Прохиндей Лазанья

Uuu u uu, sladki prah in bele sanje

Uuu u uu, vse bi naredila zanje

Sladki prah in bele sanje

Da zacelijo se rane

В какой момент это произошло, Марко и сам не знает. Возможно, после Евродиско, а может, даже раньше. Они ведь давно подписаны друг на друга, и когда только успели? А когда они познакомились? Как он вообще позволил этому случиться?  Где он вообще? Марко открывает глаза. Ах да, в гримёрке. Откуда-то издалека, с улицы, долетают приглушённые отзвуки голосов и затихающей музыки, в воздухе витает приторно-терпкий запах каких-то алкогольных напитков и сырости, а брезентовые стенки шатра легко покачиваются от ветра. Марко глубоко вдыхает, пытаясь наполнить лёгкие, но вместо этого ощущает лишь сковывающие грудину тиски. Виски пульсируют, а кончики пальцев покалывает. — Ты, я, гримёрка. Полночь. Этот хриплый шёпот прокатывается в голове снова и снова, заставляя только больше предвкушать и одновременно с этим нервничать. Он знает, что сейчас случится. Догадывается. Уже достаточно долго всё к этому шло, но он упорно делал вид, что всё в порядке, что ничего не происходит, а чужие слишком цепкие взгляды — плод его фантазии и принятие желаемого за действительное, не более того. Но вот он здесь, стоит, словно примагниченный, пока тяжёлые ботинки буквально вязнут в земле, и покорно ждёт. Удар сердца. Ещё один. И ещё. Четыре… Пять… Шесть… На семнадцатом счёте шторка шатра распахивается, заставляя Марко вздрогнуть. Губы саднят из-за того, что он их безжалостно искусал, а сердцебиение практически сливается в один монотонный гул — настолько заполошно трудолюбивая мышца трепыхается в груди. — Спасибо, что дождался. Тот же хриплый, чуть сорванный голос запускает по телу волну нестройных мурашек. — Посмотри на меня, Марко. Он сглатывает пересохшую, липкую слюну. — Пожалуйста. Мольба в чужом голосе заставляет низ живота скрутиться в томительном спазме — одновременно режущем и тягучем; таким, что хочется застонать, лишь бы облегчить эти распирающие ощущения. Марко держится. Но всё же покорно поворачивается, упрямо, даже дерзко вскидывая глаза. Мол, вот он я, здесь, и я не боюсь. Какая же это ложь. Стоит собственным глазам столкнуться с чужими, глубокими и пронзительными, как вся спесь слетает, так и не успев налипнуть спасительной бронёй. Марко кажется, что теперь уже не только ботинки, но и всё тело налилось свинцом — как ни старается, он не может сдвинуться с места ни на миллиметр, будто загипнотизированный. Боян, словно змей на охоте, сверлит его хищным взглядом, когда весь мокрый, взъерошенный и возбуждённый медленно движется в сторону Марко. Мокрые волосы рассыпались небрежными локонами, то и дело роняя мелкие капли на грудь, едва прикрытую рубашкой. Та расстёгнута практически до пупка, обнажая грудные мышцы. Ну, она-то хотя бы есть. Вниз, туда, где от брюк осталась только тоненькая набедренная повязка, никак не скрывающая белья, Марко старается не смотреть. А особенно он старается не смотреть, как под этой самой полоской, совершенно не прячась, вполне однозначно топорщится чётко очерченный бугорок. Марко сглатывает и тут же морщится — горло по ощущениям облепили наждачкой по всему периметру, даже вязкой слюны не осталось. Боян подходит ближе. Лицом к лицу, разделяя один воздух на двоих. Марко видит, как глаза напротив — и без того глубокие тёмно-карие, но теперь кажущиеся совершенно чёрными — снова и снова бегают по его губам. Марко непроизвольно облизывает их, и Боян, рвано выдохнув, сокращает последние миллиметры. Не целует — просто прижимается и дышит горячо, прерывисто. Марко кажется, что его сердце вот-вот проломит рёбра изнутри. — Ну наконец-то ты перестал от меня бегать, сладкий, — долетает до ушей более мягкий, бархатистый голос, а губы, ещё секунду назад касавшиеся его собственных, теперь мягко обхватывают низ мочки. — Я… не бегал? — хрипит Марко не своим голосом, а интонация соскакивает в вопрос, потому что сейчас уже ни в чём нельзя быть уверенным. Он едва слышно мычит от этой простой, но действенной ласки, и Боян довольно урчит. — Правда? А кто отпрыгивал от меня как ужаленный, стоило нам оказаться в одном помещении? Кто намеренно общался с кем угодно, кроме меня? — несмотря на слова, которые он говорит, Боян не звучит ни обиженно, ни сердито. Скорее как-то… кокетливо? — Но я же видел, как ты на меня смотришь, Марко. Всё это время. С этими словами Боян припадает к мочке интенсивнее, втягивая