Клеймо Падшего

***

Общежитие Сеульского университета искусств гудело, как улей. В комнате 407 на четвертом этаже собрались четыре девушки. На полу валялись пустые упаковки от рамёна, на столе стояли банки с холодным кофе, а в воздухе витал запах клубничного освежителя. — Да говорю тебе, он на меня посмотрел! — Юджин, самая бойкая из подруг, всплеснула руками, чуть не опрокинув чью-то косметичку. — Ким Сокджин с третьего курса. Ты знаешь, сколько девушек за ним бегает? — И сколько? — лениво отозвалась Мина, не отрываясь от экрана телефона. — Весь университет. Он двадцать пять, у него уже своя студия звукозаписи, отец — какой-то директор крупной компании, и он холостой. Абсолютно холостой. — Говорят, он еще и готовит хорошо, — добавила Хэвон и мечтательно вздохнула. Айя сидела на своей кровати, поджав под себя ноги, и рассеянно улыбалась подругам. Её длинные темные волосы были собраны в небрежный пучок, на коленях лежал раскрытый скетчбук с наброском вечернего города. Ей недавно исполнилось двадцать два, но выглядела она моложе — возможно, из-за огромных глаз и легкой, почти детской улыбки. — Айя, ты вообще слушаешь? — Юджин ткнула в неё пальцем. — О чем ты вечно мечтаешь? — О парнях, наверное, — хихикнула Мина. Айя покачала головой и мягко рассмеялась: — Ни о ком конкретном. Просто... иногда мне кажется, что кто-то рядом. Смотрит. Но не страшно, а тепло. Подруги переглянулись и закатили глаза. — Ох уж эти художницы, — фыркнула Юджин. — Вечно у них музы, ангелы и прочая романтика в голове. Она не знала, насколько близка была к истине. Чонгук сидел на подоконнике. В комнате его не видел никто. Никто не замечал, как легкий ветерок колышет занавеску, хотя окно было закрыто. Никто не чувствовал слабого, едва уловимого запаха озона — так пахнет воздух после грозы, или так пахнет Небо. Он сидел, чуть ссутулившись, уперев локти в колени, и просто смотрел на Айю. Его крылья — огромные, белоснежные, сотканные из чистого света и невесомого пуха — были плотно сложены за спиной и укрыты незримостью. Смертные не могли их видеть. Как и его самого. Чонгук наблюдал за ней с самого первого вздоха. Двадцать два года. Для бессмертного существа — ничтожный миг. Но для него этот миг растянулся в целую жизнь, полную тихих радостей и горечи, которую он не имел права чувствовать. Он помнил, как она родилась — крошечный, сморщенный комочек в руках уставшей, но счастливой матери. Чонгук стоял тогда в углу палаты, невидимый для всех, и впервые ощутил странное тепло в груди. Странное, потому что Хранителям не полагалось чувствовать. Они были воинами, щитами, инструментами Воли — не более. Он помнил её первые шаги. Первое слово — это было «мама». Первое падение с велосипеда — Чонгук незаметно ослабил гравитацию, чтобы она лишь слегка ушибла коленку, а не сломала руку. Первую двойку в школе — он стоял за её плечом и едва сдерживал улыбку, глядя, как она сердито надувает губы. Первый поцелуй в пятнадцать — неуклюжий, с мальчиком, который ей совсем не подходил. Чонгук тогда впервые ощутил что-то темное, чего не должен был знать ангел. Ревность. И тогда же впервые испугался самого себя. А потом она выросла. И превратилась в ту, кем стала сейчас. Красивая — не крикливой, броской красотой, а тихой, внутренней. Добрая — не показной добротой, а искренней, когда она могла полночи сидеть с расстроенной подругой, забыв о собственных делах. Она рисовала удивительные картины, пела, когда думала, что никто не слышит, и улыбалась так, что у Чонгука перехватывало дыхание. Он полюбил её. Это было запрещено. Это было невозможно. Это было грехом. Но он полюбил. — Айя, ты в окно смотришь так, будто там что-то есть, — вдруг сказала Хэвон, проследив за взглядом подруги. Айя моргнула и перевела взгляд на подруг. — Нет. Просто показалось. Но на секунду, на самую крошечную долю секунды, ей почудилось, что на подоконнике сидит кто-то... светлый. Огромный. С глазами, в которых плещется небо. Видение исчезло прежде, чем она успела испугаться. Чонгук неслышно выдохнул и растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкое колебание занавески. Спустя час подруги разошлись по своим комнатам. Айя осталась одна. Она подошла к окну и, сама не зная зачем, приложила ладонь к стеклу. Оно было теплым, словно кто-то только что сидел с другой стороны. — Кто ты? — прошептала она в пустоту. Ответа не было. Но где-то за гранью видимого мира Чонгук стоял прямо перед ней, отделенный лишь тонким стеклом и непреодолимой стеной Закона. Его рука лежала напротив её ладони — он почти чувствовал её тепло. Почти. — Та, кого я люблю, — беззвучно ответил он. — Та, кого мне нельзя любить. Огромная, невидимая смертным трещина пробежала по одному из его перьев. Первый знак Падения. Но Чонгук этого еще не знал.

