Сладко и почетно умереть за родину

— Том, — прошипел Гарри, всегда говоривший на змеином языке, когда они оставались вдвоём, — он жаждал использовать их особый язык, одну из немногих вещей, которыми им никогда не приходилось делиться с другими сиротами. Его руки вцепились в руку Тома, отвлекая его внимание от кролика, который уже перестал дёргаться; его задние лапы подёргивались в последних судорогах смерти. — Том, нам нужно уйти, пока они тебя не поймали. Пока они не поймали тебя, а не нас. Гарри никогда не беспокоился о себе, никогда, — самый нелепо-самоотверженный человек из всех, кого Том когда-либо встречал. Так же было, когда Гарри нашёл его стоящим над бездомной собакой — она укусила Тома, мерзкая тварь, и Том почти не помнил себя, когда, по-видимому, забил её лопатой до смерти, придя в себя только тогда, когда Гарри произнёс его имя, оттащил Тома и лопату к водопойной колоде и смыл кровь. Тогда он плакал, расстроенный из-за собаки, — пустая трата слёз, но Гарри всегда плакал из-за таких бесполезных вещей. Том мельком подумал, что Гарри может рассердиться на него; он иногда злился на то, как Том обращается с младшими детьми, с теми, кого, по мнению Гарри, Том не должен был наказывать, будто заслуживание имело к этому хоть какое-то отношение. Но Гарри не стал на него кричать, он лишь взял руку, которую укусила собака, — Том хотел лишь изучить тварь, любопытствуя о её породе, — и прижал рану к своим губам, заживляя поцелуем. Когда Том убрал руку, она была полностью исцелена. — Ты в порядке? — спросил тогда Гарри, ещё не понимая, что Том всегда в порядке, какая-то тупая дворняга не могла причинить ему вреда по-настоящему, не с его особенностью. Гарри было больно видеть Тома раненым, даже если это была лишь царапина. Так было всегда, и это всегда завораживало Тома — Гарри умудрялся чувствовать всё то, что не мог чувствовать Том, какой-то тайный, непостижимый вид его собственной особенности, одна из немногих вещей, которыми они с Томом никогда не делились. Он спросил об этом снова сейчас, успешно вытащив Тома из комнаты, вверх по узкой лестнице, к спальне, которую они делили с ещё двенадцатью другими. — Ты в порядке? — Я в порядке, — обычный ответ, обычное снисхождение к предпочтению Гарри говорить на их языке, хотя никто даже не проснулся, чтобы подслушивать. Том всегда мстил, пока остальные спали, чтобы они просто просыпались и видели улики, безмолвную правду. Все знали бы, что это он, и никто не знал бы, как, и поэтому они никогда бы не заговорили об этом. — Я бы хотел, чтобы ты этого не делал, — вздохнул Гарри, но он всё ещё не отпускал руку Тома, никогда бы не отвернулся от него, несмотря на слёзы, на его неустанную заботу. Он был мягким, но это было ничего. Билли Стаббс прижимал к себе своего мягкого кролика, баловал его, защищал от хищников этого мира — но он не мог защитить его от Тома. Том был лучшим хищником; он защитит Гарри лучше. А у Гарри был свой укус, когда он хотел им воспользоваться. Эта часть Гарри нравилась Тому больше всего. — Он больше никогда тебя не побеспокоит, — заверил его Том, глядя Гарри в глаза. Это не имело значения, никогда не имело; разум Гарри был для него таким же непроницаемым и туманным, как всегда. Были и другие такие, но редко. Обычно Том мог уловить хотя бы проблеск чужих мыслей, просто встретившись с ними взглядом, всего несколько слов или пару образов, но никогда — мысли Гарри, хотя Гарри клялся, что не прячет их намеренно, и даже огорчался, что не может безмолвно поделиться с Томом шуткой-другой за едой. Том верил ему; Гарри был хорошим лжецом, когда нужно было выкрутиться из неприятностей перед надзирательницей, когда нужно было заметать следы Тома. Но он не стал бы лгать Тому. Он не мог. — Я знаю, — снова вздохнул Гарри, поворачиваясь, пока его лицо не прижалось к плечу Тома; Том неловко похлопал его по спине. Ему не нравилось, когда его трогали, но Гарри это было нужно, и Том не ненавидел давать ему это. Но только ему. — Но кролик ничего плохого