её в рот вместе с тоннелем, играется языком, и у Марко подгибаются коленки от столь бесхитростной манипуляции. Ладно, да, он действительно бегал, но только потому, что не понимал, чего от Бояна ожидать. Тот даже не Джокер — настоящий Трикстер: ловко обводит вокруг пальца, оставляя ни с чем, пока сам забирается в дамки. Марко всегда тревожился из-за того, что не мог прочитать или раскусить, и Боян в его системе координат всегда занимал почётное первое место. Харизматичный, лёгкий на подъём и при этом тягучий, завораживающий своими пластичными движениями на сцене. А когда он неожиданно скримил со сцены… Марко сам любит подобное не только исполнять, но и слушать, как это делают другие — настоящий бальзам для ушей. А Боян делает это так… пронзительно, надсадно, что кажется, будто в нём действительно скрывается что-то потаённое, глубокое и ранимое.  Это интриговало, это заставляло следовать за ним мыслями снова и снова. И это привело Марко в ту точку, в которой они оказались. Боян берёт его руку и плавно ведёт вдоль своего тела. Оглаживает пальцами шею, ключицы и спускает раскрытую, податливую ладонь на центр оголённой груди. Туда, где гулко отстукивает его собственное сердце. Волнуется. Матерь божья, да он тоже волнуется! От этого осознания Марко испытывает какое-то совершенно идиотское облегчение. Что не один он взбудоражен происходящим, не у одного него земля уходит из-под ног, чуть ли не мир рушится. Это неожиданно радует и добавляет каплю уверенности. В море тревоги и паники, но всё же уже хоть что-то. — Видишь, что ты со мной делаешь? Разве так можно? — Боян вглядывается в лицо напротив, заламывая брови, и вид его становится до того несчастным, как у брошенного щенка, что у Марко ком подступает к горлу. — Прости… — Тебе не за что извиняться. С этими словами Боян вновь приникает к губам, но на этот раз более настойчиво и осознанно. Проводит языком сначала по нижней, потом по верхней, и в итоге по-хозяйски вторгается в рот, заигрывая с языком Марко. Тот пылко выдыхает и отвечает на поцелуй, окончательно капитулируя.  Приняв это за зелёный свет, Боян смелеет: кладёт обе руки на талию, стискивает жёстко, по-собственнически, и рывком вжимает Марко в себя, больше не оставляя между ними ни сантиметра ненужного пространства. Марко от неожиданности мычит прямо в губы и, дабы удержать равновесие, цепляется за ткань рубашки на чужих боках. Боян хмыкает в поцелуй и, оторвавшись на секунду, чтобы прошептать: — Вот так, сладкий, смелее, — впивается в губы с ещё большим напором, а руками активнее изучает крепкое тело, плавящееся от его действий. Марко кажется, что у Бояна вместе двух рук все восемь, ведь ощущаются они везде: на затылке, на шее, на талии, на заднице… Чёртов паук, оплёл своей паутиной и не выпускает. Марко чувствует себя раненным мотыльком, не в силах выбраться из этого плена. Он крепко зажмуривается и тяжело дышит, пытаясь унять бешеное сердцебиение, опасно приближающееся к статусу тахикардии. Но даже сквозь плотно сжатые веки как наяву видит чужую хитрую ухмылку. Чувствует, как ладони ведут по телу, оглаживая пресс и талию, как пальцы цепляются за пояс шорт. Как пальцы невесомо, как бы невзначай пробегаются по всей длине напряжённого члена, вынуждая податься им навстречу. Ощущает кожей горячее дыхание, которое с небольшим отставанием следует по тому же маршруту, что и руки. Электрический разряд прошивает всё тело от макушки до пят, словно к нему приложили дефибриллятор, чтобы срочно реанимировать.  Жаль, что уже слишком поздно. — Эй, Марко, посмотри на меня, — бархатное мурчание раздаётся откуда-то из области пупка. Пальцы ловко справляются с пуговицей на шортах и цепляют шлёвки. Марко всё чувствует, но не может заставить себя открыть глаза. — Ну же, сладкий, не бойся. Он нарочно зажмуривается лишь сильнее. Ткань шорт скользит вниз по бёдрам, оставляя последний тонкий барьер между ним и жадным, голодным Бояном. Который сегодня точно возьмёт своё. Член от этой мысли предательски дёргается. Будто подаётся навстречу горячему дыханию, которое становится к нему всё ближе и ближе. Неизбежно. — Марко, открой глаза.  Что-то тёплое и мягкое касается паха через бельё. Марко откидывает голову к потолку, выдыхая, и вместе с воздухом с губ срывается первый тихий, хриплый стон. — Д-да-а-ах… Усмешка. — Просыпайся, Марко.       — Ч-что?             — Проснись.                   — Я не…                         — Эй, эй. Просыпайся…

⊹⊹⊹

Марко распахивает глаза, когда чувствует лёгкие толчки на своём плече. Где он вообще? — Ты в порядке? — прорезая плотный туман в голове, до Марко долетает обеспокоенный голос.  Ах да. — Я… — Марко промаргивается, уже более осознанно смотрит вперёд и видит знакомый потолок. — Да? Да. Сбоку слышится шуршание, а затем в кромешной темноте над Марко нависает чёрный силуэт. — Уверен? — голос звучит уже более подозрительно. — А то какой-то момент ты начал дёргаться и что-то бормотать, но никак не просыпался… Марко поворачивает голову на голос и всматривается в темноту в ответ. Ему даже не нужны источники освещения, чтобы увидеть обеспокоенный взгляд и нахмуренный лоб. Всё напряжение, накопившееся в теле, тут же сходит на нет и пеплом осыпается под кровать. Всё в порядке, он не в ловушке и не в паутине — он дома. И от этого разом становится очень легко. Лишнее, абсолютно неуместное, но вполне реальное возбуждение потихоньку стихает, а лёгкие, скованные напряжением и невозможностью сделать нормальный вдох, расправляются. — Порядок, — окончательно осознав себя, уверенно говорит Марко, для надёжности поднимая большой палец вверх, и тепло улыбается. Йере в своём искреннем беспокойстве выглядит до того трогательно, что Марко не удерживается и тихонько хихикает, а сразу после этого — заваливается набок, закидывая на него руку и крепко прижимая к себе. Прикрывает глаза, чувствуя, как веки вновь тяжелеют, и широко улыбается. — Ла-а-адно, — тянет Йере, кряхтя от внезапной атаки. Обеспокоенность на его лице сменяется каким-то гадским лукавством, его брови несколько раз игриво подскакивают, и Марко на всякий случай не ждёт ничего хорошего. И, чёрт возьми, как же хорошо он знает своего парня. — А то я сначала подумал, что тебе кошмар приснился. Но потом ты та-а-ак сладко застонал. Кажется, у Марко алеет не только лицо, но и вообще вся кожа. В попытке спрятать своё состояние он чешет нос о чужую подмышку, протяжно выдыхает и глухо бубнит, срываясь на неловкий хрип ноты. — Да… нет… да, ты прав… Просто кошмар.