***

Утро дня выпускников выдалось солнечным. Лучи пробивались сквозь неплотно задернутые шторы комнаты 407, рисуя золотые полосы на полу и на разбросанных вещах. Айя стояла перед зеркалом в одном белье и критично разглядывала себя. Сегодня она решилась. Сегодня — особенный день. Последний день в университете, прощание с прежней жизнью, шаг в неизвестность. И она хотела быть смелой. Платье лежало на кровати — черное, облегающее, с глубоким вырезом на спине и разрезом до середины бедра. Она купила его месяц назад и ни разу не надела, каждый раз пугаясь собственной смелости. Но не сегодня. — Ну, была не была, — выдохнула она и скользнула в платье. Ткань легла идеально, подчеркивая каждый изгиб. Айя распустила волосы, и они упали на плечи тяжелой темной волной. Подвела глаза — чуть ярче, чем обычно. Нанесла на губы оттенок вишни. Побрызгала духами — что-то с нотами жасмина и мускуса. Она посмотрела в зеркало и не узнала себя. — Ничего себе, — прошептала она. Её отражение было прекрасно. Не мило, не скромно, а именно прекрасно — той пугающей, будоражащей красотой, которая появляется у женщины, решившейся на что-то важное. Чонгук, как всегда, сидел у окна. Невидимый. Неслышимый. Неощутимый. И он забыл, как дышать. Забыл, что он ангел. Забыл, что ему нельзя. Забыл всё. Он видел, как она собиралась. Видел сомнение в её глазах, когда она доставала платье. Видел, как она кусала губу, решаясь. Видел, как она красилась — движениями неуверенными, но упрямыми. А потом она встала перед зеркалом в полный рост, и Чонгук почувствовал, как что-то в его груди оборвалось и полетело куда-то в пропасть. — Ты прекрасна, — прошептал он одними губами. Знал, что она не услышит. Никогда не услышит. Но на секунду Айя замерла. Ей показалось, что по комнате пронеслось теплое дуновение, почти прикосновение. Она обернулась — никого. — Странно, — пробормотала она и, тряхнув головой, улыбнулась своему отражению. — Ладно. Сегодня будет хороший вечер. Я чувствую. Чонгук улыбнулся ей в ответ. Его улыбка была горькой и нежной одновременно. Он знал — сегодня она встретит его. Того самого Ким Сокджина. Того, кто на третьем курсе. Того, кто холостой, красивый, успешный. Того, кто смертный. Того, кто может быть с ней по-настоящему. И эта мысль разрывала его пополам. Арендованный зал сиял. Золотые шары под потолком, гирлянды, накрытые столы с шампанским и закусками. Выпускники — девушки в платьях, парни в костюмах — смеялись, фотографировались, обнимались. Айя вошла и сразу почувствовала взгляды. Много взглядов. Кто-то присвистнул. Кто-то из однокурсниц ахнул. Она смутилась, щеки залились румянцем, но она не сбежала. Она прошла внутрь, держа спину прямо. — Айя, боже мой, ты выглядишь как модель! — к ней подлетела Юджин. — Я говорила, что это платье — бомба! — Спасибо, — Айя улыбнулась, нервно поправляя волосы. Она не привыкла быть в центре внимания. Привыкла быть в тени. Привыкла, что парни обходят её стороной после первого свидания, словно что-то их отпугивает. Она шутила, что проклята, но в глубине души верила в это. Чонгук стоял в дальнем углу зала, прислонившись плечом к колонне. Он был невидим, но сейчас, в этом сверкающем зале, среди сотен смертных, его сущность ощущалась особенно остро. Слишком много эмоций вокруг. Слишком много жизни. Но он смотрел только на неё. И молча молился, чтобы этот вечер не разбил ей сердце. Снова. Через час, когда шампанское было выпито, а танцы набрали обороты, к Айе подошел он. Ким Сокджин. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем костюме. Красивое лицо с четкими чертами, темные глаза, легкая улыбка — уверенная, но без высокомерия. — Привет, — сказал он просто. Голос у него был приятный, глубокий. — Ты Айя, верно? Она замерла. Сердце пропустило удар. — Д-да, — выдавила она. — А ты... — Сокджин, — он улыбнулся шире. — Я видел твои работы на выставке факультета. Ты очень талантливая. — Спасибо, — она опустила глаза и тут же возненавидела себя за это. Почему она всегда смущается? Почему не может быть такой же уверенной, как другие девушки? — Потанцуешь со мной? — он протянул руку. Айя посмотрела на его ладонь, потом на его лицо, потом снова на ладонь. И кивнула. Музыка сменилась на медленную, тягучую мелодию. Сокджин положил руки ей на талию — уверенно, но бережно. Айя обвила его шею, стараясь не дрожать. Они двигались в такт, и она чувствовала его тепло, его запах — что-то древесное, мужское. — Ты очень красивая сегодня, — тихо сказал он ей на ухо. Айя вспыхнула. — Спасибо... — Нет, правда. Я давно хотел подойти, но ты всегда была такая... не здесь. Витала в облаках. — Я просто... мечтательная, — она улыбнулась. — Мне это нравится. Его руки чуть крепче сжали её талию. Айя почувствовала, как внутри разливается тепло. Неужели? Неужели в этот раз получится? Неужели проклятие, в которое она верила, — просто выдумка? Она осмелилась посмотреть ему в глаза. И он посмотрел в ответ. Серьезно. Без игры. В дальнем конце зала Чонгук наблюдал за ними. Его лицо было каменным. Ни одна эмоция не отражалась на нем. Но внутри... Внутри бушевала буря. Ревность, тоска, боль и — стыд за всё это. Он должен радоваться. Он — Хранитель. Его долг — оберегать её, а не желать. Она счастлива — он должен быть счастлив. Но почему тогда каждое прикосновение Сокджина к её талии отзывалось в Чонгуке острой, режущей болью? Почему её улыбка, адресованная не ему, резала без ножа? Он отвернулся и закрыл глаза. — Просто будь счастлива, — прошептал он в пустоту. — Я справлюсь. Я смогу. Но где-то глубоко, на уровне сущности, еще одно перо в его крыле надломилось и почернело. Когда музыка закончилась, Сокджин не отпустил её сразу. Он наклонился и легко поцеловал её в щеку. — Я позвоню тебе, — сказал он. — Ты не против? — Нет, — выдохнула Айя, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он ушел, а она осталась стоять посреди зала с глупой, счастливой улыбкой. Юджин тут же подлетела: — Ну? Что он сказал? Он тебе нравится? — Очень, — призналась Айя. — Юджин... он такой... идеальный. Подруги защебетали, поздравляя её, но Айя вдруг замолчала. Она посмотрела куда-то в сторону, в темный угол зала, куда не падал свет. Там никого не было. Но ей показалось, что кто-то стоит. Кто-то высокий. Кто-то смотрит на неё с тоской, которая древнее мира. Моргнула — и никого. — Что такое? — спросила Юджин. — Ничего. Просто показалось. Она вернулась к разговору, к шампанскому, к радости вечера. Но где-то на периферии сознания остался холодок. Тень. И странное чувство, что её счастье только что причинило кому-то невыносимую боль. Прошло две недели. Две недели Айя порхала. Две недели ее телефон разрывался от сообщений Сокджина. Цветы, прогулки, разговоры до рассвета. Сегодня должно было случиться их четвертое свидание — ужин в хорошем ресторане, а потом, возможно... она боялась даже думать об этом. Возможно, он ее поцелует по-настоящему. Айя стояла перед зеркалом и крутилась, разглядывая себя. Легкое кремовое платье, волосы уложены мягкими волнами, на губах — нежно-розовый блеск. — Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты не проклята. Всё хорошо. Ты просто дура, которая сама придумала себе проблемы. Она улыбнулась. Взяла сумочку. Сделала шаг к двери. И в этот момент воздух в комнате сгустился. Чонгук больше не мог. Две недели он смотрел, как она смеется с другим. Как берет его за руку. Как поправляет волосы перед встречей. Как шепчет в трубку: «Я тоже по тебе скучала». Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение — нож в его сущность. Он горел. Заживо. День за днем. Ночь за ночью. Он любил ее. Он любил ее так, как не должен был. Так, как запрещено. Так, как не умеют любить смертные — всем своим существом, каждой частицей света, из которого он был соткан. И сегодня он сдался. Будь что будет. Она добрая. Она особенная. Она поймет. Она примет. Она — его Айя. Чонгук закрыл глаза и позволил невидимости раствориться. Сначала Айя почувствовала запах. Озон. Как после грозы. Свежий, резкий, электрический. Потом свет. Мягкий, золотистый, он залил комнату, хотя лампочка под потолком не стала гореть ярче. Свет исходил из ниоткуда. Или откуда-то из-за её спины. Она медленно обернулась. И закричала. В углу ее комнаты стоял человек. Нет. Не человек. Он был огромным — метра два ростом, а может, и больше. За его спиной раскрывались крылья. Не птичьи, нет. Крылья, сотканные из чистого света, перьев, похожих на лезвия жидкого серебра, дрожащих и звенящих в такт неведомой музыке. Его кожа мерцала, словно под ней текло расплавленное золото. Глаза — без зрачков, без белков, сплошная голубизна, бесконечная, как небо в зените. И эти глаза смотрели на неё. С любовью. С обожанием. С голодом, который копился двадцать два года. — Айя, — произнес он, и голос его был как вибрация тысячи струн. — Не бойся. Это я. Я всегда был рядом. Я защищал тебя. Я люблю тебя. Он сделал шаг вперед. Айя отшатнулась. — Кто... кто ты?! — ее голос сорвался на визг. — Чонгук. Твой Хранитель. Я был с тобой с первого вздоха. Я берег тебя от бед. Я... я полюбил тебя, Айя. Ты единственная, кто... — Ты следил за мной?! Страх в ее глазах мгновенно сменился ужасом пополам с отвращением. Она прижалась спиной к стене. Её трясло. Кремовое платье, еще минуту назад такое красивое, теперь казалось ей жалкой тряпкой перед лицом этого... этого... — Двадцать два года? — прошептала она. — Ты... ты был здесь, когда я спала? Когда я переодевалась? Когда я... Чонгук замер. Он не ожидал такого вопроса. Не ожидал, что она увидит это так. — Я... я просто защищал тебя. Я ничего... — Ты чудовище! — закричала она. Глаза наполнились слезами. — Ты извращенец! Двадцать два года! Ты смотрел! Ты всё видел! Ты... ты не имел права! Каждое слово било его, как удар хлыста. Откуда-то сзади посыпались перья — черные, обугленные, они падали на пол и рассыпались пеплом. — Айя, пожалуйста, выслушай... — Не подходи ко мне! — она метнулась в сторону, к двери. — Ты чудовище! Ты монстр! Я думала, что я проклята, а это всё ты! Ты отпугивал их всех! Ты не давал мне жить! Ты... Она не договорила. Рванула дверь. Выбежала в коридор. Вниз по лестнице. Наружу — в спасительную прохладу вечера, подальше от этой твари с горящими глазами. Чонгук стоял в опустевшей комнате, окруженный черным пеплом своих крыльев. Он слышал ее шаги. Слышал, как хлопнула входная дверь. Слышал, как она выбежала на улицу. А потом — визг тормозов. Глухой удар. Тишина. Он оказался на улице мгновенно. Не помнил, как спустился. Не помнил, как вышел. Айя лежала на асфальте. Кремовое платье быстро пропитывалось красным. Глаза были открыты. В них застыл ужас — последнее, что она видела в жизни, была не машина, а его лицо в окне первого этажа. Вокруг уже собиралась толпа. Кто-то кричал. Кто-то звонил в скорую. Но Чонгук знал — ее душа уже покинула тело. Он видел, как она поднимается — легкая, прозрачная, испуганная. Она посмотрела на него — уже без страха, только с недоумением, и растаяла, уносимая туда, куда ему теперь путь заказан. Он упал на колени. — Я не хотел... — прошептал он. — Я просто любил... Небеса разверзлись. Оглушительный хор, слышимый только бессмертным, прорезал ткань реальности. Три фигуры в сияющих одеждах спустились с высоты. Старшие Хранители. Судьи. — Чон Чонгук, — голос среднего звучал как приговор. — Ты раскрыл себя смертной. Ты внушил ей ужас. Ты стал причиной ее гибели. Ты нарушил Закон. Ты предал свое предназначение. — Я люблю ее, — прошептал Чонгук, не поднимая головы. — Я не хотел... — Любовь? — старший Хранитель покачал головой, и в этом жесте не было ни капли сочувствия. — Ангелам не дано любить так. Это грех. Это гордыня. Ты возжелал то, что тебе не принадлежало, и погубил то, что должен был хранить. Двое других шагнули вперед. Их руки легли на плечи Чонгука. Он не сопротивлялся. — За нарушение Закона, за гибель подопечной, за осквернение сана Хранителя — ты изгоняешься. Навсегда. Боль пришла сразу. Крылья — его прекрасные, сияющие крылья — вспыхнули черным пламенем. Не огнем, который греет, а холодом, который выжигает саму суть. Перья осыпались пеплом. Кости ломались, крошились, исчезали. Чонгук кричал — кричал так, что стекла в окнах окрестных домов пошли трещинами. Последнее, что он увидел, прежде чем мир провалился в темноту — собственное отражение в луже крови на асфальте. Из спины у него больше ничего не росло. Только две рваные, кровоточащие раны. А потом он полетел вниз. Ад встретил его тишиной. Это было странно. Чонгук ожидал криков, стонов, запаха серы. Но здесь, в этом слое Преисподней, было тихо и пусто. Серый песок под ногами. Серое небо над головой. Ни пламени, ни котлов, ни вил. Он лежал на земле, не в силах пошевелиться. Спина горела. Кровь — уже не золотая, ангельская, а темная, почти человеческая — сочилась из ран. — Ого. Новенький. Голос был мягким. Удивленным. Почти ласковым. Чонгук с трудом повернул голову. Над ним стоял демон. Он был невысоким, стройным, с серебристыми волосами и глазами-полумесяцами, в которых светилось любопытство. Никаких рогов, никаких копыт. Одет просто — темные брюки, свободная рубашка. На скулах и шее виднелись тонкие золотые линии — руны, знаки принадлежности к иерархии Ада. Но сам он выглядел... обычно. Почти как человек. Почти как ангел. Только темный, сумрачный, но не злой. — Меня зовут Чимин, — сказал демон. Он присел на корточки и склонил голову набок, разглядывая Чонгука, как разглядывают раненую птицу. — Ты ангел? Был ангелом? Что с тобой случилось? Чонгук не ответил. Он смотрел в серое небо и молчал. Слезы текли по его щекам — первые слезы за всё его существование. Они были горячими и солеными. — Эй, — Чимин осторожно коснулся его плеча. — Ты меня слышишь? Ты живой... ну, относительно. Чонгук перевел на него взгляд. Глаза ангела, лишенные теперь божественного сияния, были пустыми и больными. — Она умерла, — прошептал он. — Из-за меня. Она меня испугалась. А я просто... — Любил? — закончил за него Чимин. Его голос стал тише, мягче. Чонгук посмотрел на него с удивлением. — Откуда ты... Чимин вздохнул и сел на песок рядом с ним. — Я видел это. Не у тебя конкретно, но... такое случается. В Раю это называют грехом, а здесь... здесь это просто боль. Он помолчал немного, потом добавил: — Мой друг из третьего круга, Юнги, он тоже здесь из-за любви. Не пугайся. Ад — он не такой, как в ваших книжках. Здесь просто живут те, кто чувствовал слишком сильно. Чонгук молчал. — У тебя крылья вырвали, — заметил Чимин, бросая взгляд на его спину. — Это жестоко. Даже по нашим меркам. — Я заслужил. — Может быть. А может, и нет. — Чимин пожал плечами. — Знаешь, я здесь не главный. Я обычный демон. Не Архидемон, не Князь. Просто... работаю тут. Помогаю новеньким освоиться. Ты первый ангел, которого я вижу, если честно. Обычно вы туда, — он махнул рукой вверх, — а мы здесь. Редко кто падает. Он встал, отряхнул песок с колен и протянул Чонгуку руку. — Идем. Я покажу тебе место, где можно отлежаться. Раны обработаем. Ты пока слабый, без крыльев-то. Смертные тебя могут и не заметить, а вот местные... не все здесь такие добрые, как я. Чонгук посмотрел на его руку. Маленькая, изящная ладонь с золотыми узорами на запястье. Демон. Враг. Порождение тьмы, которую он клялся ненавидеть. Но сейчас это была единственная рука, протянутая ему во всей Вселенной. Он взял ее. Чимин помог ему подняться. Чонгук пошатнулся, и демон подхватил его, не дав упасть. — Ничего, — тихо сказал Чимин. — Ты привыкнешь. Здесь не так уж плохо, если знать места. А любовь... ну, кто из нас не страдал из-за любви? Они пошли по серому песку, оставляя за собой следы — один четкий, демонический, второй неровный, шатающийся. Падшего ангела, у которого больше не было ничего. Кроме, возможно, странного, неожиданного шанса. В лице демона с добрыми глазами. Они шли долго. Серый песок сменился каменистой тропой, потом — узкой дорогой, вымощенной темным камнем. Вокруг вырастали строения — низкие, приземистые, совсем не похожие на адские чертоги из человеческих легенд. Никаких башен из костей, никаких рек из лавы. Просто... город. Странный, сумеречный, но город. Чонгук едва переставлял ноги. С каждым шагом спину пронзала боль — тупая, рваная, отдающая в плечи и затылок. Кровь уже не текла, но раны на месте крыльев всё еще были открыты и саднили. — Почти пришли, — сказал Чимин, поддерживая его под локоть. — Вон там, за поворотом. Они свернули в узкий переулок и остановились перед невысоким зданием. Темный камень, кованая дверь, узкие окна с тусклым желтоватым светом внутри. Ничего зловещего. Скорее, напоминало старый европейский особняк. Чимин толкнул дверь и пропустил Чонгука вперед: — Заходи. Первое, что поразило Чонгука — запах. Он ожидал вони серы, плесени, разложения. Но пахло... деревом. Сухими травами. Чем-то сладковатым, похожим на ваниль и корицу. Второе — чистота. Пол был выметен до блеска. Каменные стены украшены гобеленами с абстрактными узорами. В углу стоял массивный деревянный стол, на нем — аккуратно сложенные книги. У стены — широкая кровать, застеленная темно-бордовым покрывалом без единой складки. В камине тихо потрескивал огонь, отбрасывая на стены мягкие оранжевые блики. Чонгук замер на пороге. — Ты здесь живешь? — спросил он хрипло. — А что, не похоже? — Чимин прикрыл за ним дверь и прошел внутрь, сбрасывая легкую обувь у входа. — Слишком... чисто. Слишком... — Чонгук запнулся, подбирая слова. — Слишком уютно. Для демона. Чимин обернулся и посмотрел на него с легкой улыбкой — не насмешливой, а мягкой, понимающей. — А чего ты ждал? Котлов с кипящей смолой? Ржавых цепей на стенах? — он усмехнулся. — Это не Верхний Ад, Чонгук. Здесь живут те, кто не хочет участвовать в... общей политике. Мы просто существуем. Чонгук прошел внутрь, всё еще оглядываясь. Его босые ноги ступали по теплому деревянному полу. Он заметил на полке маленькие фигурки — резные, из темного камня, изображающие каких-то животных. Заметил засушенные цветы в глиняной вазе. Заметил плед, небрежно брошенный на подлокотник кресла. — Ты не похож на демона, — сказал он вдруг. Чимин повернулся к нему, склонив голову набок. — Нет? — Нет. Ты... — Чонгук встретился с ним взглядом. Глаза у демона были темные, глубокие, с едва заметным золотистым отливом. Но в них не было злобы. Только любопытство и что-то еще — что-то древнее, усталое. — Ты как ангел. Чимин моргнул. А потом улыбнулся — широко, искренне, и на его щеках появились едва заметные ямочки. — Ну, спасибо, — сказал он тихо. — Только никому здесь этого не говори. Испортишь мне репутацию. Он жестом указал на кровать: — Садись. Сними... это, — он неопределенно махнул рукой в сторону рваных остатков одежды Чонгука. — Мне нужно осмотреть твою спину. Чонгук сел на край кровати. Каждое движение отдавалось болью. Он стянул остатки того, что когда-то было белой тканью Хранителя, оставшись лишь в тонких штанах. Ткань прилипла к ранам, и он зашипел, отрывая её. — Подожди, я помогу, — Чимин оказался рядом, его пальцы — прохладные, осторожные — коснулись плеча Чонгука. — Не дергайся. Он аккуратно отделил ткань от запекшейся крови и отбросил её в сторону. Потом обошел кровать и встал за спиной Чонгука. И замер. Молчание затянулось. Чонгук напрягся: — Что там? Настолько плохо? — Нет, — голос Чимина прозвучал странно, чуть глуше обычного. — Просто... Он не договорил. Перед ним была спина Падшего. Две рваные раны вдоль лопаток — жестокие, рваные, со следами небесного огня. Это он ожидал увидеть. Но не ожидал увидеть остальное. Тело Чонгука было... совершенным. Даже сейчас, израненное, измученное падением, оно сохраняло ту божественную пропорцию, которую Создатель вложил в Хранителей. Широкие плечи, переходящие в мощную спину, исчерченную мышцами. Узкая талия. Рельеф, который проступал даже без напряжения — каждая линия, каждый изгиб был точен, как работа великого скульптора. Кожа всё еще хранила слабый, почти угасший золотистый оттенок — остатки ангельской сути. Чимин сглотнул. Он был демоном. Обычным демоном. Он видел многое. Тысячи лет существования, миллионы лиц. Но сейчас он потерял дар речи. — Чимин? — Чонгук обернулся через плечо. — Ты в порядке? — Да! — Чимин ответил слишком быстро. Слишком громко. Откашлялся и отвел взгляд, надеясь, что щеки не выдают его. — Да, просто... думаю, как лучше обработать. Он потянулся за чистой тканью и смочил её в травяном настое, стоявшем на столике. Вернулся к Чонгуку и начал осторожно промокать края ран. — Будет немного жечь, — предупредил он. — Я выдержу. Чимин работал молча. Его пальцы скользили по коже Чонгука — осторожно, почти невесомо. Он старался сосредоточиться на ранах. Правда, старался. Но его предательский взгляд то и дело соскальзывал ниже. На то, как перекатываются мышцы под кожей при каждом движении. На то, как сужается талия. На линию позвоночника, уходящую вниз. Он стиснул зубы и заставил себя смотреть в стену. Соберись. Ты демон, не подросток. — Ты очень осторожный, — вдруг сказал Чонгук. — Что? — Руки. У тебя очень осторожные руки. Я думал, демоны не умеют так. Чимин хмыкнул: — Мы много чего умеем. Просто не всё показываем. Он закончил с ранами, наложил повязку — чистую, пропитанную чем-то прохладным, от чего боль сразу начала утихать. — Готово. Пока не заживет полностью, но хотя бы не воспалится. Чонгук повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза: — Спасибо. — Не за что. — Чимин пожал плечами, отводя взгляд. Он отошел к столу, делая вид, что перебирает какие-то склянки. Ему нужно было чем-то занять руки. И глаза. И мысли. — Ты можешь остаться здесь на ночь, — сказал он, не оборачиваясь. — Или на сколько понадобится. У меня редко бывают гости. — Ты доверяешь мне? Ангелу? — Бывшему ангелу, — поправил Чимин и обернулся с легкой улыбкой. — Мы оба теперь изгнанники своего рода. Так что какая разница? Чонгук ничего не ответил. Он просто смотрел на этого странного демона с серебристыми волосами и добрыми глазами-полумесяцами. На того, кто подобрал его, когда все отвернулись. На того, чей дом пах ванилью и деревом. И впервые за долгое время почувствовал что-то, кроме боли и вины. Что-то, похожее на покой. Ночь в Аду не отличалась от дня. Серое небо не темнело, лишь становилось чуть более густым, словно кто-то приглушал светильник. Но Чимин давно привык и жил по своему внутреннему ритму. Он лежал на узкой кровати в соседней комнате и смотрел в потолок. Сон не шел. Он думал о том, кто сейчас лежит за стеной. О сломанном ангеле с глазами, в которых застыла вечность. О рваных ранах на совершенном теле. О том, как дрогнули его пальцы, когда он касался этой кожи. Чимин перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. — Соберись, — прошептал он сам себе. — Ты обычный демон. Ты просто помогаешь. Ничего больше. Но перед глазами всё равно стояла широкая спина, исчерченная мышцами, и уходящая вниз линия позвоночника. Он тряхнул головой и зажмурился. За стеной было тихо. Чонгук, кажется, наконец уснул. Чимин выдохнул и закрыл глаза. Утром — или тем, что здесь считалось утром — Чонгук проснулся от запаха. Пахло чем-то невероятным. Жареным хлебом, пряными травами, сладким чаем. Запахи сплетались в такой уютный, такой живой аромат, что у него защемило в груди. Так пахло в доме Айи, когда он невидимый сидел у неё на подоконнике, а она готовила себе завтрак перед занятиями. Он сел на кровати. Спина болела уже меньше — повязка Чимина помогла. Одежды не было, и он накинул на плечи бордовое покрывало, в которое кутался ночью. Вышел в основную комнату. Чимин стоял у камина, над которым была приспособлена маленькая жаровня. На ней шипело что-то в глиняной сковороде. Демон ловко переворачивал лепешки деревянной лопаткой и мурлыкал себе под нос какую-то мелодию. Он был одет по-домашнему — свободная рубашка с закатанными рукавами, мягкие штаны, волосы собраны в низкий хвост. — О, проснулся, — Чимин обернулся и улыбнулся. У него на щеке было пятно от муки. — Садись. Завтрак почти готов. Чонгук сел за стол и молча наблюдал. Чимин двигался плавно, привычно. Поставил перед ним тарелку с лепешками, медом и какими-то сушеными фруктами. Налил в глиняную кружку горячий травяной настой. — Ешь, — сказал он. — Это местное. Вкус непривычный, но тебе нужно восстановить силы. Чонгук откусил лепешку. Действительно необычно — пряно, чуть сладко, тесто рассыпалось на языке. Но вкусно. — Ты сам готовишь? — спросил он. — А кто? — Чимин сел напротив и подпер щеку рукой. — Тут ресторанов нет. Только для Высших, но нас туда не зовут. — Ты не похож на демона, — повторил Чонгук вчерашние слова. — Ты уже говорил. — И скажу снова. Чимин усмехнулся и ничего не ответил. Он смотрел, как Чонгук ест, и в его глазах мелькало что-то теплое, почти нежное. После завтрака Чимин протянул Чонгуку сверток с одеждой. — Вот. Это, конечно, не райские одеяния, но лучше, чем ходить замотанным в покрывало. Чонгук развернул ткань. Темные брюки, простая черная рубашка, длинный плащ с глубоким капюшоном. Одежда Жнеца. — Что это? — спросил он. — Твоя новая форма, — Чимин прислонился к косяку двери. — Я утром ходил в Управление. Поговорил кое с кем. Ты теперь здесь, Чонгук. А здесь без работы нельзя. Даже падшим. Особенно падшим. — И что я должен делать? — То, что умеешь. Провожать души. — Чимин пожал плечами. — Только теперь не хранить, а забирать. Ты — Жнец. Ангел Смерти. Точнее, бывший ангел. Но суть та же. Чонгук провел пальцами по темной ткани плаща. Она была прохладной, плотной, пахла чем-то древним. — Я буду забирать жизни? — Нет. Ты будешь забирать тех, кто уже умер. Провожать души туда, куда им положено. Наверх или вниз. Ты же знаешь эту работу. Только теперь ты не защитник, а... проводник. Чонгук поднял на него глаза: — Ты помог мне с этим. — Ну да, — Чимин потер затылок, словно смущаясь. — А что мне оставалось? Ты бы без дела тут зачах. А так хоть какая-то цель. И жалование. И статус. Жнецов здесь уважают. Чонгук встал и начал одеваться. Одежда села идеально. Плащ лег на плечи, капюшон скрыл лицо, оставляя в тени лишь глаза. Чимин замер. Перед ним стоял уже не сломленный Падший. Перед ним стоял Жнец — мрачный, величественный, опасный. И при этом... чертовски притягательный. — Идем, — сказал Чонгук. Голос его стал глубже, увереннее. — Куда? — На улицу. Покажешь мне этот мир. И... — он помедлил, — спасибо. За всё. Чимин улыбнулся уголками губ: — Потом поблагодаришь. Когда отработаешь первую сотню душ. Они вышли из дома. Серый свет Ада упал на каменные улицы. Где-то вдалеке раздавался звон — не колокол, а что-то похожее на гонг. Призывающий на работу. Чимин шел чуть впереди, показывая дорогу. Чонгук следовал за ним — высокий, мрачный, в развевающемся черном плаще. — Тут есть рынок, — рассказывал Чимин, указывая рукой. — Торгуют воспоминаниями, снами, иногда — услугами. Вон там — архив. Если нужно найти информацию о душе. А там, дальше — Врата. Через них ты будешь выходить в мир смертных за душами. — Я смогу возвращаться туда? Наверх? — Только по работе. Ненадолго. И без права вмешиваться. Ты теперь Жнец, Чонгук. Ты видишь смерть — и забираешь. Никаких эмоций. Никаких привязанностей. Это закон. Чонгук сжал зубы, но кивнул. Он понимал. Это его наказание. Вечно видеть смерть, но никогда не иметь права спасать. Вечно быть рядом с людьми, но никогда не иметь права любить. — Я понял, — сказал он. Чимин остановился и повернулся к нему. В его глазах мелькнуло сочувствие. — Если станет тяжело, — сказал он тихо, — возвращайся в мой дом. Я всегда там. Чонгук долго смотрел на него. На демона с серебристыми волосами и добрым сердцем. На того, кто стал единственной опорой в этом сером, безжалостном мире. — Почему ты помогаешь мне? — спросил он. — Ты ведь демон. Я — ангел. Мы враги по определению. Чимин улыбнулся своей странной, мягкой улыбкой: — Может, я плохой демон. И пошел дальше, оставив Чонгука стоять посреди серой улицы в развевающемся плаще Жнеца. А где-то в глубине души Чонгук почувствовал, как впервые после падения в его груди затеплился слабый, почти неощутимый огонек. Надежда. Прошло несколько недель. А может, месяцев — в Аду время текло иначе, и Чонгук давно перестал считать дни. Он привык к работе Жнеца. Привык приходить в мир смертных ровно в тот момент, когда сердце останавливается. Привык видеть, как душа отделяется от тела — легкая, прозрачная, растерянная. Привык протягивать руку и говорить: «Идем. Тебе пора». Некоторые души плакали. Некоторые злились. Некоторые молчали. Но все они в конце концов брали его за руку. Чонгук был хорошим Жнецом. Отстраненным. Холодным. Профессиональным. Но внутри он умирал каждый раз заново. После работы он возвращался в дом Чимина. Демон всегда ждал его — с ужином, с горячим настоем, с тихим: «Тяжелый день?». Они сидели у камина и говорили. О разном. О смертных, о жизни, о прошлом. Чимин рассказывал о своей службе в нижних кругах, о том, как не хотел становиться Архидемоном, как выбрал тихую жизнь обычного демона. Чонгук рассказывал о Рае — скупо, отрывисто, но Чимин слушал, не перебивая. Между ними росло что-то, чему Чонгук боялся дать имя. Слишком свежа была рана. Слишком глубоко сидел страх. Но сегодня всё изменилось. Задание пришло утром. Рутинное. Душа в Мире Воспоминаний — пограничном слое, куда иногда попадают смертные, не принявшие свою смерть. Такое случалось редко. Обычно те, кто умирал внезапно, не успев осознать, что их больше нет. Чонгук надел плащ, проверил косу — тонкий клинок из адской стали, который дал ему Чимин, — и шагнул через Врата. Мир Воспоминаний был соткан из тумана и обрывков. Обрывков улиц, обрывков комнат, обрывков лиц. Здесь всё было зыбким, текучим, как сон. Души бродили между фрагментами своих прошлых жизней, не в силах выбраться. Чонгук шел сквозь туман, ища нужный адрес. Где-то здесь должна была быть душа пожилого мужчины, умершего во сне. Ничего сложного. Но Воспоминания коварны. Они показывают не только то, что нужно, но и то, что больно. Туман перед ним расступился, и Чонгук замер. Комната. Знакомая до дрожи комната с кремовыми обоями и скетчбуком на подоконнике. И она. Айя стояла у окна. Такая же, как в тот вечер. Кремовое платье. Волосы собраны в небрежный пучок. В руках — кисть, которой она что-то рисовала на холсте, стоящем перед ней. Это было не воспоминание. Не душа. Это был слепок, оставленный её сознанием в момент смерти. Эхо. Фантом. Но Чонгук видел её. Он застыл на месте. Коса выпала из рук и исчезла в тумане, но он даже не заметил. Он смотрел на неё и чувствовал, как старая рана открывается заново — с кровью, с болью, с той самой невыносимой любовью, которую он носил в себе двадцать два года. — Айя, — прошептал он. Фантом не обернулся. Она продолжала рисовать — плавные движения кистью, легкий наклон головы. Она улыбалась чему-то своему, тому, что видела только она. Чонгук сделал шаг вперед. Еще один. Он протянул руку. Пальцы коснулись её плеча — и прошли насквозь. Фантом дрогнул, словно рябь на воде. На секунду Айя обернулась. Их глаза встретились. В её взгляде не было ни страха, ни узнавания. Только пустота. Только эхо. И всё равно это была она. — Прости, — выдохнул Чонгук. Голос его сломался. — Прости меня. Я не хотел. Я просто... я любил тебя. Он упал на колени прямо там, в тумане, посреди иллюзорной комнаты. По его щекам текли слезы — первые слезы с того самого дня. Плечи дрожали. Он закрыл лицо руками и зарыдал — глухо, надрывно, как не плакал никогда за всё свое существование. — Я любил тебя, — повторял он сквозь слезы. — Я не должен был. Я знаю. Но я любил. И убил тебя своей любовью. Прости меня. Прости... Фантом Айи медленно таял. Комната растворялась в тумане. Последним исчезло окно, на котором она рисовала. И вместе с ним — слабый, едва уловимый запах клубничного освежителя, тот самый, что был в её общежитии. Чонгук остался один. На коленях. В серой пустоте. Сколько времени прошло, он не знал. Когда он вернулся в Ад, плащ был мокрым от слез, а глаза — красными, опухшими. Он открыл дверь дома Чимина и вошел молча. Чимин сидел в кресле у камина с книгой. Он поднял взгляд, и одного взгляда на Чонгука хватило. Демон отложил книгу, встал и подошел к нему. — Что случилось? Чонгук не ответил. Он стоял посреди комнаты и смотрел в пол. Чимин осторожно коснулся его плеча: — Чонгук. — Я видел её, — голос Падшего был глухим, мертвым. — В Мире Воспоминаний. Её эхо. Айю. Чимин замер. Он знал это имя. Знал историю. Знал всё. — Она даже не узнала меня, — продолжал Чонгук. — Просто... эхо. Но я... я снова почувствовал это. Всю эту боль. Всю эту любовь. Я думал, что она ушла. Я думал, что наказание — это быть здесь. Но нет. Наказание — это помнить. Всегда помнить. Он поднял глаза на Чимина. В них стояла такая мука, что у демона перехватило дыхание. — Я любил её, Чимин. Двадцать два года. Я следил за ней. Я оберегал её. А она... она назвала меня чудовищем. И погибла. Из-за меня. Чимин молчал. Он не знал, что сказать. Все слова казались пустыми. Тогда он просто сделал шаг вперед и обнял Чонгука. Крепко. Молча. Без слов. Чонгук замер. Потом его плечи дрогнули, и он уткнулся лицом в плечо демона. Его руки поднялись и сжали ткань рубашки Чимина так, словно он держался за единственную опору в целом мире. — Ты не чудовище, — тихо сказал Чимин ему в макушку. — Ты просто любил. Это не грех. Это то, что делает нас... нами. — Но я ангел. Я не должен... — Ты был ангелом. Теперь ты здесь. Со мной. — Чимин чуть отстранился и заглянул ему в лицо. Его ладонь легла на щеку Чонгука, стирая слезы. — И ты больше никогда не будешь один. Слышишь? Никогда. Чонгук смотрел на него. На демона с серебристыми волосами и добрыми глазами. На того, кто не отвернулся. На того, кто держал его сейчас, когда он рассыпался на части. — Почему? — прошептал он. — Почему ты так добр ко мне? Чимин улыбнулся — грустно, нежно. — Потому что, кажется, я тоже плохой демон. И в этот момент что-то между ними треснуло. Невидимая стена, которую оба возводили неделями — из страха, из прошлого, из боли. Она рухнула, и в наступившей тишине они просто стояли, прижавшись друг к другу. Ангел, потерявший всё. Демон, который никогда ничего не имел. И впервые за долгое время Чонгук почувствовал, что кто-то держит его не из долга. Не из жалости. А просто потому, что не хочет отпускать.

***

Месяц. Целый месяц в Аду — а по земным меркам, возможно, годы. Чонгук перестал считать. Он стал лучшим Жнецом в своем секторе. Души не задерживались, протоколы не нарушались, отчеты сдавались вовремя. Другие Жнецы — угрюмые, молчаливые существа — уважали его. Некоторые даже побаивались. Высокий, мрачный, с идеальной выправкой Хранителя и холодным взглядом — он внушал трепет. Но внутри что-то менялось. Боль утихала. Не ушла совсем — шрамы на спине всё еще ныли по ночам, а имя Айи всё еще отдавалось эхом где-то глубоко. Но это эхо становилось тише. День за днем. Неделя за неделей. Воспоминания больше не обжигали. Они стали похожи на старые фотографии — выцветшие, чужие, словно из прошлой жизни. Которая, по сути, таковой и была. Чонгук больше не плакал по ночам. Он больше не просыпался с криком, хватаясь за спину в поисках отсутствующих крыльев. Он спал спокойно. И просыпался с мыслью не о том, что потерял, а о том, кто ждет его за стеной. Чимин. Это имя теперь звучало в его голове чаще, чем любое другое. Чонгук ловил себя на том, что возвращается домой быстрее, чем нужно. Что ищет глазами знакомую серебристую макушку в толпе на адском рынке. Что прислушивается к шагам в соседней комнате, когда лежит без сна. Это началось незаметно. С благодарности — простой, искренней, за спасение и кров. Потом превратилось в привычку. Потом — в привязанность. А потом... Потом он поймал себя на том, что смотрит на Чимина иначе. На то, как тот смеется, запрокидывая голову. На то, как поправляет волосы, когда они падают на глаза. На то, как его пальцы перебирают страницы книг — медленно, почти ласково. На то, как он стоит у камина в своей свободной рубашке и напевает что-то себе под нос. На то, как его глаза темнеют до глубокого золота в полумраке. Чонгук смотрел — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Совсем не такое, как к Айе. Та любовь была огнем — жадным, запретным, сжигающим. А это... это было похоже на тихое пламя в камине. На возвращение домой. На покой. Он не сразу понял, что это. А когда понял — испугался. Однажды вечером Чонгук вернулся особенно поздно. Задание было тяжелым — душа ребенка, маленькой девочки, погибшей от болезни. Такие забирать было труднее всего. Он не плакал, но внутри всё сжималось в тугой, холодный узел. Чимин встретил его у порога. Одного взгляда хватило. — Иди сюда, — сказал он просто и раскрыл объятия. Чонгук вошел в них, как в убежище. Уткнулся лицом в изгиб шеи Чимина, вдохнул знакомый запах — ваниль, травы, что-то теплое. Руки демона сомкнулись на его спине — осторожно, чтобы не задеть шрамы. — Тяжелый день, — прошептал Чимин. — Да. — Расскажешь? — Нет. Просто... побудь рядом. Они стояли так долго. Камин потрескивал, за окном сгущалась серая адская ночь. Чонгук чувствовал, как медленно отпускает напряжение. Как холод внутри сменяется теплом. И вдруг он понял. Понял, почему спешит домой. Почему ищет глазами серебристые волосы. Почему сердце бьется быстрее, когда Чимин улыбается. Он поднял голову и посмотрел на Чимина. Долгим, пристальным взглядом. — Что? — Чимин нахмурился. — Что-то не так? — Ты не демон, — сказал Чонгук. Чимин моргнул. Его лицо на секунду застыло. — О чем ты? — Я чувствую это. Твоя сущность. Твоя аура. Она другая. Она... — Чонгук прищурился, вглядываясь в золотистые глаза напротив. — Ты ангел. Молчание затянулось. Потом Чимин выдохнул — длинно, устало. И отвел взгляд. — Уже нет, — сказал он тихо. — Но ты был им. — Да. Давно. Очень давно. Он отошел к камину и встал спиной к Чонгуку, глядя в огонь. Пламя отбрасывало на его лицо теплые блики, но голос звучал холодно. — Меня изгнали по ошибке. Чья-то душа была потеряна, исказили отчеты, повесили на меня. Суд был быстрым. Я даже не успел оправдаться. Меня сбросили сюда — такого же, как ты, без крыльев, с рваными ранами на спине. А потом, через несколько столетий, они разобрались. Нашли настоящего виновного. И сказали, что я могу вернуться. Чонгук слушал, затаив дыхание. — Но ты не вернулся. — Нет, — Чимин повернулся к нему. Его глаза блестели, но он улыбался — своей обычной мягкой улыбкой. — Я прожил здесь несколько сотен лет, Чонгук. Ад стал моим домом. Здесь мои друзья. Моя жизнь. Я не хочу обратно, в их золотые клетки, где нельзя чувствовать, где нельзя ошибаться, где любая эмоция — грех. Я лучше буду обычным демоном здесь, чем святым наверху. Он усмехнулся: — Я мог бы жить в Высших Кругах. Мне предлагали. Но я остался здесь, в этом тихом квартале. Так что да, ты прав. Я ангел, попавший сюда по ошибке. Но теперь это мой выбор. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Восхищение. Нежность. Гордость. — Ты остался здесь, — повторил он. — Да. — И ты помог мне. Просто так. — Не просто так, — Чимин опустил глаза. — Я увидел тебя там, на песке... сломанного, изгнанного, потерявшего всё. И я подумал: никто не должен проходить через это в одиночку. Я прошел — и знаю, каково это. — Ты спас меня. — Ты спас себя сам. Я только помог. Чонгук шагнул к нему. Ближе. Еще ближе. Между ними осталось лишь несколько сантиметров. — Чимин. — М? — Я... — слова застряли в горле. Чонгук сглотнул. — Я чувствую к тебе что-то. Что-то, чего не должен. Снова. Чимин поднял на него глаза. В них не было страха. Только надежда — тихая, робкая, та, которую он прятал все эти недели. — Я тоже, — прошептал он. — Давно. Наверное, с первого дня, когда ты посмотрел на меня своими небесными глазами и сказал, что я не похож на демона. Чонгук протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была прохладной, гладкой. Чимин прикрыл глаза и чуть наклонил голову, прижимаясь к его ладони. — Я боялся, — сказал Чонгук. — Что снова всё разрушу. Что эта любовь тоже будет отравлена. — А сейчас? — Сейчас я просто хочу быть рядом с тобой. Не важно где. В Аду, в Раю, где угодно. Лишь бы ты был. Чимин открыл глаза и посмотрел на него. В золотистых глубинах плясали искры. — Тогда останься, — сказал он. — Не ради меня. А с собой. Со мной. Как хочешь. Просто... останься. Чонгук наклонился и коснулся губами его губ. Это был легкий, почти невесомый поцелуй — первый, пробный, словно вопрос. Чимин ответил сразу, подавшись вперед. Его руки легли на плечи Чонгука, сжали ткань плаща. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. — Я останусь, — прошептал Чонгук. — С тобой. Чимин улыбнулся — широко, счастливо, с теми самыми ямочками на щеках. — Вот и хорошо. Потому что я уже заказал две порции на ужин. Чонгук рассмеялся. Впервые за всё время в Аду — искренне, легко, свободно. Где-то в глубине его израненной души последний осколок прошлого встал на место. И перестал болеть.

***

Это случилось обычным серым днем. Чонгук вернулся с задания раньше обычного. Душа пожилого учителя музыки — тихая, благодарная, почти радостная. Такие провожать было легко. Он даже позволил себе задержаться на рынке, купил у торговца снами маленький пузырек с ароматом земного дождя — Чимин как-то обмолвился, что скучает по запаху мокрой травы. Он шел по улице, предвкушая, как увидит удивленную улыбку демона, как тот будет вертеть пузырек в руках и делать вид, что это пустяк, хотя глаза его выдадут. Но у двери он замер. В доме звучали голоса. Два. Один — Чимина, мягкий, переливчатый. Второй — незнакомый. Низкий, с хрипотцой, явно мужской. Чонгук толкнул дверь и вошел. Чимин сидел на своем обычном месте у камина. А напротив него, в кресле, развалился демон. Он был высоким, выше Чимина, с мощными плечами и сильными руками, покрытыми темными рунами. Черные волосы небрежно спадали на лоб, глаза — цвета расплавленного серебра — смотрели на Чимина с той особой теплотой, которую дарят только старым друзьям. Или кому-то ближе. Он был красив. Опасной, грубой, мужской красотой. И он сидел слишком близко. Чонгук замер в дверях. — О, Чонгук! — Чимин поднялся с улыбкой. — Ты рано. Это Юнги. Мой друг, я тебе о нем рассказывал. Юнги. Тот самый демон из третьего круга. Тот, кто попал в Ад из-за любви. Юнги лениво повернул голову и окинул Чонгука долгим, оценивающим взглядом. С ног до головы. Не торопясь. Словно рассматривал товар. — Так это и есть твой Падший, — протянул он. Голос был вязким, как мед, и таким же сладким. — А ты не преувеличивал. — Юнги, — Чимин предостерегающе поджал губы. — Что? Я сделал комплимент. — Юнги усмехнулся, и его взгляд вернулся к Чимину. Сразу стал мягче. Интимнее. — Ты всегда находишь самых интересных. Чонгук стоял столбом. Плащ всё еще был на нем, капюшон отбрасывал тень на лицо. Но внутри медленно закипало то, чего он не испытывал с тех пор, как смотрел на Айю, танцующую с Сокджином. Только теперь это было в сто раз сильнее. — Я принес тебе подарок, — сказал он глухо, протягивая пузырек Чимину. — Ох! — Чимин взял его, и его глаза загорелись. — Это же запах дождя! Откуда ты... — Потом. Чонгук прошел в комнату и сел на край кровати — напротив Юнги. Скрестил руки на груди. Взгляд его стал жестким, холодным. Юнги это заметил. И улыбнулся уголком губ. — Собственник, да? — спросил он, обращаясь скорее к Чимину, чем к Чонгуку. — Я таких знаю. Хранители все такие. Веками смотрят на смертных, никому не отдают. А потом падают и думают, что могут претендовать на то, что не их. — Юнги, — голос Чимина стал резче. — Прекрати. — Молчу, молчу. Чонгук молчал. Но внутри у него бушевал ураган. Этот демон знал Чимина. Знал его до него. Возможно, знал его веками. Возможно, между ними было что-то — до того, как появился Чонгук. Эта мысль обожгла. — У меня к тебе дело, Чимин, — сказал Юнги, вставая. — Прогуляемся? Чимин бросил быстрый взгляд на Чонгука. Тот сидел неподвижно, но напряжение в его плечах было видно невооруженным глазом. — Я сейчас, — сказал Чимин и коснулся плеча Чонгука мимолетным, успокаивающим движением. — Подожди меня. Они вышли. Дверь закрылась. Чонгук остался один в пустом доме. Его руки сжались в кулаки. Глаза загорелись холодным, белым огнем — остатками той ангельской мощи, что еще дремала в нем. Он чувствовал, как внутри пробуждается что-то темное. Что-то жестокое. Что-то, что он никогда не испытывал в Раю. Ревность. Не та робкая, тихая, которую он чувствовал к смертным. А дикая, животная, пропитанная адским воздухом и его собственной тьмой. На улице Юнги замедлил шаг. Улыбка исчезла с его лица. — Чимин, — сказал он тихо, — ты играешь с огнем. Чимин вздохнул и потер переносицу: — Я знаю. — Нет, не знаешь. Я говорю не о романтике. Я говорю о Главах. При упоминании Глав Чимин напрягся. Высшие демоны. Те, кто правил Адом. Те, кто подчинялся напрямую Князю. — Если они узнают, что ты пустил к себе Падшего и спишь с ним, — продолжил Юнги, — тебя не просто накажут. Тебя сотрут. Ангел и демон — это уже нарушение порядка. Но Падший Жнец, которого ты укрываешь... это политика. Ты понимаешь? — Мы не спим, — тихо сказал Чимин. — Пока. Но я видел, как вы смотрите друг на друга. Это вопрос времени. Чимин промолчал. Юнги остановился и развернул его к себе за плечи: — Я серьезно. Я твой друг. Я помню тебя еще с тех времен, когда ты был белым и пушистым. Ты хороший демон, Чимин, но ты слишком добрый для этого места. И этот твой Чонгук... в нем тоже есть тьма. Ты видишь только сломанного мальчика с небесными глазами, а я вижу Хранителя. Хранители — они другие. Они привязываются намертво. И если он привяжется к тебе... — Что? — То убьет любого, кто на тебя посмотрит. Или тебя самого, если ты посмотришь на другого. — Юнги помолчал. — Я был там, когда ему вырывали крылья. Я чувствовал его сущность. Она не сломалась. Она стала другой. Более темной. Более опасной. И сейчас она крутится вокруг тебя, как черная дыра. Ты этого не видишь? Чимин опустил глаза. Он видел. Конечно, видел. Просто не хотел признавать. — Я разберусь, — сказал он. — Разберись. Пока Главы не разобрались с вами обоими. Юнги хлопнул его по плечу и растворился в сером сумраке. Чимин постоял еще немного и медленно пошел обратно к дому. Когда он вошел, Чонгук стоял у стены. Его плащ валялся на полу, рубашка была расстегнута, обнажая грудь. Он тяжело дышал. Глаза горели — не привычным золотом, а белым, режущим, ангельским огнем. — Чонгук? — Кто он тебе? — голос был низким, с рычащими нотками. — Я же сказал. Друг. — Просто друг? Чимин вздохнул и прикрыл дверь: — Да. Мы знакомы несколько сотен лет. Он был рядом, когда меня изгнали. Помогал, как я помог тебе. Между нами никогда ничего не было. Он не интересуется мужчинами, а я... — он запнулся, — я не интересовался никем до тебя. Чонгук медленно, хищно шагнул к нему. Его рука уперлась в стену рядом с головой Чимина. Он нависал над ним — высокий, мощный, окруженный аурой подавленной ярости. — Не ври мне, — прошептал он. — Он смотрел на тебя. Он знает тебя дольше, чем я. Он был здесь, когда меня не было. А я... я ничего о тебе не знаю. Я видел тебя всего месяц, но если кто-то к тебе прикоснется... Его голос сорвался. В белых глазах мелькнуло что-то черное. То, чего раньше не было. То, что Ад пробудил в его душе. Чимин не отшатнулся. Не испугался. Он поднял руку и положил ладонь на грудь Чонгука — прямо над сердцем. — Тише, — сказал он мягко. — Я здесь. Я никуда не ухожу. — Ты не понимаешь, — Чонгук зажмурился, и его голос дрогнул. — Я терял тех, кого люблю. Я терял Айю. Я не могу потерять и тебя тоже. Если кто-то попытается тебя забрать, я... я уничтожу его. Я чувствую это внутри. Эта тьма. Она говорит мне, что я способен на всё. — Я знаю, — прошептал Чимин. — Я вижу её. Я вижу тебя всего. И я не боюсь. Чонгук открыл глаза. Белый огонь погас, сменившись растерянностью. А потом — болью. — Что со мной происходит? — Ты становишься тем, кто ты есть теперь. Не ангелом. Не демоном. Чем-то между. — Чимин погладил его по щеке. — И это нормально. Просто... давай не будем никого убивать без повода, хорошо? Чонгук выдохнул. Напряжение медленно отпускало. Он прислонился лбом ко лбу Чимина и прикрыл глаза. — Я ревную, — признался он. — Безумно. Я не знал, что способен на такое. — Я заметил. — Прости. — Не извиняйся. Просто в следующий раз, когда захочешь испепелить моего друга взглядом, напомни себе, что я выбрал тебя. Не его. Не кого-то еще. Тебя. Чонгук обхватил его лицо ладонями и всмотрелся в золотистые глаза: — Поклянись. — Что? — Поклянись, что ты мой. Что ты не оставишь меня. Что бы ни случилось. Чимин улыбнулся, и в его улыбке было что-то древнее, что-то, что помнило и Рай, и Падение, и сотни лет одиночества. — Клянусь, — сказал он. — Своей сущностью, какой бы она ни была. Я твой. Чонгук прижал его к себе — крепко, до хруста, уткнувшись лицом в волосы. — Тогда я спокоен, — прошептал он. — Но Юнги пусть больше так не смотрит. — Хорошо. Я ему передам. — Я сам передам. — Нет уж, давай я. Ты передашь — и нам придется искать новый Ад. Чонгук тихо рассмеялся. Тьма внутри улеглась. Но не исчезла совсем — она затаилась где-то глубоко, ожидая своего часа. Потому что падший Хранитель, познавший вкус любви и ревности, был способен на жестокость, которую даже демоны не могли себе представить. И где-то в глубине Преисподней Главы уже начали принюхиваться.

***

Два месяца. Шестьдесят дней по адскому календарю — а по земным меркам, возможно, целая жизнь. Чонгук не помнил, когда был так счастлив. Даже в Раю, даже в лучшие времена своего служения, он не испытывал ничего подобного. Там был долг. Здесь была любовь. Настоящая, живая, осязаемая. Любовь, ради которой хотелось просыпаться каждое утро. Их дом на тихой улочке Нижнего Ада изменился. Теперь в нем стояли два кресла у камина, а не одно. На полке рядом с фигурками Чимина появились книги Чонгука — старые фолианты о смертных душах, которые он находил на рынке. В шкафу висели два плаща Жнеца вместо одного. Чимин больше не спал в соседней комнате. Они засыпали вместе — Чонгук обнимал его со спины, утыкаясь носом в серебристый затылок, и слушал, как дыхание Чимина становится медленным и глубоким. Просыпались тоже вместе. Чимин обычно первым — он был жаворонком даже в Аду. Выскальзывал из объятий, готовил завтрак, и Чонгук просыпался от запаха трав и свежих лепешек. — Ты балуешь меня, — говорил он, появляясь на кухне в расстегнутой рубашке и спутанными после сна волосами. — Ты заслужил, — отвечал Чимин и целовал его в лоб, стоя у жаровни с лопаткой в руке. Днем они расходились по делам. Чонгук — за душами, Чимин — в архив, где работал хранителем записей. Но каждый вечер они возвращались друг к другу. И каждый вечер Чонгук чувствовал, как его сердце замирает при звуке открывающейся двери. Он любил Чимина. Любил его смех. Его мягкие руки. Его манеру напевать себе под нос. Его терпение, его доброту, его тихую силу. Любил то, как Чимин смотрел на него — без страха, без осуждения, только с теплом. И Чимин любил в ответ. Он никогда не говорил громких слов, но каждое его действие кричало о любви громче всяких признаний. То, как он ждал Чонгука допоздна. То, как запоминал его любимый вкус лепешек. То, как проводил пальцами по шрамам на его спине, всё еще надеясь исцелить их своей нежностью. Они были счастливы. И Юнги это видел. За эти два месяца Юнги стал бывать у них чаще. Сначала Чонгук напрягался — старая ревность всё еще дремала внутри, готовая проснуться от любого косого взгляда. Но постепенно он привык. Юнги оказался не таким, каким показался в первый раз. Под маской ленивого, саркастичного демона прятался острый ум, странное чувство юмора и преданность Чимину, граничащая с братской. Они действительно были просто друзьями. Старыми, проверенными веками друзьями. И однажды Юнги пришел, когда Чимина не было дома. Чонгук сидел у камина, читая старый фолиант. Юнги вошел без стука — он всегда так делал, и Чонгук уже перестал вздрагивать. — Чимина нет, — сказал он, не поднимая глаз. — Я знаю. Я к тебе. Чонгук отложил книгу и посмотрел на гостя. Юнги стоял у двери, скрестив руки на груди, и лицо его было серьезным. Никакой привычной усмешки. — Садись, — Чонгук кивнул на кресло напротив. Юнги сел. Помолчал немного, глядя в огонь. Потом заговорил: — Ты знаешь, что я вижу вас уже два месяца. Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Как ты ждешь его у двери. Как он поправляет тебе плащ перед выходом. — Он перевел взгляд на Чонгука. — Это серьезно, да? — Да, — ответил Чонгук просто. — Я так и думал. — Юнги вздохнул и потер переносицу. — Тогда слушай меня внимательно, Падший. То, что у вас есть — это опасно. Не для вас. Для вас — это лучшее, что могло случиться. Но для Глав — это нарушение порядка. Вы двое — сбой в системе. Ангел и ангел, притворяющийся демоном. Падший Хранитель и изгнанный Архивариус. Если они узнают... — Я знаю, — перебил его Чонгук. — Чимин мне говорил. — И тебе всё равно? — Нет. Не всё равно. Но я не откажусь от него. — Чонгук подался вперед, и в его глазах мелькнул тот самый белый огонь, который Юнги видел в первый раз. — Послушай, Юнги. Ты его друг. Ты знаешь его дольше, чем я. Но ты не знаешь меня. Я потерял всё. Мой Рай. Мои крылья. Мою подопечную. У меня не осталось ничего, кроме него. И если кто-то — Главы, демоны, хоть сам Князь Ада — попытается его забрать... Он замолчал, и тишина стала тяжелой, густой. — Что тогда? — тихо спросил Юнги. Чонгук поднял на него глаза. В них больше не было ни страха, ни сомнения. Только ледяная, абсолютная уверенность. — Тогда им будет плохо, — сказал он. — Очень, очень плохо. Я Хранитель, Юнги. Падший, но Хранитель. Мы созданы, чтобы защищать. И я защищу его. Даже если для этого мне придется разорвать весь Ад на куски. Юнги долго смотрел на него. Потом медленно выдохнул. — Знаешь, — сказал он, — когда мы впервые встретились, я подумал, что ты просто сломленный мальчик с красивыми глазами. Ошибся. — И что же ты думаешь теперь? — Теперь я думаю, что ты самое опасное существо в этом круге. — Юнги усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — И, возможно, единственный, кто действительно способен защитить его. — Так ты на нашей стороне? — Я на стороне Чимина. Всегда. — Юнги встал. — Если ты сделаешь его счастливым, я буду на твоей стороне. Если причинишь ему боль — я достану тебя даже из небытия. Чонгук кивнул: — Справедливо. — Но, — Юнги помедлил у двери, — если Главы придут... ты правда готов на всё? Чонгук не ответил. Но его взгляд сказал больше любых слов. Юнги кивнул каким-то своим мыслям и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Когда Чимин вернулся домой, он застал Чонгука всё в том же кресле у камина. Книга лежала на коленях, но он не читал. Смотрел в огонь и о чем-то думал. — Юнги заходил? — спросил Чимин, разуваясь. — Да. — О чем говорили? Чонгук повернул голову и посмотрел на него. На своего демона с серебристыми волосами и усталой улыбкой. На того, кто спас его, когда весь мир отвернулся. На того, ради кого он был готов сжечь дотла и Ад, и Рай, и всё, что между ними. — О тебе, — сказал он. — О том, как сильно я тебя люблю. Чимин замер на полпути к камину. А потом улыбнулся — тепло, с теми самыми ямочками. — Это был, наверное, короткий разговор. — Почему? — Потому что это видно без слов. Чонгук протянул к нему руку, и Чимин подошел, вложил свою ладонь в его. Чонгук притянул его к себе, усадил на колени и обнял, уткнувшись лицом в изгиб шеи. — Я никому тебя не отдам, — прошептал он. — Знаю, — Чимин погладил его по волосам. — Я тоже тебя никому не отдам. Они сидели так долго, и в камине тихо потрескивал огонь. А за стенами их уютного дома, в тенях Нижнего Ада, уже начинали шевелиться те, кому не нравилось, что Падший Ангел и Архивариус-отступник нарушают вековые законы. Но пока — только пока — у них было это. Их счастье. Их любовь. Их дом. И каждый из них был готов убивать, чтобы это сохранить.

***

Это случилось неожиданно. Как и всё важное в их жизни. Чимин вернулся домой поздно — задержали в архиве, какие-то отчеты для Среднего Круга, которые нужно было срочно переписать. Он ожидал, что Чонгук уже спит. Но когда открыл дверь, тот сидел у камина. Не читал, не дремал. Просто смотрел в огонь. — Ты не спишь, — сказал Чимин, сбрасывая обувь. — Ждал тебя. — Прости, задержали. Ты голоден? Чонгук покачал головой. Потом встал и подошел к нему. Близко. Так близко, что Чимин почувствовал исходящее от него тепло — ангельское, несмотря ни на что. — Я хочу показать тебе кое-что, — сказал Чонгук. — Сейчас? — Да. Идем. Он взял Чимина за руку и вывел из дома. Ночь в Аду была такой же серой, как день, но Чимин чувствовал, что в воздухе разлито что-то особенное. Напряжение. Ожидание. Магия, которая бывает только между двумя существами, стоящими на пороге чего-то важного. Они шли молча. Узкими переулками, мимо спящих домов, мимо темных арок. Чимин не спрашивал, куда. Он доверял. Наконец они остановились у старого здания на окраине квартала. Чонгук толкнул дверь, и они вошли внутрь. Это был Храм Воспоминаний. Чимин слышал о таких местах, но никогда не бывал. Огромный зал без стен — только колонны, уходящие в серый туман. Между ними плавали, как мыльные пузыри, сгустки света. В каждом — чье-то воспоминание. Чья-то жизнь. Чей-то миг. — Зачем мы здесь? — тихо спросил Чимин. Чонгук не ответил. Он подвел его к одному из пузырей. Тому, что светился мягким, кремовым светом. — Смотри, — сказал он. Чимин всмотрелся. И увидел её. Айя стояла у окна. Та самая комната в общежитии, кремовые обои, скетчбук на подоконнике. Она рисовала и улыбалась чему-то своему, тому, что видела только она. Чимин замер. Он знал это имя. Знал эту историю. Но никогда не видел её лица. — Это она, — прошептал он. — Да. — Зачем ты показываешь мне это? Чонгук встал позади Чимина и положил руки ему на плечи. Его голос звучал низко, спокойно, но в нем дрожало что-то глубокое. — Потому что я хочу, чтобы ты знал. Она была моей жизнью. Моим грехом. Моим падением. Я любил её так, как ангелы не должны любить. И эта любовь убила её. — Он сделал паузу. — Но теперь есть ты. Чимин повернулся к нему. Их лица оказались совсем близко. — Чонгук... — Я думал, что никогда больше не смогу. Думал, что любовь для меня — это проклятие. Что я приношу только смерть. Но ты... ты показал мне, что это не так. Ты принял меня. Сломанного. Падшего. Тёмного. Ты не испугался. Его ладони скользнули с плеч Чимина на его талию. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Не как её. По-другому. Глубже. Спокойнее. Это не огонь, который сжигает. Это тепло, которое греет. И я хочу быть с тобой. Полностью. Сегодня. Здесь. Чимин смотрел на него во все глаза. В золотистых глубинах плясали искры — отражения плавающих вокруг воспоминаний. — Здесь? — прошептал он. — В Храме Воспоминаний? Прямо перед... — Да. — Чонгук коснулся его щеки. — Я хочу, чтобы она видела. Не из ревности, не из мести. А чтобы она знала: я исцелился. Я снова научился любить. И я счастлив. Чимин прикрыл глаза. По его щеке скатилась одинокая слеза. — Ты невозможный, — выдохнул он. — Знаю. И Чонгук поцеловал его. Это был не первый их поцелуй. Но он был другим — глубже, откровеннее. В нём не было вопроса, только утверждение. Только жажда. Чимин ответил сразу. Его руки взлетели к плечам Чонгука, сжали ткань рубашки. Он привстал на цыпочки, чтобы быть ближе, и Чонгук подхватил его, прижал к себе. Плащи упали на пол первыми. За ними — рубашки. Чонгук опустил Чимина на каменный пол Храма, устланный мягким туманом, который поднимался откуда-то снизу. Вокруг них плавали воспоминания — чужие жизни, чужие радости, чужие потери. И среди них — одно, кремовое, с девушкой, которая рисовала у окна. Но Чонгук больше не смотрел на неё. Он смотрел на Чимина. На его серебристые волосы, разметавшиеся по темному камню. На золотистые глаза, в которых стояли слезы и желание. На тонкую линию ключиц, на золотые руны, бегущие по коже, на приоткрытые губы. — Ты прекрасен, — прошептал Чонгук. — Ты тоже, — ответил Чимин. — Я говорил тебе это? — Нет. — Тогда говорю сейчас. Ты самое прекрасное, что я видел за все свои тысячи лет. Чонгук наклонился и поцеловал его снова. Медленнее. Глубже. Его губы спустились ниже — к шее, к ключицам, к золотым рунам, которые вспыхивали под его прикосновениями. Чимин застонал и выгнулся навстречу. Его пальцы впились в плечи Чонгука, в старые шрамы на спине, и это было не больно — это было правильно. Так, как должно быть. — Тише, — выдохнул Чонгук. — Не спеши. — Я не спешу. Я ждал этого. Тебя. Всегда. Они двигались вместе — медленно, осторожно, узнавая друг друга. Чонгук был нежен. Не так, как мог бы быть жестокий Жнец, которым он стал. А так, как умел когда-то Хранитель, защищавший самую хрупкую душу. Он целовал каждый сантиметр кожи Чимина. Каждую руну. Каждый шрам — у Чимина их было немного, но они были. Следы изгнания. Следы падения. — Мы одинаковые, — прошептал Чонгук. — Да. — Мы оба падшие. Оба изгнанные. Оба нашедшие друг друга. Чимин всхлипнул — не от боли, от переполнявших чувств. Он обхватил лицо Чонгука ладонями и заставил посмотреть ему в глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Слышишь? Люблю. И мне всё равно, кто узнает. Мне всё равно, что скажут Главы, что скажет Рай, что скажет Ад. Ты — мой. Я — твой. — Навсегда? — Навсегда. Чонгук закрыл глаза и вошел в него — медленно, осторожно, давая привыкнуть. Чимин закусил губу, но не отвел взгляда. Они смотрели друг на друга, пока их тела двигались в едином ритме. Вокруг кружились воспоминания. Пузырь с Айей поднялся выше и замер прямо над ними. Кремовый свет упал на сплетенные тела. Но Чонгук этого не видел. Он видел только Чимина. Его приоткрытые губы, его затуманенные глаза, его пальцы, сжимающие плечи. — Мой, — прошептал он. — Мой. — Твой, — отозвался Чимин. — Всегда был. Они достигли пика вместе — беззвучно, только вздохи и дрожь. Чонгук рухнул на Чимина, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Чимин обнял его и гладил по спине, по шрамам, по тому, что осталось от крыльев. Кремовый пузырь над ними дрогнул. Айя на секунду подняла глаза от своего рисунка. Посмотрела куда-то сквозь время и пространство. И улыбнулась — легко, едва заметно, словно говорила: «Я рада. Будь счастлив». А потом растаяла. Они лежали в тишине Храма, укрытые туманом и отголосками чужих жизней. — Ты в порядке? — спросил Чонгук. — Да. — Чимин улыбнулся. — Более чем. — Я не сделал тебе больно? — Нет. Ты был... идеален. Чонгук приподнялся на локте и заглянул ему в глаза: — Я боялся. Что ты исчезнешь. Что это всё — сон. Что я проснусь, а тебя нет. — Я здесь. — Чимин коснулся его щеки. — И я не собираюсь исчезать. — Обещаешь? — Обещаю. А ты? — Я тоже. — Чонгук поцеловал его в лоб. — Я останусь с тобой. Навсегда. В Аду, в Раю, в небытии. Где угодно. — В Аду уютнее. Тут камин и лепешки. Чонгук рассмеялся и уткнулся носом в его волосы. — Ты невозможный. — Знаю. Ты говорил. Они оделись медленно, нехотя, помогая друг другу. Чонгук застегнул рубашку Чимина и поправил воротник. Чимин затянул ремни на его плаще и пригладил растрепанные волосы. — Идем домой? — спросил он. — Идем. У выхода из Храма Чонгук обернулся. Кремового пузыря больше не было. Только пустота и туман. Айя ушла. Окончательно. Но на душе у него было спокойно. Он взял Чимина за руку, и они вышли в серую адскую ночь — вместе.

***

Это был обычный день. Обычный серый адский день, который не предвещал ничего плохого. Чонгук вернулся домой раньше обычного. Он всё подготовил: на столе стояли две глиняные чашки с травяным настоем, в камине потрескивал огонь, а на кровати лежал сверток — подарок. Он нашел его в Мире Снов, куда Жнецам иногда разрешалось заходить. Маленький пузырек, внутри которого переливался жидкий лунный свет. Чимин как-то говорил, что скучает по луне — в Аду её никогда не было видно. Чонгук сидел в кресле и ждал. На его губах играла легкая улыбка. Он представлял, как Чимин войдет, как увидит подарок, как его глаза загорятся тем самым золотистым светом. Может быть, он даже заплачет — Чимин был сентиментальным, хотя и скрывал это. Но дверь распахнулась слишком резко. Чонгук вскочил. На пороге стоял Юнги. Его лицо было белым как мел, дыхание сбитым, глаза — дикими, испуганными. Он никогда не выглядел так. Никогда. — Что? — Чонгук шагнул к нему. — Что случилось? — Главы, — выдохнул Юнги. — Они вызвали его. Час назад. Я пытался предупредить, но меня не пустили. Я бежал сюда так быстро, как мог. Чонгук, они знают. Всё знают. О вас. О нём. О том, что он ангел. Чонгук почувствовал, как внутри всё оборвалось и полетело в пропасть. Подарок выпал из его рук и разбился о каменный пол. Лунный свет выплеснулся и растаял серой дымкой. — Где? — спросил он. Голос стал глухим, мертвым. — В Цитадели. Зал Совета. Чонгук уже не слушал. Он вылетел из дома, не взяв ни плащ, ни косу. Только босые ноги по холодным камням, только безумный стук сердца и одна мысль: успеть. Успеть. Успеть. Цитадель Глав возвышалась над Нижним Адом черной башней без окон. Чонгук никогда не был внутри, но он не раз проходил мимо. Хранители всегда чувствуют такие места — места, где вершатся неправедные суды. Стража попыталась его остановить. Двое демонов с алебардами скрестили оружие перед входом. Чонгук даже не замедлил шаг. Его рука взметнулась, и белое пламя сорвалось с пальцев — то самое, ангельское, которое он так долго подавлял. Демонов отбросило в стороны, впечатало в стены. Они сползли на пол без сознания. Он бежал по коридорам, не разбирая дороги. Лестницы, арки, залы. Где-то впереди уже слышались голоса. Он ворвался в Зал Совета слишком поздно. Зал был огромным. Черные колонны уходили в темноту под потолком. В центре, на возвышении, сидели трое. Главы. Высшие демоны, древние, как сам Ад. Их лица были скрыты капюшонами, но аура власти давила, как каменная плита. А перед ними, в круге света, стоял Чимин. Он был всё в той же свободной рубашке с закатанными рукавами, в которой утром готовил завтрак. Волосы растрепаны, на щеке — кровь. Его уже били. Но он стоял ровно, гордо, и смотрел на Глав без страха. — Ты нарушил закон, — говорил первый Глава. Голос его был как скрежет металла. — Ты, изгнанный ангел, скрыл свою сущность. Ты вступил в связь с Падшим Хранителем. Ты угрожал порядку, который держится тысячелетиями. — Я никому не угрожал, — ответил Чимин. Голос его был спокойным, но Чонгук слышал в нем дрожь. — Я просто жил. — Ты просто жил, — повторил второй Глава с издевкой. — Ты просто жил и любил. Ангелам не дано любить, демон. Ты знал это. Ты знал законы. — Я не демон. И я не ангел. Я просто я. — Вот именно, — третий Глава поднялся. — Ты — никто. И ты заплатишь за это. Чонгук рванулся вперед, но невидимая стена отбросила его назад. Зал был защищен магией. Древней, мощной, непреодолимой. — ЧИМИН! — закричал он. Чимин обернулся. Их глаза встретились. И в этот момент Чонгук увидел в его глазах не страх. А любовь. Бесконечную, спокойную любовь. — Прости, — одними губами сказал Чимин. А потом первый Глава взмахнул рукой. Темный луч ударил Чимина в грудь. Насквозь. Чонгук видел, как он входит — черный, дымящийся, разрывающий плоть и сущность. Видел, как Чимин вздрагивает, как его глаза расширяются, как он начинает падать. — НЕ-Е-Е-ЕТ! Оболочка — то, что осталось от тела Чимина, — рухнула на каменный пол. Легкая, пустая, как сброшенная одежда. Золотые руны на коже погасли и почернели. Тишина. Чонгук прорвал барьер. Как — он не понял. Просто вся его сущность, вся его боль, вся его ярость ударили в магическую стену и разорвали её в клочья. Он подбежал к телу и упал на колени. Взял Чимина на руки. Прижал к груди. — Нет, нет, нет, — шептал он, раскачиваясь. — Пожалуйста. Пожалуйста, не уходи. Чимин. Чимин! Но тело в его руках начало таять. Сначала стало прозрачным, потом — как туман. А потом рассыпалось серой пылью, которая просочилась сквозь пальцы и осела на каменном полу. Чонгук остался стоять на коленях, сжимая в ладонях пустоту. — Это конец, — раздался голос Юнги. Он стоял в дверях зала и смотрел на всё это с лицом, по которому текли слезы. — Я говорил им. Я предупреждал. Но они не слушали. Советники смотрели на Чонгука сверху вниз. Первый Глава отряхнул руки: — Это нарушение, — сказал он. — И Чимин поплатился за это. Урок усвоен. Можешь идти, Жнец. Твое наказание — жить с этим. Чонгук не двигался. Он стоял на коленях, опустив голову. Его плечи дрожали. Слезы капали на серую пыль — всё, что осталось от того, кого он любил. А потом он поднял глаза. Юнги отшатнулся. Он видел многое за свои тысячи лет в Аду. Но такого — никогда. Глаза Чонгука больше не были ангельскими. Они стали черными — абсолютно, непроглядно черными, как сама Бездна. А вокруг тела заклубилась аура такой силы, что задрожали колонны Зала Совета. — Ты, — голос Чонгука прозвучал не как голос. Как гром. Как землетрясение. Как конец всего. Он встал. Медленно. Страшно. Первый Глава попятился: — Стража! Но стражи больше не было. Чонгук двинулся вперед, и его фигура размывалась в воздухе — он был везде и нигде одновременно. Жнец. Падший. Хранитель, потерявший то, что хранил. Советники пытались защищаться. Их магия — древняя, мощная — разбивалась о Чонгука, как волны о скалу. Он шел сквозь заклинания, не замедляясь. Первый советник умер быстро — Чонгук просто прошел сквозь него, и его сущность распалась на атомы. Второй пытался бежать. Чонгук поймал его у двери и разорвал голыми руками. Третий — тот, что убил Чимина, — упал на колени. — Пощади! — взмолился он. — Я выполнял закон! Я не хотел! Пощади! Чонгук остановился над ним. Черные глаза смотрели сверху вниз, и в них не было ничего. Ни жалости. Ни колебаний. Ни души. — Ты уничтожил его, — сказал он. Голос был глухим, безжизненным. — Я... — Ты уничтожил его, — повторил Чонгук. — Ты забрал у меня единственное, ради чего я жил. Ты не заслуживаешь пощады. Он протянул руку и коснулся лба Главы. Тот закричал — страшно, пронзительно, так, как кричат только те, кто умирает окончательной смертью. А потом рассыпался, как и Чимин до него. Только от этого не осталось даже пыли. Тишина. Чонгук стоял посреди Зала Совета, окруженный телами и пеплом. С пальцев капала кровь — черная, демоническая, смешанная с его собственной. Он повернулся к Юнги, который всё еще стоял в дверях. — Ты, — сказал он. — Ты его друг. Ты был с ним, когда меня не было. Ты знаешь, как всё устроено. Юнги медленно кивнул. Его трясло. — Отныне ты — моя правая рука. Мы будем править этим местом. По-другому. Так, как хотел бы он. — Ты... ты теперь Король? — выдохнул Юнги. Чонгук не ответил. Он повернулся и медленно подошел к тому месту, где рассыпалась оболочка Чимина. Опустился на колени. Собрал серую пыль в ладони — ту самую, в которую превратилось его счастье. — А Чимин? — спросил Юнги, подходя ближе. — Он... он мертв окончательно? Чонгук поднял на него глаза. Чернота в них начала отступать, сменяясь болью. Человеческой. Смертной. Разрывающей. — Нет, — сказал он. — Я чувствую его. Где-то там. Далеко. — Он прижал ладони с пылью к груди. — Ему понадобится пять миллиардов веков. Перерождение. Новая сущность. Он вернется. — Пять миллиардов... — Юнги осекся. — Я подожду. Чонгук склонил голову над серой пылью, и слезы снова потекли по его лицу — капали на ладони, смешиваясь с останками любимого. Он был весь в крови. Страшный. Опасный. Новый Король Ада, только что убивший троих Высших. Но сейчас он был просто сломленным существом, потерявшим всё. — Я жду тебя, — прошептал он в серую пыль. — Пусть пройдут века. Пусть пройдут эпохи. Пусть вселенная умрет и родится заново. Я буду ждать. Я никогда не перестану. Слышишь? Никогда. Юнги стоял за его спиной и молча плакал.

***

Прошли века. А может, тысячелетия. В Аду время текло иначе. Новый Король правил твердой рукой. Законы изменились. Больше никто не преследовал за любовь — ни ангелов, ни демонов, ни тех, кто был между. Юнги, Правая Рука, следил за порядком. В Цитадели, когда-то бывшей местом страха, теперь горел теплый свет. Но каждую ночь Король уходил в маленький дом на тихой улочке Нижнего Ада. Там, у камина, стояли два кресла. На полке — маленькие фигурки животных. В шкафу — два плаща Жнеца. И на столе, под стеклянным колпаком, хранилась горсть серой пыли. Король садился перед ней, смотрел в огонь и ждал. Иногда он говорил с ней. Рассказывал о прошедшем дне. О том, как изменился Ад. О том, что Юнги наконец-то нашел себе кого-то — какого-то смертного, представляешь? О том, что лепешки теперь пекут в каждой пекарне, но таких вкусных, как у тебя, нет нигде. И каждую ночь, уходя, он касался стекла губами и шептал: — Я жду. Возвращайся. Пять миллиардов веков — долгий срок. Но когда любишь так, как любил Чонгук, даже вечность кажется мгновением. Пять миллиардов веков. Для смертного — немыслимая вечность. Для вселенной — достаточный срок, чтобы звезды родились, состарились и погасли, чтобы галактики столкнулись и разошлись, чтобы сама ткань реальности истончилась и обновилась. Для Чонгука — каждый прожитый день. Он больше не считал время годами или столетиями. Он считал его вдохами. Каждый вдох — шаг. Каждый выдох — ожидание. Где-то там, за гранью бытия, за миллиардами слоев реальности, за бесчисленными циклами смерти и возрождения, его Чимин медленно собирал себя из ничего. По крупице. По атому. По искре. Чонгук правил Адом. Он стал Королем, которого боялись и уважали. Законы, которые он установил, работали безотказно. Никто больше не преследовал за любовь. Никто не карал за чувства. Ад перестал быть местом наказания — он стал местом, где принимали всех. Падших ангелов, изгнанных демонов, заблудшие души, тех, кто не вписался ни в Рай, ни в Преисподнюю. Юнги, его Правая Рука, старел. Демоны стареют иначе, чем смертные, — медленно, растягиваясь на миллионы лет. Но даже он начал седеть. Его черные волосы стали серебряными — как у того, кого они оба ждали. — Ты всё еще смотришь это? — спросил Юнги однажды, зайдя в личные покои Короля. Чонгук сидел в кресле перед большим кристаллом памяти. В кристалле, зацикленный навечно, проигрывался один и тот же момент. Их первая ночь. Храм Воспоминаний. Туман, окутывающий сплетенные тела. Серебристые волосы, разметавшиеся по темному камню. Золотистые глаза, полные слез и любви. — Это всё, что у меня есть, — ответил Чонгук. Голос его звучал глухо, устало. — Единственное воспоминание, где мы были по-настоящему счастливы. Без страха. Без угроз. Только он и я. Юнги вздохнул и сел в соседнее кресло. Он смотрел на кристалл и молчал. Он видел эту сцену сотни раз. Может, тысячи. Каждый раз, когда заходил, Чонгук смотрел её снова. — Ты мучаешь себя. — Нет. — Чонгук покачал головой. — Это единственное, что держит меня. Если я забуду... если я забуду его прикосновения, его голос, его смех... зачем тогда всё это? Зачем эти миллиарды лет ожидания? Юнги не нашелся, что ответить. Чонгук протянул руку и коснулся кристалла. Изображение дрогнуло. Чимин на экране выгнул спину и беззвучно прошептал слова любви. Те самые, которые Чонгук помнил наизусть. — Я люблю тебя, — прошептал Король Ада, и его голос слился с голосом из воспоминания. — Слышишь? Люблю. И мне всё равно, кто узнает. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. По его щекам текли слезы. За пять миллиардов веков он так и не разучился плакать. — Ну же, — сказал он в пустоту. — Переродись. Пожалуйста. Я жду. Я всегда жду. Кристалл продолжал светиться. В нем Чимин улыбался и тянул руки к своему Падшему ангелу. А настоящий Чимин был где-то далеко. Его душа, разорванная на миллиарды осколков, медленно, невероятно медленно собиралась воедино. И где-то в глубине этого процесса, в самой сердцевине возрождающейся сущности, теплилась искра памяти. Он не знал, кто он. Не знал, кем был. Но каждую ночь ему снился один и тот же сон. Высокий темноволосый ангел с глазами, полными звезд. Крылья, сложенные за спиной. И голос, зовущий его по имени. — Чимин... Юнги вошел без стука. Он всегда входил без стука, но сейчас его шаги были быстрее обычного. В них звучало что-то, чего Чонгук не слышал уже очень, очень давно. Надежда. — Чонгук. Король поднял голову. Юнги стоял перед троном, и его глаза — старые, уставшие, видевшие всё — блестели. Он тяжело дышал, словно бежал через все круги Ада. — Он переродился, — сказал Юнги. Тишина. Долгая, звенящая. — Что? — голос Чонгука сорвался. — Чимин. Я получил сигнал из Отдела Перерождений. Его душа собралась. Полностью. Он жив. Он смертный. Ему двадцать лет. — Юнги перевел дыхание. — Ты слышишь меня? Он вернулся. Чонгук медленно встал с трона. Его руки дрожали. Ноги подкашивались. Король Ада, повелитель миллионов судеб, убийца Высших Демонов, не мог сделать шаг, потому что боялся, что это сон. — Где? — прошептал он. — Наверху. В мире смертных. Южная Корея. Сеул. — Как он выглядит? Юнги протянул ему кристалл памяти: — Посмотри сам. Чонгук взял кристалл и активировал его. Перед ним развернулась картинка — окно в мир смертных, в мир, который он когда-то покинул, потеряв всё. И он увидел его. Кристалл показывал музыкальное шоу. Огромная сцена, залитая светом. Тысячи фанатов, кричащих одно имя. И в центре всего этого — он. Чимин. Чонгук забыл, как дышать. Перерожденный Чимин был прекрасен. Нет — он был совершенен. Создатель, похоже, решил компенсировать ему все страдания прошлой жизни, потому что такого красивого смертного Чонгук не видел никогда. Волосы — светлые, платиновый блонд, длинные, ниспадающие на плечи мягкими волнами. Кожа — фарфоровая, чистая, сияющая даже под безжалостным светом софитов. Глаза — те самые, золотисто-карие, глубокие, с поволокой. Но теперь в них не было древней усталости. Только юность, огонь и доброта. Он танцевал. Боже, как он танцевал. Каждое движение было текучим, гибким, завораживающим. Его тело двигалось в такт музыке, и миллионы глаз были прикованы к нему. — Он айдол, — сказал Юнги. — Кумир миллионов. Самый желанный мужчина в мире. Его группа — самая популярная. А он — её сердце. Чонгук смотрел и не мог оторваться. Клип сменился. Теперь на экране было интервью. Чимин сидел в кресле, одетый в мягкий свитер, и смеялся над какой-то шуткой ведущего. Его смех был тем самым — переливчатым, искренним, с запрокидыванием головы. Тем, который Чонгук помнил наизусть и проигрывал в своей памяти бессчетное количество раз. — Я просто хочу дарить людям счастье, — говорил Чимин в интервью. — Если мой танец или песня могут сделать чей-то день лучше, значит, я живу не зря. Чонгук прикрыл глаза. Это был он. Тот же голос, та же душа, та же бесконечная доброта. Даже после перерождения, даже после ужасной смерти, даже после того, как его сущность была разорвана на куски, он остался собой. — Он не помнит, — сказал Юнги. — Ничего. Ни тебя, ни Ада, ни прошлой жизни. Он обычный смертный с обычной судьбой. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Но это не важно. Важно, что он жив. Кристалл показал еще одну сцену. За кулисами. После концерта. Чимин стоял, прислонившись к стене, и пил воду. Его волосы были влажными от пота, щеки раскраснелись. Рядом с ним стоял парень — высокий, симпатичный, с мягкими чертами лица и преданным взглядом. — Это Сону, — пояснил Юнги. — Его лучший друг. Они вместе с детства. Прошли через всё. Он... Юнги замолчал. — Что? — спросил Чонгук. — Он любит его. Чонгук сжал подлокотники трона. На экране Сону протянул Чимину полотенце. Чимин благодарно улыбнулся и легко, по-дружески обнял его за плечи. Сону ответил на объятие, и на секунду, всего на одну секунду, его лицо отразило то, что он прятал глубоко внутри. Тоску. Обожание. Любовь. — Он знает? — спросил Чонгук. — Нет. Чимин считает его просто другом. Он вообще... — Юнги замялся, — он сейчас один. Несмотря на всю славу, на миллионы поклонниц. Он ни с кем не встречается. Говорит в интервью, что ждет «ту самую». Или «того самого». Он не уточняет. Чонгук снова перевел взгляд на экран. Сону что-то сказал Чимину, и тот рассмеялся. Его смех был легким, искренним, тем самым, от которого у Чонгука когда-то замирало сердце. — Я иду за ним, — сказал Король. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Юнги кивнул. Он не спорил. Он ждал этих слов пять миллиардов веков. — Только... — начал он. — Что? — Будь осторожен. Он смертный. Он не помнит тебя. Если ты появишься перед ним в облике Короля Ада, окруженный тьмой и ужасом, ты убьешь его раньше, чем скажешь «здравствуй». Вспомни Айю. Чонгук вздрогнул. Он помнил. — Я буду осторожен, — сказал он тихо. — Я не повторю ту же ошибку. Я найду способ. Я стану тем, кого он сможет полюбить заново. — Тогда иди. — Юнги отступил в сторону. — Я присмотрю за Адом. Чонгук встал с трона. Снял с себя мантию Короля, черный плащ Жнеца, кольца власти. Остался только в простой темной одежде. Он подошел к стеклянному колпаку, под которым хранилась горсть серой пыли — всё, что осталось от Чимина в прошлой жизни. — Я нашел тебя, — прошептал он. — Теперь я верну тебя. Чего бы это ни стоило. Он коснулся губами стекла и шагнул в портал. В мир смертных. В Сеул. К человеку, который даже не подозревал, что за ним наблюдает сама Тьма. Сеул спал. Огни небоскребов мерцали в темноте, отражаясь в стеклянных поверхностях. В элитном районе, за высоким забором, стоял особняк — современный, минималистичный, окруженный садом. Здесь жил Пак Чимин. Кумир миллионов. Самый желанный мужчина в мире. И самый одинокий. Чонгук спустился с неба бесшумно, как тень. Смертные не видели его — Жнец оставался невидимым для всех, кроме тех, за кем приходил. Он прошел сквозь стены особняка, мимо сигнализации, мимо охраны. Никто не заметил. Никто не мог заметить. Спальня Чимина была просторной, но уютной. Мягкий свет ночника, фотографии на стенах, awards и награды на полках. И большая кровать, на которой, свернувшись калачиком под белым одеялом, спал он. Чонгук замер. Пять миллиардов веков. Пять миллиардов веков он ждал этого момента. Тысячи раз он представлял, как найдет его. Как увидит снова. Тысячи раз проигрывал в голове их встречу. Но сейчас, стоя перед спящим Чимином, он не мог пошевелиться. Чимин был прекрасен. Даже во сне, без макияжа и сценических костюмов, с разметавшимися по подушке длинными светлыми волосами. Его лицо было расслабленным, умиротворенным, губы чуть приоткрыты. Ресницы отбрасывали тени на щеки. Одна рука лежала под подушкой, вторая — на груди, словно он обнимал кого-то во сне. Чонгук опустился на колени у кровати. Его пальцы дрожали, когда он потянулся к его лицу. Он коснулся щеки — легко, едва ощутимо. Кожа была теплой, нежной, живой. — Чимин, — прошептал он. — Мой Чимин. Спящий не проснулся. Только вздохнул чуть глубже и повернул голову, словно прижимаясь к прикосновению. Чонгук смотрел на него долго. Очень долго. Он запоминал каждую черточку, каждую родинку, каждый волосок. Он ждал этого пять миллиардов веков. Он имел право смотреть. А потом он закрыл глаза и коснулся лба Чимина кончиками пальцев. — Спи, — прошептал он. — И увидь меня. --- Чимину снился лес. Густой, окутанный туманом. Деревья стояли черными силуэтами, их ветви переплетались над головой, создавая подобие свода. Ни звука. Только тишина и мягкий, влажный воздух. Он шел босиком по мху, не чувствуя холода. На нем была тонкая белая рубашка, которая едва доходила до середины бедра. Он не знал, куда идет, но ноги несли его сами — вперед, сквозь туман, к чему-то важному. Внезапно деревья расступились. Перед ним стоял дом. Старый, загадочный, с темными окнами и покосившимся крыльцом. Из щелей между ставнями пробивался теплый золотистый свет. Чимин толкнул дверь и вошел. Внутри было тепло. Горел камин — точь-в-точь как тот, что когда-то был в маленьком доме на тихой улочке Нижнего Ада. Но Чимин этого не помнил. Он просто чувствовал, что это место знакомо. Что оно пахнет ванилью, деревом и чем-то родным. — Здравствуй, — раздался голос за спиной. Чимин обернулся, но комната была пуста. А потом сильные руки обняли его сзади. Легли на талию, притянули к широкой груди. Горячее дыхание коснулось уха. — Ты самый прекрасный, — прошептал голос. — Самый красивый. Я ждал тебя так долго. Чимин должен был испугаться. Должен был вырваться, закричать. Но вместо этого он прикрыл глаза и откинул голову назад, на плечо незнакомца. От него пахло озоном, грозой, чем-то электрическим и бесконечно знакомым. — Кто ты? — прошептал он. — Посмотри. Чимин повернулся в кольце рук и увидел его. Высокий, широкоплечий. Одет в темный плащ. Лицо скрыто черной маской. — Сними, — попросил Чимин. Незнакомец помедлил. Потом поднял руки и снял маску. Под ней открылось лицо — бледное, с резкими, почти жестокими чертами. Глаза горели белым огнем. На скулах — тени, на губах — застывшая горечь. Лицо существа, прошедшего через ад. Буквально. — Я страшный, — сказал незнакомец. — Я чудовище. Я убивал. Я разрушал. Я ждал тебя миллиарды лет, и я стал темным, очень темным. Ты должен бояться меня. Чимин посмотрел в эти горящие глаза. И улыбнулся. — Не бывает чудовищ, — сказал он. — Есть только те, кого не любили. Он потянулся вверх, обвил руками шею незнакомца и поцеловал его в губы. Незнакомец замер. На секунду. На одну бесконечную секунду. А потом ответил — жадно, глубоко, словно изголодавшись за миллиарды лет. Их поцелуй был диким. Отчаянным. Чимин не знал этого человека, но его тело знало. Его душа знала. Каждая клетка кричала: «Это он. Тот, кого ты ждал». Незнакомец — Чонгук, Король Ада, Падший Хранитель — подхватил его под бедра и поднял. Прижал спиной к стене. Чимин обхватил его ногами, вцепился в плечи. — Грубее, — прошептал он. — Пожалуйста. Я хочу тебя. — Ты не знаешь, о чем просишь, — голос Чонгука был низким, рычащим. — Знаю. Я хочу. Я чувствую тебя. Я чувствовал тебя всегда. Чонгук сорвал с него рубашку. Белая ткань упала на пол. Чимин остался обнаженным, прижатым к стене старого дома в загадочном лесу — во сне, который был больше, чем просто сон. Чонгук вошел в него резко, грубо, без подготовки. Чимин вскрикнул, но тут же застонал — громко, протяжно. Его пальцы впились в плечи Чонгука, ноги сжались сильнее. — Еще, — выдохнул он. — Пожалуйста. Еще грубее. — Ты невозможный, — прорычал Чонгук. — Знаю. Ты говорил. Чонгук замер на секунду. Эти слова. Тот самый ответ. Их старый диалог, который они вели сотни раз. — Ты помнишь, — прошептал он. — Я не знаю, — простонал Чимин. — Я не понимаю. Просто... не останавливайся. Пожалуйста. И Чонгук не остановился. Он вбивался в податливое тело с силой, которая могла бы сломать смертного. Но Чимин не ломался. Он принимал всё — с восторгом, с желанием, с такой же отчаянной жаждой. Он стонал, кричал, царапал спину Чонгука, оставляя на ней следы, и целовал его — жадно, взахлеб, словно не мог насытиться. — Я люблю тебя, — прошептал Чимин в его губы. — Я не знаю тебя, но я люблю. Я всегда любил. Я ждал тебя. — Я тоже, — голос Чонгука сорвался. — Я ждал тебя пять миллиардов веков. Они достигли пика вместе. Чимин закричал — громко, срывая голос. Чонгук уткнулся лицом в его шею и зарычал. Мир вокруг них вспыхнул белым, а потом провалился в темноту. Чимин проснулся. Он лежал в своей постели. Одеяло сбито, простыни влажные. Сердце колотилось как бешеное. Дыхание перехватывало. — Ничего себе сон, — прошептал он и провел рукой по лицу. Тело всё еще горело. Отголоски того, что случилось во сне, пульсировали внизу живота. Он чувствовал себя так, словно всё было по-настоящему. Словно эти руки действительно касались его. Словно эти губы действительно целовали. Он сел на кровати и огляделся. Комната была пуста. Только ночник горел, отбрасывая мягкие тени. — Приснится же такое, — пробормотал он и встал. Ноги слегка подкашивались. Он направился в ванную, на ходу стягивая пропитанную потом футболку. Бросил её на пол и вошел в душевую. Включил воду — горячую, почти обжигающую. Струи потекли по плечам, по спине, по бедрам. Чимин закрыл глаза и подставил лицо воде. Но перед глазами всё еще стоял он. Черный плащ. Белые глаза. Жесткое, страшное и одновременно прекрасное лицо. — Кто ты? — прошептал Чимин. Чонгук стоял в углу ванной комнаты. Невидимый. Неощутимый. Никто не мог его видеть — ни охрана, ни камеры, ни даже сам Чимин. Жнец оставался тенью, пока не наступал час. И он смотрел. Смотрел, как вода стекает по этому совершенному телу. По светлым длинным волосам, прилипшим к спине. По изгибу талии. По сильным, тренированным бедрам. Чимин стоял под душем, не подозревая, что за ним наблюдают. Его тело было прекрасным — гибким, подтянутым, сияющим. Создатель действительно постарался, создавая его заново. Чонгук смотрел и чувствовал, как внутри борются два желания. Одно — остаться в тени, дать ему прожить свою смертную жизнь, не вмешиваться. Второе — подойти, обнять, прижать к себе и никогда больше не отпускать. Он выбрал ждать. Он ждал пять миллиардов веков. Он подождет еще немного. Чимин выключил воду, потянулся за полотенцем и вдруг замер. Ему показалось, что в углу ванной кто-то стоит. Он обернулся. Никого. — Странно, — пробормотал он и начал вытираться. — Этот сон... он был такой реальный. Чонгук улыбнулся в темноте. И растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах озона и грозы.

***

Прошла неделя. Чимин не мог выбросить сон из головы. Он просыпался каждое утро с ощущением, что его касались. Что его целовали. Что где-то рядом, на границе реальности и вымысла, стоит тот самый незнакомец в черном плаще и смотрит на него своими белыми, горящими глазами. «Я ждал тебя пять миллиардов веков». Эти слова звучали в голове снова и снова. Они не имели смысла, но отзывались где-то глубоко, в самой сердцевине души, словно были правдой. Самой важной правдой, которую Чимин когда-либо знал и забыл. — Кто ты? — шептал он в пустоту перед сном. — Почему я чувствую тебя? Ответа не было. Но каждую ночь перед сном он чувствовал легкое, едва уловимое прикосновение к щеке. Словно кто-то целовал его на прощание. Через неделю он написал песню. Она родилась из тумана, из обрывков сна, из того самого леса и старого дома. Строчки ложились на бумагу сами собой, музыка звучала в голове, и Чимин работал без остановки, почти не спал, почти не ел. Песня называлась «Like Crazy». А потом начались съемки клипа. Режиссер предложил концепцию: вечеринка в ночном клубе, размытые огни, ощущение потери и поиска. Чимин в центре — потерянный, ищущий кого-то в толпе. И танцевальные сцены, в которых его тело движется в медленном, гипнотическом ритме, а руки танцоров касаются его. — Здесь ты прикасаешься к его плечу, — объяснял хореограф. — Здесь ты проводишь рукой по его спине. Здесь вы почти соприкасаетесь лицами. Чимин кивал. Это была работа. Просто хореография. Просто искусство. Но где-то за гранью видимого мира, в тенях, куда не проникал свет софитов, стоял тот, кому это искусство рвало душу. Чонгук смотрел съемки со стороны. Невидимый. Неслышимый. Он видел, как Чимин двигается в такт музыке. Как его тело изгибается, как длинные светлые волосы разлетаются при каждом повороте. Как камера ловит каждую линию, каждый мускул, каждую эмоцию на его лице. Чимин был прекрасен. Как всегда. Как пять миллиардов веков назад. Как будет всегда. Но Чонгук видел и другое. Как танцоры касаются его. Как один из них кладет руку на талию Чимина. Как другой проводит пальцами по его шее. Как третий наклоняется так близко, что их лица почти соприкасаются. — Это просто хореография, — раздался голос рядом. Чонгук не обернулся. Он знал этот голос. Юнги стоял в тени за его плечом. Он пришел из Ада, чтобы присмотреть за своим Королем. И, возможно, чтобы удержать его от необдуманных поступков. — Просто хореография, — повторил Юнги. — Танцоры. Работа. Он не знает, что ты существуешь. Он не помнит. Дыши. Чонгук молчал. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Глаза горели белым — тем самым огнем, который Юнги видел в день, когда Чонгук убил трех Глав. — Я знаю, — сказал он наконец. Голос был глухим, напряженным. — Я знаю. — Тогда успокойся. Ты пугаешь местных. — Местные меня не видят. — Я вижу. И мне страшно. Чонгук медленно выдохнул. Белый огонь в глазах угас, сменившись привычной глубиной. Но напряжение в плечах осталось. Съемки продолжались. На площадке зазвучала музыка, и Чимин начал новую сцену. В ней он стоял у стены, а два танцора — мужчина и женщина — двигались вокруг него, касаясь его плеч, рук, лица. Кульминацией был момент, когда они оба одновременно прикасались к его щекам и медленно отходили, оставляя его одного. — Я хочу передать одиночество в толпе, — говорил Чимин режиссеру между дублями. — Ощущение, что тебя касаются, но никто не касается по-настоящему. Понимаете? Режиссер кивал. Чонгук понимал. Он смотрел на Чимина — такого близкого и такого далекого. На его уставшие, но горящие глаза. На капельки пота на висках. На то, как он улыбался танцорам, благодаря их за работу. — Он чувствует меня, — сказал Чонгук. — Что? — Он написал эту песню после моего сна. Он ищет меня. Он просто не знает. Юнги вздохнул: — Тогда, может, пора ему узнать? Чонгук долго молчал. Потом покачал головой: — Еще рано. Я не хочу его пугать. Не снова. — Тогда просто смотри. И не разнеси тут всё. — Постараюсь. На площадке началась финальная сцена. Чимин стоял один в центре танцпола, а камера медленно отъезжала, показывая пустоту вокруг него. Его лицо было спокойным, но в глазах стояла та самая тоска, которую Чонгук знал слишком хорошо. Тоска по кому-то, кого он не помнил, но кого его душа узнала бы из миллиарда. — Скоро, — прошептал Чонгук. — Скоро я приду к тебе по-настоящему. И исчез в тенях.

***

Три месяца. Для смертного — четверть года. Для вселенной — мгновение. Для Чонгука — три месяца ада. Настоящего ада, который был хуже всего, что он пережил за пять миллиардов веков. Потому что теперь он был рядом. Он видел Чимина каждый день. Смотрел, как тот просыпается, как пьет кофе, как репетирует до изнеможения, как смеется с коллегами. Он был так близко, что мог бы дотронуться. Но не мог. И с каждым днем это «не мог» разъедало его изнутри, как кислота. Он видел, как Чимин записывает новые песни. Как дает интервью, в которых говорит, что его сердце свободно, но он ждет кого-то. «Я не знаю, как он выглядит, — сказал Чимин однажды. — Но я чувствую, что он где-то рядом. Странно, да?» Фанатки визжали от восторга. Журналисты строили теории. А Чонгук стоял в трех метрах от него, невидимый, и сжимал кулаки. Но хуже всего был Сону. Лучший друг. Правая рука. Тот, кто был рядом с детства. Тот, кто поддерживал, когда Чимин только начинал. Тот, кто знал его настоящего — не кумира, не айдола, а просто человека. Сону был хорошим парнем. Чонгук ненавидел его за это. Потому что Сону имел то, чего Чонгук был лишен — право быть рядом. Право касаться. Право говорить. Право смотреть на Чимина открыто, не прячась в тенях. И Чонгук видел, как Сону смотрит. Видел этот взгляд — преданный, влюбленный, полный тихой тоски. Тот самый взгляд, который сам Чонгук когда-то направлял на Айю. Взгляд, который не требует ответа, но надеется. Сону любил Чимина. И Чонгук знал, что рано или поздно это вырвется наружу. Это случилось дождливым вечером. Чимин и Сону сидели в гостиной особняка. Камин — электрический, современный, но всё равно уютный — потрескивал искусственным пламенем. На столике стояли две чашки с остывшим чаем. Они только что вернулись с поздней репетиции, и Чимин выглядел уставшим, но счастливым. — Ты сегодня был особенно хорош, — сказал Сону. — Новая хореография просто нереальная. — Спасибо, — Чимин улыбнулся и откинулся на спинку дивана. — Я старался. Сону помолчал. Он смотрел на Чимина долгим, странным взглядом. Чимин заметил это и нахмурился: — Что-то не так? — Чимин... — Сону запнулся. — Можно я скажу тебе кое-что? То, что давно должен был сказать. Чонгук, стоявший в углу комнаты невидимой тенью, напрягся. Его пальцы сжались в кулаки. — Конечно, — Чимин сел прямее. — Ты мой лучший друг. Ты можешь говорить мне что угодно. Сону глубоко вздохнул. Его руки дрожали. Он смотрел в пол, не в силах поднять глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. Тишина. — Я люблю тебя с самого детства, — продолжил Сону. Его голос стал громче, увереннее. Слова, которые он держал в себе годами, наконец вырвались наружу. — С того дня, когда мы впервые встретились на прослушивании. Ты был такой маленький, такой испуганный, но такой упрямый. Я помню, как ты сказал: «Я стану лучшим, вот увидишь». И я поверил. Я всегда в тебя верил. Чимин молчал. Его лицо было неподвижным, но в глазах мелькало что-то сложное — не шок, не отвращение, а понимание. — Я был рядом все эти годы, — говорил Сону. — Я смотрел, как ты растешь. Как становишься звездой. Как у тебя появляются поклонники, как о тебе мечтают миллионы. И я думал — ну и пусть. Пусть они мечтают. Главное, что я рядом. Главное, что я могу защищать тебя. Но теперь... Он замолчал. По его щеке скатилась слеза. — Теперь я не могу молчать. Я люблю тебя, Чимин. Не как друга. Не как брата. Я люблю тебя так, как любят одного человека за всю жизнь. Чимин встал с дивана. Медленно подошел к Сону. Тот поднял на него глаза — красные, заплаканные, полные страха и надежды. — Я знаю, — сказал Чимин. — Что? — Я знаю. Я всегда знал. — Чимин мягко улыбнулся. — Ты думаешь, я не замечал? Твои взгляды. То, как ты заботишься обо мне. То, как ты всегда оказываешься рядом, когда мне плохо. Я знал с самого детства. Ты был рядом и защищал меня. Всегда. Сону смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. — И я понимаю тебя, — продолжил Чимин. — Я правда понимаю. Ты самый важный человек в моей жизни. Ты всегда был рядом, когда я падал. Ты поднимал меня. Ты верил в меня, когда я сам не верил. Он сделал еще шаг. Теперь они стояли совсем близко. — Я не знаю, люблю ли я тебя так же, — сказал Чимин. — Но я знаю, что ты заслуживаешь ответа. Заслуживаешь честности. И он поцеловал его. Легко. Нежно. В губы. В углу комнаты вспыхнул белый свет. Чонгук больше не был тенью. Его невидимость дрогнула, и на секунду в темном углу проступили очертания фигуры — высокой, страшной, с глазами, горящими как два солнца. Но никто не заметил. Ни Чимин, ни Сону. Они были заняты друг другом. Чонгук смотрел. Его душа — темная, древняя, прошедшая через миллиарды лет одиночества — разрывалась на части. Ревность. Ярость. Боль. Всё смешалось в один удушающий коктейль. — Я сожгу этот мир, — прошептал он. Голос его был не голосом, а скрежетом самой Преисподней. — Я уничтожу всё. Я заберу его. Он мой. Он всегда был моим. — Нет. Сильная рука легла на его плечо. Юнги. Он стоял за спиной, материализовавшись из теней, и сжимал плечо Чонгука мертвой хваткой. — Не сейчас, — сказал он тихо, но твердо. — Ты не можешь. Ты знаешь, что будет, если ты покажешься ему в таком состоянии. Ты убьешь его. Снова. Чонгук дернулся, пытаясь сбросить его руку, но Юнги держал крепко. — Посмотри на него, — приказал Юнги. — Посмотри на него, а не на свою ярость. Чонгук посмотрел. Чимин отстранился от Сону. Его лицо было мягким, грустным. Он держал друга за руки и говорил что-то — тихо, ласково. Сону плакал, но не от боли — от облегчения. Чимин не ответил ему взаимностью. Он просто подарил ему момент. Подарил понимание. Подарил прощание с надеждой. Чимин был добрым. Таким же добрым, как тогда, в Аду. Таким же, каким был пять миллиардов веков назад. Он не мог причинить боль даже тому, кто любил его безответно. — Он не выбрал его, — сказал Юнги. — Он просто попрощался. Видишь? Чонгук видел. Но ревность не утихала. Она кипела в нем черной лавой, требуя выхода. — Если ты сейчас сорвешься, — продолжил Юнги, — ты потеряешь всё. Ты ждал пять миллиардов лет. Неужели ты не можешь подождать еще немного? Чонгук закрыл глаза. Белый огонь медленно погас. Тьма внутри улеглась, но не исчезла — она затаилась, ожидая своего часа. — Я забираю его, — сказал он. — Скоро. Очень скоро. Я больше не могу ждать. — Я знаю, — Юнги убрал руку с его плеча. — Но когда ты это сделаешь, сделай правильно. Не как чудовище. А как тот, кого он сможет полюбить. Чонгук ничего не ответил. Он смотрел на Чимина, который обнимал своего друга, гладил его по спине и шептал что-то успокаивающее. На его лицо, освещенное теплым светом камина. На его длинные светлые волосы. На его губы, которые только что касались другого. — Мой, — прошептал он. — Только мой. Ты просто еще не знаешь. И исчез в тенях.

***

Пять месяцев прошло с того дождливого вечера, когда Сону признался, а Чимин ответил ему поцелуем. Пять месяцев — для смертных целая веха, для Чонгука пять месяцев ада в аду. За эти пять месяцев всё изменилось. Чимин и Сону стали публичной парой. Новость взорвала интернет: самый желанный мужчина мира, кумир миллионов, встречается со своим лучшим другом. Фанаты разделились на два лагеря — те, кто рыдал от умиления, и те, кто рыдал от разбитого сердца. Но в целом публика приняла их тепло. Они были красивой парой. Сону — высокий, надежный, с мягкой улыбкой и преданными глазами. Чимин — ослепительный, сияющий, счастливый. На публике они держались за руки. На красных дорожках Сону поправлял Чимину воротник, а Чимин смотрел на него с благодарностью и теплом. Журналы называли их «любовью года», фанаты рисовали арты, и хэштег #ChiWoo стабильно держался в трендах. Но была одна странность. Каждый раз, когда дело доходило до близости, что-то мешало. Первый раз это случилось через месяц после признания. Они остались в особняке Чимина вдвоем. Свечи, музыка, бутылка вина. Всё шло идеально. Сону наклонился, чтобы поцеловать Чимина — по-настоящему, глубоко, с намерением продолжить. Чимин ответил, его руки скользнули по плечам друга... И в этот момент с потолка сорвалась люстра. Буквально. Тяжелая хрустальная люстра, висевшая над кроватью, рухнула вниз. Они едва успели отскочить. Осколки разлетелись по всей спальне. — Что за... — Сону ошарашенно смотрел на руины. — Наверное, плохо закрепили, — пробормотал Чимин, прижимаясь к стене. — Надо вызвать мастеров. Настроение было безнадежно испорчено. Второй раз — через три недели. Они снимали номер в отеле. Красивый, дорогой, с видом на ночной Сеул. Никаких люстр. Никаких мастеров. Только они вдвоем. Сону обнял Чимина и начал целовать его шею. Чимин прикрыл глаза и подался навстречу. Руки Сону скользнули под рубашку... И сработала пожарная сигнализация. Вой сирены, вода с потолка, эвакуация. Оказалось, что кто-то курил в соседнем номере, хотя это было строго запрещено. Они стояли на улице в халатах, мокрые и замерзшие, а Чимин смеялся — нервно, растерянно. — Это уже становится смешным, — сказал он. Сону не смеялся. Третий раз — через месяц после второго. Они поехали в загородный дом. Никаких отелей, никаких люстр, никаких пожарных сигнализаций. Тишина, природа, звезды. Сону подготовился основательно. Лепестки роз, шампанское, музыка. Он хотел, чтобы всё было идеально. Чимин, тронутый его стараниями, обнял его и прошептал: — Сегодня. Точно. Они начали целоваться. Медленно, нежно, постепенно углубляя поцелуи. Сону опустил Чимина на кровать и навис над ним. Его руки дрожали — не от страха, от предвкушения. Наконец-то. Наконец-то они будут вместе по-настоящему. И в этот момент в дверь позвонили. Оказалось, что соседний участок решили продать, и риелтор перепутал адреса. Он стоял на пороге с буклетами и извинениями, пока Сону с каменным лицом объяснял ему, что они заняты. Когда дверь закрылась, Чимин лежал на кровати и смотрел в потолок. — Это проклятие, — сказал он. — Не говори так. — Я серьезно. Кто-то или что-то не хочет, чтобы мы были вместе. Как будто... как будто кто-то смотрит. Сону огляделся. В комнате никого не было. Только темные углы и тишина. Но на секунду ему показалось, что в дальнем углу что-то шевельнулось. Что-то большое. Что-то с белыми глазами. Он моргнул — и ничего. — Тебе просто кажется, — сказал он неуверенно. Чимин ничего не ответил. Потом были еще попытки. Много попыток. Однажды в машине — мимо проехала полиция с сиреной, и момент был упущен. Однажды в студии после записи — вдруг вернулся уборщик, забывший ключи. Однажды в гостях у друзей — Сону случайно опрокинул на себя бокал красного вина, и пришлось идти в душ, после чего Чимин уже уснул. Однажды они почти дошли до финала, но Чимину вдруг стало плохо — резко, без причины. Тошнота, головокружение. Пришлось вызывать врача. Тот развел руками: «Переутомление. Побольше отдыхайте». — Мы пытаемся! — не выдержал Сону. Врач ушел в недоумении. Сону начал замечать странности. Сначала он думал, что это совпадения. Потом — что судьба испытывает их. Потом — что Чимин подсознательно избегает близости. Но каждый раз, когда он смотрел на Чимина, он видел в его глазах такое же разочарование. Чимин хотел. Чимин старался. Чимин сам не понимал, что происходит. — Может, нам сходить к шаману? — полушутя предложил он однажды. — Я уже думал об этом, — ответил Чимин. Они не пошли к шаману. Но Сону начал замечать вещи, которые не мог объяснить. Холод в углах комнаты, хотя отопление работало исправно. Странный запах — озон и что-то еще, древнее. И тени. Иногда, краем глаза, он видел тень — высокую, мощную, стоящую за спиной Чимина. Однажды он спросил: — Ты чувствуешь что-то? Как будто кто-то смотрит? Чимин замер на секунду. Потом медленно кивнул: — Да. Всегда. С самого детства. Но это не страшно. Это... тепло. Сону ничего не сказал. Но внутри у него поселился холодный, липкий страх. Страх, что за Чимином действительно кто-то следит. Кто-то, кто не хочет, чтобы они были вместе. Кто-то, кто готов разрушить любую их попытку. И этот кто-то был сильнее любой сигнализации, любой люстры, любого риелтора. В углу спальни Чимина, в тенях, куда не проникал свет ночника, стоял Чонгук. Его лицо было каменным. Глаза горели ровным белым светом. Каждый раз. Каждый проклятый раз, когда этот смертный пытался прикоснуться к его Чимину, Чонгук вмешивался. Люстры, сигнализации, риелторы, врачи — всё это был он. Его сила. Его ревность. Его отчаяние. — Ты не можешь вечно их останавливать, — сказал Юнги, появляясь рядом. Он выглядел уставшим. — Это становится нелепым. Люстру ты, конечно, эффектно уронил, но риелтор? Серьезно? — Я работаю с тем, что есть, — глухо ответил Чонгук. — Ты ведешь себя как ребенок. Как ревнивый подросток, который не хочет, чтобы его игрушка досталась другому. Чонгук резко повернулся к нему: — Он не игрушка. Он мой. Он мой супруг. Я ждал его пять миллиардов лет. Я прошел через ад — буквально. Я убил троих Глав, я стал Королем, я перевернул Преисподнюю ради него. И ты хочешь, чтобы я просто стоял и смотрел, как какой-то смертный... — Какой-то смертный — его лучший друг, который любит его, — перебил Юнги. — И которого Чимин выбрал. Сейчас он выбрал его. Потому что не помнит тебя. Эти слова ударили больнее любого оружия. Чонгук замолчал. Белый огонь в его глазах дрогнул. — Я не могу больше ждать, — сказал он наконец. — Я покажусь ему. Не во сне. В реальности. Пусть решит сам. — А если он испугается? Если всё повторится, как с Айей? Чонгук долго молчал. Потом ответил: — Тогда я приму это. Но я не могу больше прятаться. Лучше пусть оттолкнет меня сейчас, чем я буду вечно стоять в тени. Юнги вздохнул: — Когда? — Завтра.

***

Это случилось дождливым вечером. Чимин и Сону возвращались с позднего ужина. Они отмечали годовщину — ровно полгода с того дня, как стали парой. Сону был за рулем, Чимин сидел рядом, перебирая пальцами кулон на шее — подарок Сону, серебряное перо на тонкой цепочке. — О чем думаешь? — спросил Сону, мельком взглянув на него. — О том, как странно всё сложилось, — Чимин улыбнулся. — Помнишь, как мы встретились? Дети, мечтающие о сцене. А теперь... — А теперь ты самая большая звезда в мире, а я твой парень, — Сону улыбнулся и сжал его руку. — Звучит как сюжет дорамы. — Или как сон, — тихо сказал Чимин. Он посмотрел в окно. Дождь стучал по стеклу, размывая огни ночного города. И на секунду, всего на одну секунду, ему показалось, что в отражении он видит не себя и Сону, а кого-то другого. Высокая фигура в темном плаще. Белые глаза. Он моргнул — и отражение исчезло. — Что-то не так? — спросил Сону. — Нет. Просто показалось. А потом из-за поворота вылетел грузовик. Ослепительный свет фар. Визг тормозов. Удар. Мир перевернулся. Чонгук почувствовал это за секунду до столкновения. Он был в Аду, в тронном зале, просматривал отчеты Юнги. И вдруг его пронзила острая, режущая боль — не физическая, а та, что идет от души. Связь. Тонкая нить, которую он протянул к Чимину еще в ту первую ночь, в Храме Воспоминаний, дрогнула и начала рваться. — ЧИМИН! Он сорвался с места. Портал разорвал реальность прямо в тронном зале, и Чонгук шагнул в мир смертных, даже не думая о том, что нарушает все мыслимые законы. На месте аварии уже ревели сирены. Машина превратилась в груду металла. Грузовик лежал на боку, кабина смята. Дождь лил как из ведра, смешиваясь с бензином и кровью на асфальте. Чонгук материализовался в тени ближайшего здания. Невидимый для всех — кроме тех, за кем пришел. И он увидел его. Чимин лежал на асфальте. Его выбросило из машины при ударе. Светлые волосы, еще утром сияющие под софитами, теперь были спутанными и темными от крови. Глаза открыты, но уже стекленели. Губы что-то шептали — беззвучно, одними движениями. «Кто ты? Я чувствую тебя...» Чонгук подошел и опустился на колени прямо в лужу крови. Его невидимость спала — сейчас это не имело значения. Вокруг кричали люди, выли сирены, но он не слышал ничего. — Я здесь, — прошептал он, беря Чимина за руку. — Я всегда был здесь. Чимин посмотрел на него — уже затухающим, но всё еще теплым взглядом. И в этом взгляде было узнавание. Не память — глубже. Душа узнала то, что разум не помнил. — Это ты, — прошептал он. — Из моего сна... — Да. — Я знал. Я всегда знал. Его глаза закрылись. Дыхание остановилось. Тело обмякло. И в тот же миг из него поднялась душа. Легкая, золотистая, прекрасная. Она замерла над телом, глядя на Чонгука с изумлением и восторгом. А потом — слезы. Душа заплакала, и из ее глаз полился свет. — Я помню, — прошептала она голосом Чимина — тем самым, древним, который звучал в маленьком доме в Нижнем Аду пять миллиардов лет назад. — Чонгук. Я помню. Я всё помню. Дом. Камин. Твои руки. Твои шрамы. Нашу ночь в Храме. Как они убили меня. Как ты держал меня. Как ты... — Тише, — Чонгук протянул руки, и душа Чимина скользнула в его объятия. — Тише. Ты вернулся. Ты наконец вернулся. — Я ждал тебя, — плакала душа. — Я не знал, но ждал. Каждую ночь. Каждый день. Я чувствовал, что кого-то нет рядом. Я писал песни о тебе. Я искал тебя в толпе. Ты снился мне. Ты... — Я знаю. Я был там. Я всегда был там. Сону очнулся в искореженной машине. Голова гудела, левая рука не двигалась. Он повернулся и увидел Чимина на асфальте, в нескольких метрах от машины. Неподвижного. С открытыми глазами. — Чимин! — он попытался выбраться, но ногу зажало. — ЧИМИН! Он не видел Чонгука. Не видел душу. Только тело — пустое, неподвижное, лежащее под дождем. — Помогите! — кричал он. — Кто-нибудь! Пожалуйста! Запах бензина стал резче. Где-то в покореженном двигателе заискрила проводка. Сону рванулся из последних сил. Металл заскрежетал. Он вытащил ногу — сломанную, как он понял по вспышке боли — и пополз к Чимину. — Я здесь. Я здесь, держись. Пожалуйста, держись. Он дополз. Схватил Чимина за плечи, прижал к себе. Но тело было холодным. Слишком холодным. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет... А потом машина взорвалась. Взрывная волна отбросила Сону назад. Он ударился головой об асфальт и провалился в темноту. Последнее, что он увидел — огонь. И фигуру в черном плаще, стоящую посреди пламени и прижимающую к груди что-то светящееся, золотое, похожее на звезду. Чонгук стоял посреди хаоса. Вокруг горела машина, суетились спасатели, кричали люди. Но он был в другом мире — в том, где существовали только он и светящаяся душа в его руках. — Пойдем домой, — сказал он. — Домой? — душа Чимина посмотрела на него. — Да. Туда, где ты должен быть. Со мной. — А как же... — душа обернулась на Сону, которого санитары грузили на носилки. — Он выживет. — Чонгук даже не посмотрел в ту сторону. — Травмы серьезные, но он смертный. Врачи соберут его. А ты... ты больше не принадлежишь этому миру. Ты принадлежишь мне. Он развернулся и шагнул в портал, унося душу Чимина прочь из мира смертных. В Ад. Домой. Они вышли из портала у входа в Ад. Того самого входа, где когда-то, пять миллиардов лет назад, Чимин нашел сломленного Падшего ангела на сером песке. Душа Чимина ступила на камни Преисподней — и в тот же миг начала меняться. Свет стал плотнее, обретал очертания. Тело. Его тело. То самое, из прошлой жизни — стройное, изящное, с золотыми рунами на скулах и шее. Чимин открыл глаза — теперь уже настоящие, живые, золотисто-карие — и посмотрел на свои руки. На руны. На Чонгука. — Я дома, — прошептал он. А потом упал на колени и заплакал. Чонгук опустился рядом с ним и обнял, прижимая к себе. Он не говорил ничего. Слова были не нужны. Пять миллиардов веков они ждали этого момента. Пять миллиардов веков он представлял, как вернет его. И вот он здесь. Живой. Настоящий. Его. — Прости, — всхлипывал Чимин. — Прости, что не помнил. Прости, что целовал другого. Прости, что... — Тихо, — Чонгук гладил его по волосам. — Ты не виноват. Ты был смертным. Ты не помнил. Но теперь ты здесь. И больше никогда не уйдешь. — Никогда? — Никогда. Я не позволю. Ты — мой супруг. Ты — моя душа. Ты — единственное, ради чего я жил эти миллиарды лет. Чимин поднял на него заплаканные глаза. В них отражался серый свет Ада, далекие башни Цитадели и лицо Чонгука — Короля, Жнеца, Падшего Хранителя. Его мужа. — Я люблю тебя, — сказал Чимин. — Тогда и сейчас. Всегда. — Я тоже, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Добро пожаловать домой. Они шли по серым улицам Нижнего Ада, и Чимин смотрел по сторонам с таким выражением лица, словно вернулся в сон, который видел тысячу раз и наконец вспомнил. Каждый камень, каждый поворот, каждый тусклый фонарь — всё было знакомым. Всё было родным. Их дом стоял на том же месте. Темный камень, кованая дверь, узкие окна с желтоватым светом внутри. Чимин остановился у порога и коснулся дверной ручки дрожащими пальцами. — Я помню её, — прошептал он. — Я помню, как ты впервые привел меня сюда. Я сказал, что ты не похож на демона. А ты улыбнулся и сказал... — «Только никому не говори, испортишь мне репутацию», — закончил Чонгук. Чимин обернулся и посмотрел на него. В его глазах стояли слезы — счастливые, светлые, совсем не такие, как тогда, в прошлой жизни. — Я так долго ждал этого. Я не помнил, но моя душа помнила. Она всегда знала, что я должен вернуться сюда. Он толкнул дверь и вошел. Внутри ничего не изменилось. Камин, два кресла, книги на полках, маленькие фигурки животных. Только стеклянный колпак на столе был пуст — серая пыль, что хранилась под ним пять миллиардов веков, исчезла. — Ты хранил её? — спросил Чимин, касаясь пустого колпака. — Каждую крупицу. Я говорил с ней каждую ночь. Чимин прикрыл глаза, и слезы потекли по щекам. Он повернулся к Чонгуку, чтобы что-то сказать, но не успел. Дверь распахнулась. На пороге стоял Юнги. Он выглядел так, словно пробежал через все круги Ада. Волосы — теперь полностью серебряные, как у Чимина когда-то — растрепаны, глаза дикие, дыхание сбитое. Он смотрел на Чимина и не мог произнести ни слова. — Привет, — сказал Чимин и улыбнулся той самой улыбкой, которую Юнги помнил с древних времен. Юнги шагнул вперед. Еще шаг. Его руки дрожали. — Чимин? — голос его сорвался. — Это правда ты? — Я. — Не сон? — Не сон. Юнги бросился к нему и сжал в объятиях — крепко, до хруста, словно боялся, что он снова исчезнет. Его плечи дрожали. Он плакал — впервые за тысячи лет. Слезы текли по его лицу и капали на светлые волосы Чимина. — Я думал, ты никогда не вернешься, — шептал он. — Думал, это навсегда. Пять миллиардов лет. Я считал каждый век. Каждое тысячелетие. Я смотрел, как он сходит с ума без тебя. Я думал... — Я здесь, — Чимин гладил его по спине. — Я вернулся. — Не смей больше умирать, слышишь? — Юнги отстранился и посмотрел на него мокрыми глазами. — Никаких больше аварий, никаких Глав, никаких перерождений. Ты остаешься здесь. С ним. Со мной. Навсегда. — Обещаю. Юнги улыбнулся — криво, смазанно, но искренне. Он вытер лицо рукавом и шмыгнул носом. — Ну и вид у тебя. Опять блондин. И длинные волосы. Ты в прошлой жизни тоже так ходил, пока не... — Пока не убили, — спокойно закончил Чимин. — Да, я помню. Юнги замер, глядя на него с новой волной боли. Но прежде чем он успел что-то сказать, воздух в комнате сгустился. Чонгук напрягся первым. Его глаза вспыхнули белым, он шагнул вперед и заслонил Чимина собой. — Гости, — сказал он глухо. Дверь дома снова распахнулась. Но на этот раз на пороге стояли не друзья. Их было трое. Высокие, светящиеся, с огромными белыми крыльями за спиной. Ангелы. Посланники Рая. Один из них — старший, с серебряными нашивками на одеяниях — шагнул вперед и обвел комнату холодным, оценивающим взглядом. Его глаза задержались на Чонгуке, потом на Чимине. — Король Ада, — произнес он голосом, похожим на звон колоколов. — Мы зафиксировали вопиющее нарушение. Чонгук даже не шелохнулся. Его лицо осталось каменным, но аура вокруг него начала темнеть. — Какое именно? — спросил он ледяным тоном. — Ты вмешался в смертную жизнь. Ты устроил аварию, которая привела к гибели человека, и изъял его душу до назначенного срока. Это грубое нарушение Договора между Раем и Адом. Ты ответишь перед Советом. — Что?! — Юнги выступил вперед. Его глаза вспыхнули яростью. — Вы серьезно? Вы пришли сюда обвинять его?! — Мы пришли за душой Пак Чимина, — холодно продолжил ангел. — Она должна вернуться в мир смертных для завершения цикла. Или, как вариант, подняться в Рай для суда. В любом случае здесь она оставаться не может. — Не может? — голос Юнги поднялся до крика. — Вы хоть понимаете, что говорите? Вы являетесь сюда, в дом, где этот самый Пак Чимин жил, и требуете его душу? Вы знаете, кто он? — Он смертный. Перерожденная душа. — Он — Чимин! — Юнги почти рычал. — Бывший ангел, которого вы вышвырнули по ошибке! Которого вы оставили гнить здесь на тысячелетия! Которого убили ваши же законы, ваши же порядки! А теперь, когда он наконец вернулся, вы снова пришли за ним?! Старший ангел нахмурился. Двое за его спиной переглянулись. — Мы не имеем информации о... — Конечно, не имеете! — Юнги горько рассмеялся. — Вы стерли его из архивов! Вы признали «ошибку», но не вернули ему крылья! Вы бросили его здесь, а теперь, пять миллиардов лет спустя, он наконец переродился, наконец вернулся к своему мужу, и вы снова пришли забрать его?! Чимин стоял за спиной Чонгука и смотрел на ангелов. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным для того, кто только что услышал, что его пришли судить. — Это правда, — сказал он тихо. Ангелы повернулись к нему. — Я был одним из вас. Давно. Меня изгнали по ошибке. Я прожил здесь тысячи лет. А потом меня убили свои же — за то, что я любил. — Он взял Чонгука за руку. — И я никуда не пойду. Ни в Рай, ни обратно в мир смертных. Я дома. Старший ангел открыл рот, чтобы ответить, но Чонгук не дал ему сказать. — Вы закончили? — спросил он. Его голос был тихим, но в нем звенела такая сила, что стекла в окнах задрожали. — Вы пришли в мой дом, в мой Ад, и требуете моего мужа? — Мы требуем соблюдения Договора... — Я — Король Ада. Я устанавливаю законы здесь. И я говорю: он остается. — Чонгук сделал шаг вперед. Его аура взорвалась тьмой, заполняя комнату. — Вы хотите войны? Вы получите войну. Вы хотите суда? Я сам буду судить вас — за то, что изгнали его. За то, что убили его. За то, что заставили меня ждать пять миллиардов лет. Хотите? Ангелы отступили. Впервые за весь разговор на их лицах мелькнул страх. — Мы доложим Совету, — сказал старший, но голос его дрогнул. — Докладывайте, — Чонгук усмехнулся. — Пусть приходят. Я встречу их так же, как встретил Глав. Хотите узнать, что стало с ними? Ангелы переглянулись. А потом исчезли — просто растаяли в воздухе, оставив после себя только запах озона. Тишина. Юнги выдохнул и прислонился к стене. — Ну вот, — сказал он. — Теперь у нас еще и с Раем война. — Пусть приходят, — повторил Чонгук. Он обернулся к Чимину. — Ты в порядке? — Да. — Чимин улыбнулся, но глаза его были серьезными. — Я никуда не уйду. — Знаю. Я не позволю. Юнги переводил взгляд с одного на другого и качал головой. — Пять миллиардов лет ничего не меняются. Вы двое — ходячая катастрофа. Но я рад. Правда рад. — Он подошел и снова обнял Чимина, на этот раз короче. — Не дай ему снова втянуть нас в войну. — Не обещаю, — ответил Чимин, и в его глазах заплясали искры. Чонгук усмехнулся и притянул его к себе. Юнги закатил глаза и направился к двери. — Пойду готовить армию. На всякий случай. — Спасибо, Юнги, — сказал Чимин. — Не за что. Добро пожаловать домой, ангел. И вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Переговоры с Раем длились недолго. Совет, получив доклад от своих посланников, поначалу пылал праведным гневом. Но когда им предъявили архивы — те самые, которые пять миллиардов лет пылились в нижних кругах, — гнев сменился растерянностью. Ошибка. Изгнание невиновного. Казнь без суда. И всё это — по вине Рая. — Вы уничтожили его, — сказал Чонгук на финальной встрече. Его голос был спокоен, но каждый ангел в зале чувствовал исходящую от него силу. — Вы отняли у него крылья, вы бросили его, вы убили его. А потом он переродился и снова умер. И теперь вы хотите судить меня за то, что я вернул своего мужа домой? Совет молчал. Крылья за их спинами дрожали. — Мы признаем ошибку, — сказал наконец Верховный. — Мы не знали. Архивы были... утеряны. — Не знали, — повторил Чонгук с горькой усмешкой. — Вы просто не потрудились узнать. Но я не требую возмездия. Я требую только одного: оставьте нас в покое. Он остается со мной. В Аду. Навсегда. И никто — ни Рай, ни смертный мир — не имеет права требовать его обратно. Договор был подписан в тот же день. Мирно. Без крови. Без новой войны. Чимин, стоявший рядом с Чонгуком во время подписания, посмотрел на ангелов — на их белые одежды, на сияющие крылья, на лица, полные вины и стыда, — и не почувствовал ничего. Ни злости, ни обиды. Только облегчение. — Идем домой, — сказал он, беря Чонгука за руку. И они ушли.

***

В больнице Сеула, тремя этажами выше, Сону открыл глаза. Он пролежал в коме почти два месяца. Врачи говорили о чуде. Травмы были серьезными — перелом позвоночника, раздробленная нога, ожоги. Но он выжил. И медленно, очень медленно шел на поправку. Первые недели были самыми тяжелыми. Он просыпался и звал Чимина. Потом вспоминал — похороны, слезы фанатов, черные ленты на билбордах, — и замолкал. Смотрел в потолок и молчал часами. Но время шло. Раны заживали. Сначала — на теле, потом — на сердце. А через полгода после выписки он встретил его. Молодой физиотерапевт с теплыми руками и тихим голосом. Его звали Ханыль, и он не был похож на Чимина — ни внешностью, ни характером, ни судьбой. Но в его присутствии боль отступала. Он не спрашивал о прошлом, не требовал улыбок, не пытался заменить утраченное. Он просто был рядом. Сону снова научился смеяться. Медленно. Осторожно. Как ходят после долгой болезни. Однажды он достал старую фотографию — они с Чимином на пляже, совсем юные, смеющиеся, — и впервые за долгое время улыбнулся, глядя на нее. Не от боли. От благодарности. — Спасибо тебе, — прошептал он. — За то, что был в моей жизни. Будь счастлив. Где бы ты ни был. И убрал фотографию в ящик стола.

***

В Аду, в маленьком доме на тихой улочке Нижнего Круга, в камине тихо потрескивал огонь. Два кресла стояли напротив друг друга. В одном сидел Чимин, подобрав ноги под себя и закутавшись в бордовый плед — тот самый, что когда-то служил Чонгуку покрывалом в его первую ночь здесь. Он читал старую книгу из архива Юнги и иногда поднимал глаза, чтобы посмотреть на мужа. Чонгук сидел напротив. Он больше не носил черный плащ Жнеца и мантию Короля. Дома он был просто Чонгуком — в мягкой рубашке с закатанными рукавами, с волосами, небрежно собранными в хвост. Он работал с бумагами — теперь, когда война с Раем была предотвращена, дел у Короля Ада стало меньше. — Ты смотришь на меня, — сказал он, не поднимая глаз от документов. — Смотрю, — согласился Чимин. — Пять миллиардов лет не смотрел. Имею право. Чонгук отложил бумаги и поднял взгляд. В его глазах больше не было того белого огня, что пугал демонов и ангелов. Только тепло. Только покой. — Иди сюда, — сказал он. Чимин отложил книгу, встал с кресла и перебрался к нему. Устроился на коленях, уткнулся носом в изгиб шеи, вдохнул знакомый запах — озон, древесина, вечность. — О чем думаешь? — спросил Чонгук, обнимая его. — О том, что я счастлив. По-настоящему. Впервые за всё свое существование — и то, и это — я просто счастлив. Чонгук поцеловал его в макушку: — Я тоже. — Знаешь, что самое странное? Я прожил две жизни. Одну — здесь, с тобой, оборванную так жестоко. Вторую — в мире смертных, где у меня было всё: слава, деньги, любовь поклонников. Но ни там, ни там я не чувствовал себя целым. А теперь — здесь, в Аду, с Королем Преисподней — я наконец дома. — Это потому что дом — не место, — сказал Чонгук. — Дом — это там, где тебя ждут. — Ты меня ждал? — Пять миллиардов лет. И буду ждать столько, сколько понадобится. Всегда. Чимин поднял голову и заглянул ему в глаза: — Никаких больше ожиданий. Только мы. Только здесь. Только сейчас. — Навсегда? — Навсегда. Чонгук наклонился и поцеловал его — медленно, нежно, со всей любовью, которую копил вечность. Чимин ответил, обвивая руками его шею. За окнами их дома серый адский день сменился серой адской ночью, но в камине горел огонь, и в креслах напротив друг друга сидели двое, которым наконец-то не нужно было никуда спешить. Где-то далеко, в мире смертных, Сону сделал предложение Ханылю. Где-то в Раю ангелы переписывали архивы, исправляя древнюю ошибку. Где-то в Цитадели Юнги разбирал бумаги и ворчал, что Король опять оставил его за главного, а сам ушел домой к мужу. А в маленьком доме на тихой улочке Нижнего Круга два бывших ангела — Падший Хранитель и изгнанный Архивариус — сидели у камина, и впервые за миллиарды лет всё было так, как должно быть.