не сделал. Словно кролик был человеком. Словно умирать должны были только те, кто делал плохие вещи. Какая глупая мысль. Ребяческая. Но Гарри был ребёнком, в отличие от Тома, который им никогда не был. Иногда Том думал, что он, должно быть, взрослый мужчина, запертый в теле мальчика. Все остальные дети, которых он знал, были тупыми и бессмысленными. Кроме Гарри, который был умным и бессмысленным. Иногда Том задавался вопросом, почему он так охотно мирится с неудобствами вмешательства Гарри. Он мог бы уже скользнуть обратно в кровать, чувствуя лишь самодовольную гордость за хорошо проделанную работу. — Думаешь, мне стоило повесить Билли? — спросил Том, уже зная ответ Гарри. Гарри отстранился, чтобы нахмуриться на него. Он всё ещё держал Тома за руку. — Ты знаешь, что нет, — обвинил он, прежде чем его лицо стало встревоженным. — Я бы хотел, чтобы ты не делал таких вещей. Что, если они попытаются снова изгнать из тебя дьявола? Что, если она действительно отправит тебя в больницу? Тогда мне пришлось бы добиться, чтобы и меня туда отправили! И вот почему Том мирился с ним, внезапно вспомнил он, все мелкие неудобства смывались вспышкой в глазах Гарри, его непоколебимой преданностью. Он последовал бы за Томом куда угодно, единственный человек, который никогда не смотрел на Тома иначе как с теплотой. — Она не отправит нас в больницу. Я поднял кролика туда. У неё не будет доказательств, и обычный ребёнок не смог бы такого сделать. Гарри не был убеждён, но Гарри всегда беспокоился о Томе: сначала о том, как другие люди относятся к нему, а затем о мести Тома, о мысли, что его могут поймать, хотя его никогда не ловили. Том был слишком умён, а взрослые — слишком тупы. Когда они были маленькими, почти младенцами, которых оставили в приюте Вул без особой помпы, Том находил Гарри удушающим. Его постоянный, широко открытый взгляд, который ничего не выдавал, его глупая улыбка, когда он приносил Тому что-то, чем можно поделиться: сладость или тонкое одеяло, его постоянные прикосновения — никто другой не трогал Тома, даже в те ранние дни, если только не хотел причинить ему боль. Словно какая-то невидимая часть его пугала людей, заставляя их либо злиться, либо избегать его, всех, кроме Гарри, которого Том не мог избежать, даже когда хотел. А потом однажды ночью Гарри застал Тома, шепчущегося с маленьким ужом, которые часто заползали в старый дом зимой в поисках мышей и тепла. Том ожидал, что это наконец-то напугает надоедливого мальчишку, как это пугало других детей, тех, кто не превращал свой страх в гнев. Но Гарри только уставился на него своими широкими глазами, прижимаясь ближе, неуклюжий от шока и восторга. — Ты как я, — прошептал он, и Тома пронзило чувство, которого он никогда не испытывал и не мог бы назвать. — Нет, — решил Том. — Ты как я. — Сегодня мы спим вместе, — сказал сейчас Гарри, направляясь к кровати Тома, будто они не делили постель половину ночей в неделю; два одеяла лучше, чем одно, в холодную сквозную ночь. Том позволил и это, ему даже нравилось, он не так сильно возражал против прикосновений, когда спал. Ему нравилось чувствовать дыхание Гарри, прижимать руку к его вздымающейся груди и убеждаться, что он не умер, пока Том не смотрел. Том годами думал, что Гарри был просто мягким существом, которое он был обязан защищать из-за их общей особенности. Его было не так-то просто запугать, в отличие от некоторых более слабых сирот, которые вели себя как паршивые псы в страхе получить пинка. Но он был покладистым, всегда быстро соглашался на то, что ему говорили, не был склонен к мелким бунтам, как остальные, — уклоняться от работы и увиливать, чтобы играть в футбол. Том даже не помнил, как Деннис назвал его, это было так незначительно; Том приготовился проигнорировать это, а затем отомстить поздно ночью, но затем Гарри — покладистый, сговорчивый, мягкий Гарри — закричал на него и, в пылу крика, отбросил Денниса на несколько метров, будто того подхватил внезапный вихрь. — Гарри, — сказал Том, глядя на комичную кучу, в которую приземлился Деннис, глядя на сгусток праведного гнева, в который превратился Гарри, — всё это во имя защиты Тома, — и рассмеялся. — Он не должен был так говорить, — сказал Гарри, всё ещё возмущённый за Тома, как рычащая собака, защищающая своего хозяина. — Я ненавижу, что они с тобой так обращаются. Ненавижу. — Затем он моргнул, гнев вытекая из него, и повернулся, оглядывая Тома с головы до ног. — Ты в порядке? — Я в порядке, — сказал Том, кивая на Денниса через двор, который всё ещё лежал без сознания. Гарри снова и снова кивал, выглядя глупо, его волосы разлетелись в разные стороны, а затем он сжал Тома в объятиях. Том всё ещё не знал, как обнимать и принимать объятия, он не узнает этого ещё некоторое время, но он похлопал Гарри по плечу, а затем поправил его очки, когда тот отстранился. — Это ты лучший, — улыбнулся Гарри, такой же покладистый, так быстро переключающийся с мальчика на адского пса и обратно. День рождения Гарри только что прошёл, когда миссис Коул объявила, что к ним пришёл посетитель. Они переглянулись — Гарри встревоженно, думая, что это новый священник или врач, Том — в основном безразлично. Даже если так, он знал, чего ожидать от таких людей, знал, как вытерпеть и отвести подозрения, пока они снова не уйдут. Он позволил Гарри сжать его руку, слегка довольный мыслью, что увидит, как тот оскалит зубы. Старик был странным, явно из тех подозрительных врачей, и Гарри нахмурился на него, как только миссис Коул ушла. — Я не позволю тебе причинить ему боль, — заявил Гарри, и Том откинулся на спинку стула, позволяя ему насладиться моментом рыцарства, будто взрослого мужчину мог напугать одиннадцатилетний мальчик с растрёпанными волосами и толстыми очками. Гарри всегда уклонялся от попыток Тома улучшить его внешность; Том в конце концов перестал пытаться, утешая себя тем, что в недооценке есть свои преимущества. — Мой дорогой мальчик, никто не собирается причинять вред ни тебе, ни ему, — сказал мужчина. Он встретил взгляд Тома без колебаний, и всё, что Том мог увидеть, была пустая белая стена. — Меня зовут профессор Дамблдор, и я здесь, чтобы пригласить вас обоих в мою школу. — Это что, больница для мальчиков? — прорычал Гарри. — Сумасшедший дом для детей? Том ничего не сделал! — Как и ты, — напомнил ему Том; Гарри всегда забывал добавить себя в собственную защиту. — Вы ведь доктор, не так ли? Неважно, был ли этот человек из тех, кого трудно читать; у Тома были и другие методы. Он подался к так называемому профессору, швыряя слова, словно кирпичи в окно. — Скажите нам правду! Мужчина моргнул, глядя на Тома с разочарованием, будто знал, что Том делал, и ему не нравилось, что это делают с ним. — Я говорю правду, юноша. Я профессор школы чародейства и волшебства Хогвартс. Это школа магии. — Магии? — сказал Гарри, наполовину подозрительно, наполовину с надеждой, его хватка на руке Тома усилилась. — Ты имеешь в виду нашу особенность? Том метнул на него взгляд; они договорились в самом начале никогда не говорить о своих способностях с другими людьми. Это могло привести только к неприятностям. Гарри, вероятно, почувствовав его раздражение, прильнул к нему, извиняясь. — Что вы имеете в виду под особенностью? — беспечно спросил профессор, и, наконец, Гарри, казалось, обрёл голову, подозрительность взяла верх. — Взрослые всегда лгут, — сказал он ровно. — Если вы доктор, вы просто скажете, что мы сумасшедшие, и запрёте нас. Профессор серьёзно кивнул и достал палочку из своего странного плаща. — Не могу отрицать логику ваших слов, — мрачно сказал он. — Что, если я покажу первым? Он взмахнул палочкой и произнёс какие-то латинские слова, и вдруг из её кончика вырвался сноп разноцветных искр, которые, сверкнув, исчезли в никуда. Он сделал это снова, и на этот раз из половиц начал подниматься дым, клубы пара, превращающиеся в танцующие пары, которые кружили по комнате, прежде чем раствориться. Профессор откинулся на спинку стула, выглядя очень довольным собой. — Ну что, ваша особенность похожа на это? Гарри заёрзал, восхищённый фокусами. Том не был так впечатлён; человеку понадобились палочка и заумные слова, чтобы творить магию, в то время как они с Гарри могли делать это без того и другого, хотя и не всегда по команде. — Вроде того, — сказал Гарри, забыв о всех подозрениях. — Мы можем делать и другие вещи — двигать предметы, не прикасаясь к ним, отпугивать хулиганов. Я залечивал порезы Тома, а Том заставлял пещеру становиться совершенно тёмной. Мы оба можем говорить со змеями, это магия? Он ничего не сказал о кролике Билли, ничего о том, что Том делал в тёмной пещере; желание Гарри поделиться их подвигами не пересилило его желание защитить Тома. Гарри был не совсем бесполезен в манипуляциях, он просто никогда не использовал их для собственной выгоды. — Это разновидность магии, да, — задумчиво произнёс профессор. — Очень редкая разновидность. Гарри просиял, глядя на Тома, и Том втайне тоже был доволен этим. Он всегда знал, что они особенные, по-видимому, даже среди других таких же. Лицо профессора почти незаметно ожесточилось, и мальчики подпрыгнули, когда общий шкаф в их комнате загорелся. Том почувствовал, как в нём поднимается ярость, даже когда пламя, столь же внезапно, как и появилось, погасло; шкаф остался совершенно невредимым, а Гарри рядом с ним широко раскрыл глаза. — Есть ли там что-нибудь, что не принадлежит вам? — спросил профессор, обращаясь, по-видимому, к обоим, хотя его глаза были устремлены только на Тома. — Позвольте мне предупредить вас совершенно ясно: воровство в Хогвартсе не будет терпимо. Он имел в виду коробку с трофеями Тома, украденными по всему приюту. Том сердито посмотрел на профессора, но Гарри заговорил первым. — Но здесь все воруют, — сказал он. — Ни у кого из нас нет денег. Это единственный способ добыть игрушки или сладости. Другие тоже воруют у нас. — Они не воровали уже давно, с тех пор как Том укрепил их репутацию, но в детстве и он, и Гарри были частыми мишенями. Суровое лицо профессора смягчилось — Гарри всегда умудрялся пробуждать во взрослых ту сторону, которую Том никогда не мог. Ему придётся научиться, прежде чем они попадут в этот Хогвартс. Он отказывался быть ненавидимым и нелюбимым даже среди себе подобных. — Вы оба тяжело жили, я понимаю. В Хогвартсе у вас ничего не украдут, и от вас, в свою очередь, будут ожидать соблюдения правил. А пока вам обоим выдадут список необходимых школьных принадлежностей и сумму на их покупку, а также карту Косого переулка, магического рынка. Учебный год начнётся первого сентября. Я подозреваю, что вы оба преуспеете там. — Как думаешь, он говорил серьёзно? — спросил Гарри, когда профессор ушёл, проводя пальцами по позолоченным буквам своего имени на письме, которое тот дал Гарри. — Мы правда волшебники? — Это имеет смысл, — пожал плечами Том, хотя он не мог оторвать взгляда от своего собственного письма, от доказательства того, что он всегда знал, в какой-то глубине себя, — что он был не таким, как все вокруг, что он был лучше. Он поверил первому священнику, сказавшему ему то же самое, хотя и с противоположным знаком, — что он дьявол. Это имело смысл тогда, как имело смысл и это объяснение. Всё, что объясняло его отличие. — Я рад, что нас двое, — сказал Гарри, его зелёные глаза стали ещё зеленее, естественный свет внутри него стал почти раскалённым. Том думал, что знал ответ и раньше, в скучные часы воскресной службы, глядя на солнечный свет, освещающий витражи, и думая: ангел. — Я рад, что мы идём вместе. — Мы всегда будем вместе, — сказал Том, зная это как факт, не в силах представить ничего иного. Куда бы он ни пошёл, Гарри обязательно последует. Так было всегда. Так будет всегда. Том ожидал, что выделенная им сумма будет внушительной; профессор был одет богато, да и сам Косой переулок был ошеломляюще великолепен; конечно, если мир волшебников так богат, то и стипендия студентов должна быть соответствующей. Любая надежда на это разбилась после их первого визита в магазин. У них было достаточно только на самое необходимое, и только если оно было подержанным. Это было не лучше, чем походы за покупками, на которые отправляла их надзирательница, с карточками и жалкими грошами. И всё же это была роскошь — дышать магией, видеть её проявление во всём, сам воздух вокруг был наполнен ею. Удовольствие Гарри было почти осязаемым, его весёлый голос то и дело звал Тома посмотреть на это: «Том, они правда летают на мётлах! Том, они продают сов!» — Хотел бы я завести змею, — мечтательно сказал Гарри, погладив почти каждое существо в зоомагазине. — Если мы будем в разных спальнях, мы могли бы использовать её, чтобы передавать друг другу сообщения. — Мы не будем в разных спальнях, — сказал Том, чувствуя себя уверенным в этом. Ни разу их не разлучали в комнатах в приюте Вул, и он был уверен, что в Хогвартсе ничего не изменится, хотя знал, что Гарри переживает из-за этого. — Может быть, мы сможем поймать змею и приручить её, — размышлял Гарри. — Говорят, возле школы есть лес. Змеи любят леса. Мне кажется. Они часто разделяли эту мечту в приюте, хотя им так и не удалось убедить садовых ужей изменить своей природе и стать домашними питомцами. — Возможно, — сказал Том, направляя Гарри обратно к их поискам. Он был ещё более рассеянным, чем обычно, его голова нелепо крутилась во все стороны, пока он впитывал в себя все достопримечательности, похожий на американского туриста в Лондоне. Том, напротив, знал, как использовать периферийное зрение, чтобы утолить любопытство; нельзя было казаться слишком нетерпеливым или неуместным. — Это был лучший день в моей жизни, — вздохнул Гарри, пододвигаясь ближе на кровати, ещё ближе, когда Том не отодвинулся. Было лето, уже невыносимо жарко, но Гарри всё ещё был переполнен радостью, отчаянно желая разделить её, а Том был доволен их первым знакомством с магическим миром и был снисходителен. — Спасибо. — Я не делал тебя волшебником, Гарри, — прошипел Том, изумляясь, но Гарри только улыбнулся, прижимаясь ближе. — Да, но ты сделал этот день ещё лучше. Ты всегда так делаешь. Странный мальчик, который видел Тома в его самые дьявольские моменты и всё равно всегда спрашивал, не нуждается ли тот в помощи. Единственный человек, с которым Том никогда не жалел делиться — своими скудными пайками, одеждой с чужого плеча, своей крошечной кроватью. Это никогда не казалось великодушием, никогда не казалось, что он оказывает Гарри услугу. Это чувствовалось так же, как забота о себе, будто Гарри был частью Тома, и забота о нём была равна выживанию. Несмотря на всю уверенность Тома, их с Гарри разлучили почти сразу после прибытия в Хогвартс. Поездка была утомительной, сам замок был великолепен, а пир в честь начала учебного года был ужасно скучным. Церемонию распределения проводили в алфавитном порядке, что обычно гарантировало близость Гарри и Тома. Откуда ему было знать, что так много волшебных фамилий начинаются на «П», — самая нелепая буква из всех? Гарри пошёл первым, бросив на Тома нервный взгляд из-под огромной шляпы. Он был таким маленьким, недокормленным и утопал в своей подержанной мантии. Шляпе потребовалась целая вечность, чтобы определить его, дольше, чем у кого-либо другого, прежде чем она наконец объявила его гриффиндорцем. Это было нормально; Том ничего не знал о четырёх факультетах, кроме их дурацких названий, хотя он почувствовал мгновенное родство с тем, на знамени которого была изображена змея. Но он мог работать и с Гриффиндором. Том мог работать с чем угодно. Но когда шляпа коснулась его собственной головы, она, казалось, была не согласна. «Гриффиндор? Неплохая шутка. Нет, боюсь, вы практически сам Салазар, уже сейчас». Значит, им всё-таки суждено быть в разных гостиных. Том механически соскользнул со стула, механически занял место за своим столом, лишь раз взглянув на Гарри, чьи расстроенные глаза уже искали его. «Всё будет хорошо», — подумал он, сильно посылая ему эти слова. Конечно, они всё равно будут вместе на занятиях и за едой, после того как празднества закончатся. — Реддл? — спросил один из студентов рядом с ним, возвращая внимание Тома. — Так ты магглорождённый? Том посмотрел на мальчика, его безупречную мантию, его надменный вид. Его разум был как открытый ящик, слабый и уязвимый. Том никогда не видел уязвимости, в которую ему не хотелось бы воткнуть нож. «Грязнокровка, думает, что может просто сидеть за нашим столом, мы выживем его отсюда к концу недели». Том улыбнулся своей дьявольской улыбкой, той, что пугала всех в приюте Вул, и увидел, как мальчик с трудом сдерживает дрожь в ответ. Значит, даже другие волшебники могли чувствовать угрозу от Тома, — размышлял он, всегда гордившийся своей способностью пугать даже тех, кто был крупнее его. — Если хотите, — пожал он плечами, возвращаясь к своей еде, его разум уже прокладывал путь вниз по лестнице всего, что ему нужно было узнать: кто такие магглорождённые, как протащить Гарри в свою спальню и, если не получится, как пробраться в его. Том обещал ему, что их не разлучат, и он не собирался нарушать это обещание. Надменного слизеринца звали Абраксас Малфой, и Том позволил ему целую неделю его утомительной школьной травли, прежде чем прирезать его ручного ястреба и разбросать его внутренности по кровати Малфоя, пока тот спал, с радостью просыпаясь под его крики. Гарри в Гриффиндоре жилось лучше, хотя большинство друзей, которых он упоминал, по-видимому, были призраками. — Они хорошие, — пожал он плечами, когда Том спросил, не был ли Барон, с которым он, по-видимому, бродил по тайному проходу, Кровавым Бароном. — Я думаю, им просто нравится, когда есть с кем поговорить. И мне кажется, мы понимаем друг друга. Не знаю почему. Он был странным мальчиком, хотя легко сочувствовал Тому, когда дело доходило до одержимости их одноклассников кровными линиями. — Они все думают, что я бастард какой-то волшебной семьи Поттеров, — проворчал он, развалившись на столе Тома в библиотеке. — Неважно, сколько раз я говорю, что Поттер — распространённая фамилия. По-видимому, у меня «поттеровская внешность», что бы это ни значило. Как будто мы должны быть родственниками, потому что мы не белые. — По крайней мере, они не считают тебя грязнокровкой, — сказал Том, тщательно сохраняя безразличный вид, даже чувствуя на себе изучающий взгляд Гарри. — Я мог бы побить их за тебя, — предложил Гарри. — Бьюсь об заклад, никто из них никогда не участвовал в настоящей драке. Они слишком чопорные. Они, наверное, даже не знают, как бить кулаками. Том улыбнулся своей книге, сборнику проклятий, которые он запоминал. — Я уже всё держу под контролем, но спасибо. — Я думаю, поэтому я в Гриффиндоре, — сказал Гарри, опасно откидываясь на стуле. Том наложил на него заклинание-подушку, на всякий случай. — Мы не хитрые, но мы верные. — Мой личный пёс, — сказал Том, усмехаясь возмущённому взгляду Гарри. — Я нашёл книгу о парселтанге. — Что такое парселтанг? — Змеиный язык, — прошипел Том, и в глазах Гарри мелькнуло понимание. — По-видимому, это не только редкий дар, но и наследственная способность. Только у потомков самого Салазара Слизерина. Это означает, что мы не грязнокровки, и мы, вероятно, родственники. — Правда? — с восторгом спросил Гарри. Его, казалось, нисколько не волновало собственное происхождение, но ему нравилась сама мысль о том, что он связан с Томом. — Может, мы братья! Это было бы логично, учитывая наши палочки и всё такое. — Мы не братья, — Том был в этом вполне уверен. Это была одна из немногих вещей, которые надзирательница сказала ему о его рождении: что его назвали Томом Реддлом в честь отца, а второе имя дали в честь деда по материнской линии. И его мать умерла той же ночью, поэтому она не могла родить второго мальчика семь месяцев спустя. — Но, возможно, кузены. — Может, магия свела нас вместе, — мечтательно сказал Гарри. — Кровная магия ведь существует, правда? — Существует. — Том уже прочитал несколько книг на эту тему. К концу первого курса Тома остальные слизеринцы обходили его стороной. