то, о чем не мог сказать. — Ты сегодня странный, — тихо сказал Саша, проводя большим пальцем по костяшкам Миши. — Что-то случилось? Миша покачал головой, но слишком быстро, слишком легко, чтобы быть правдой. — Просто устал, — ответил он, и его голос был ровным, но Саша знал этот голос уже достаточно хорошо, чтобы слышать в нем нотку, которую Миша пытался скрыть. — Долгий день. Тревожный. Все нормально. — Ты врешь, — сказал Саша, и это прозвучало не как обвинение, а скорее как констатация факта, мягкая и почти невесомая. Миша поднял на него глаза, и в них мелькнула смесь удивления, страха и благодарности. — Я не хочу врать тебе, — сказал он, и его голос стал тише. — Но я пока не могу сказать тебе всего. Поверь, это не потому, что я не доверяю тебе. Просто.. некоторые вещи нужно сначала пережить самому, а потом уже делить с другим. Саша смотрел на него, чувствуя, как его пальцы сжимают ладонь Миши, и внутри него боролось желание спросить, настаивать, вытащить правду наружу, и понимание, что Миша имеет право на свои секреты. Он выбрал второе. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я подожду. Они пили чай, и тишина между ними была мягкой, почти бархатной. Миша рассказывал о том, как нашел Москву крошечным комочком под дождем, мокрую и дрожащую, как он нес ее домой и думал, что она не выживет, а она выжила и теперь командовала всей квартирой. Саша слушал, чувствуя, как голос Миши, ровный, немного хрипловатый окутывает его, как плед, создавая ощущение защищенности, которого ему так не хватало все эти дни. — А ты? — спросил Миша, ставя пустую кружку на стол. — Как ты оказался в полиции? Я знаю, что твой отец был против. Но почему ты все равно пошел? Саша помедлил, собираясь с мыслями. Он не часто рассказывал эту историю. — Я хотел делать что-то настоящее, — сказал он. — Что-то, что имеет значение. Не просто сидеть в кабинете и перекладывать бумаги. Я видел, как мой отец меняет судьбы людей. Я хотел быть частью этого. Даже если это страшно. — И теперь ты часть этого, — сказал Миша, и в его голосе послышалась та самая редкая теплота. — И ты меняешь. Меняешь меня. Он произнес это так просто, будто говорил о погоде, но Саша услышал в этих словах больше, чем Миша, вероятно, хотел сказать. — Ты сам делаешь тоже самое, — ответил Саша. — и ты не представляешь как для меня это дорого. Миша поднялся, подошел к Саше и, остановившись рядом, положил руку ему на плечо. Саша поднял голову, глядя на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько тепла, что Миша почувствовал, как его дыхание перехватывает. — Иди сюда, — сказал Миша тихо, протягивая руку. Саша поднялся, и они стояли друг напротив друга, и тишина между ними стала глубже, чем когда-либо. Миша медленно провел пальцами по его щеке, по линии челюсти, и Саша закрыл глаза, чувствуя, как прикосновение Миша снимает все напряжение, которое он носил в себе весь день. — Я хочу чтобы таких вечеров было больше, — прошептал Миша, почти неслышно, будто говорил сам с собой. — чтобы ты был рядом.. Саша открыл глаза, и в них была та самая улыбка, теплая , усталая, настоящая. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Запомни это. Миша притянул его к себе, и их губы встретились, медленно, почти благоговейно, как будто они оба боялись спугнуть это чувство, которое росло между ними. Саша положил ладони на грудь Миши, чувствуя, как его сердце бьется быстро и ровно, и на мгновение ему показалось, что Миша держит его так, будто боится, что он исчезнет. Они отстранились, и Миша провел пальцами по его волосам, убирая прядь с лица. — Ты нужен мне, — сказал он, и в его голосе слышалась искренность, которую Саша научился ценить больше всего. — Ты нужен мне, Саша. Не как сотрудник. Как человек, без которого я не знаю, как дышать. — Миша замолчал, все ещё колеблясь. Может он торопиться и зря это говорит, но и молчать нельзя было. — переезжай ко мне. Саша улыбнулся, и в его глазах мелькнули искры, которые Миша так любил. — хорошо, — прошептал он. — надо будет Неву с Москвой познакомить. Они стояли, прижимаясь друг к другу, и за окном падал снег, медленный и тихий, засыпая улицы белым саваном. Москва, свернувшись на диване, приоткрыла один глаз, посмотрела на них, вздохнула с выражением, которое явно говорило: «Ну неужели кого-то себе нашел.» и снова закрыла глаза. Позже, когда они уже почти засыпали на старом, потертом диване, Саша почувствовал, как Миша обнял его со спины, уткнувшись лицом в его плечо. Его дыхание было ровным, теплым, и Саша закрыл глаза, чувствуя, как его тело расслабляется, как сон мягко окутывает его. — Я люблю тебя, — прошептал Миша, и Саша не был уверен, что это не приснилось ему. Голос был таким тихим, почти беззвучным, и в нем слышалась боль, такое отчаяние, что Саша на мгновение замер, не зная, что ответить. Но Миша уже заснул, и Саша просто сжал его руки, лежащие у него на груди, и прошептал в ответ: — Я тоже. Тоже тебя люблю. Он не знал, слышал ли его Миша. Но он знал, что это правда. И что, что бы ни случилось, они будут вместе.

———

Сумерки уже опустились на город, когда Святослав вышел из морга. Он стоял на крыльце, прикрыв глаза, и чувствовал, как холодный ветер обжигает лицо. Смена была тяжелой. Два трупа, один из которых с теми же символами, что он видел на теле Смирнова. Он снял перчатки и убрал их в карман, чувствуя, как усталость давит на плечи. И тут он услышал ее. Сначала низкий, бархатистый рокот двигателя, потом звук открывающегося окна. Он открыл глаза и увидел ее, Камалию. Она сидела за рулем красного мерседеса, с тонированными стеклами и мощным, хищным силуэтом, который выделялся даже в сумерках. Окно было опущено, и она смотрела на него поверх солнечных очков, которые носила даже в такую погоду. Ее губы тронула улыбка - дерзкая, опасная, любимая. — Ты выглядишь как смерть, — сказала она, не повышая голоса. — Садись, я отвезу тебя домой. Или куда-нибудь, где ты не будешь выглядеть как человек, а не жмурик. Святослав молча подошел к машине, открыл дверь и сел на пассажирское сиденье, чувствуя, как кожаный салон обволакивает его теплом и запахом ее духов - дорогих, с нотками табака и сандала. — Ты не голоден? — спросила она, выруливая на дорогу. — Я знаю одно место за городом. Там тихо и никто не достанет. — Ты всегда знаешь такие места, — ответил он, и в его голосе послышалась та редкая теплота, которую она слышала только когда они оставались вдвоем. — Это моя работа, — усмехнулась она, и в ее голосе мелькнула та самая искра, которая делала ее той, кем она была. Она вела машину уверенно, одной рукой, второй, сжимая его ладонь. Он смотрел на нее, и даже через усталость чувствовал, как внутри разливается тепло. — Ты знаешь, что они следят за нами? — спросил он, и его голос был ровным. — Я знаю, — ответила она, и в ее голосе не было страха. — Но это не повод не жить. Они остановились на пустынном берегу замерзшего озера. Снег хрустел под ногами, и воздух был колючим и чистым. Они стояли у воды, глядя на закат, который разливался по горизонту бледным оранжевым светом. Камалия курила, выпуская дым в холодный воздух, и Святослав стоял рядом, молча, просто присутствуя. — Я боюсь, — сказала она, не глядя на него. — Я никогда не боялась, а теперь боюсь. Боюсь, что они доберутся до тебя. Что они сделают с тобой то, что сделали с Лешей. Святослав повернулся к ней и взял ее лицо в ладони, заставляя посмотреть на него. — Я не Леша, — сказал он, и его голос был твердым. — И я не дам им сделать это. Мы справимся. — Откуда ты знаешь? — спросила она, и в ее глазах блеснули слезы, которые она не давала себе пролить уже много лет. — Потому что я люблю тебя, — ответил он, и это прозвучало так просто, так буднично, будто он говорил о погоде. — И я не позволю им забрать тебя. Камалия смотрела на него, и внутри нее что-то дрогнуло, стена, которую она строила годами, на мгновение дала трещину. Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как его руки обнимают ее, как его дыхание касается ее волос. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — Просто я не умею говорить это. — Я знаю, — ответил он, и его голос был мягче, чем она когда-либо слышала. — Я знаю.. Они постояли так еще несколько минут, не говоря ни слова. Ветер стих, и снег, казалось, замер в воздухе, как в старом, застывшем кадре. Камалия чувствовала, как ее пальцы, сжимающие плечи Святослава, начинают дрожать, от холода или от того, что она только что сказала, она не знала. — Нам пора, — сказал Святослав, отстраняясь первым. — Скоро стемнеет, и дорога будет скользкой. — Ты всегда такой ответственный, — усмехнулась она, но в голосе не было насмешки. — Кто-то ведь должен быть. Они пошли обратно к машине, и их дыхание смешивалось с паром, поднимающимся над снегом. Камалия достала ключи, нажала на кнопку, и мерс моргнул фарами, приветствуя их. Она села за руль, Святослав рядом, и в салоне снова запахло ее духами и теплом. — Я знаю, что ты устал, — сказала она, заводя двигатель. — Но я хочу, чтобы ты знал, что я не дам им тронуть тебя. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе послышалась та самая усмешка, которую она слышала только когда он был почти счастлив. — Ты всегда была заступницей. Она улыбнулась, и этот момент длился всего несколько секунд. Свят всегда помогал ей почувствовать себя живой, настоящей. А потом они выехали на трассу, и город впереди уже начал зажигать свои огни. Они ехали молча, слушая тихую музыку, которая лилась из динамиков, что-то старое, джазовое, с хриплым женским вокалом. Камалия курила, приоткрыв окно, и ветер трепал ее волосы. Святослав смотрел на нее, и внутри него разливалось то самое чувство, которое он так долго прятал за маской невозмутимости. Они проезжали через пустынный участок, где фонари были реже, а снег лежал ровным белым полотном. Камалия затушила сигарету и закрыла окно, когда в зеркале заднего вида мелькнули две пары фар, слишком ярких, слишком близких. — Они идут за нами, — сказала она, и ее голос стал жестким. — Не оборачивайся. — Я вижу, — ответил Святослав, и его рука уже лежала на ее колене, сжимая его. — Просто продолжай ехать. Черный джип резко выскочил слева, подрезая их, а вторая машина ударила сзади, заставляя мерс вильнуть на скользкой дороге. Камалия вырулила, и ее лицо было спокойным, почти безразличным, но Святослав видел, как в ее глазах начал гореть страх. — Свят, пристегнись, — сказала она, и он подчинился. Еще один удар и машину повело в сторону, к отбойнику. Камалия успела вывернуть, но джип догнал их, прижимая к барьеру. Святослав видел, как стекло с водительской стороны разлетелось вдребезги, и чья-то рука потянулась к Камалии. — Бежим! — крикнул он, хватая ее за плечо и пригибая вниз. Она вырвалась, и он успел открыть свою дверь, вытаскивая ее за собой. Они бежали по снегу, слыша за спиной звуки открывающихся дверей и крики, которые тонули в ветре. Святослав чувствовал, как его плечо горит огнем - пуля прошла по касательной, оставляя за собой горячую, влажную полосу. — Свят! — крикнула Камалия, увидев кровь на его руке. — Жить буду, — прохрипел он, не сбавляя шага. — В лес, туда! Они нырнули в темноту между деревьями, и снег хрустел под ногами, как стекло. Камалия бежала на адреналине быстро, почти бесшумно, с той грацией, которая делала ее опасной. Она знала этот лес. Она знала, что там есть овраг, укрытие, место, где можно спрятаться. Они упали в сугроб, и тишина вокруг сомкнулась, как вода. Святослав прижал ее к себе, закрывая своим телом, и его дыхание было прерывистым, но он не отпускал ее. — Ты ранен, — прошептала она, и в ее голосе впервые за все время появилась паника. — Просто плечо, — ответил он, и его голос был ровным, хотя внутри все дрожало. — Я справлюсь. Камалия смотрела на него, на его лицо, которое было бледным даже в темноте, на его глаза, которые смотрели на нее так, будто она была единственным, что имело значение. — Я люблю тебя, — сказала она, и ее голос был твердым, почти злым. — Ты должен жить. Понял? — Я знаю, — ответил он, и улыбнулся той улыбкой, которую берег только для нее. — и я тебя. Она достала телефон, ее пальцы дрожали, когда она набирала номер Миши. Через несколько гудков Миша ответил. Его голос был хриплым, сонным. — Миш, — сказала Камалия, и в ее голосе не было привычной игривости. — На нас напали. Свят ранен. Мы в лесу, недалеко от старого озера. Я не знаю, они ушли или ждут. На том конце повисла тишина, потом звук резкого движения, шорох одежды. — Где вы? — спросил Миша, и его голос стал жестким, как сталь. Саша, что спал рядом тоже проснулся, приподнимаясь на локтях. Она продиктовала координаты, и он ответил: — Я приеду. Держитесь. — Они знают, Миша, — сказала она, и её голос дрогнул. — Они знают, что мы ищем их. И они не остановятся. — Я знаю, — ответил Миша, и в его голосе была такая усталость, что Камалия почувствовала её сквозь расстояние. — Я уже знаю. Он положил трубку, и она услышала, как в тишине леса завывает ветер. Она прижалась к Святославу, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его рука сжимает её пальцы. — Если ты помрешь, — сказала она, и это прозвучало как обещание.— Мин сине җир астыннан да чыгарып алам! Он хотел ответить, но вместо этого просто кивнул, закрыла глаза, безмолвно соглашаясь со своей избранницей. Зилант же позволила себе на мгновение быть слабой. Только на мгновение. Потому что нужно за жизнь хвататься даже зубами и вытаскивать их. Нужно дождаться помощи.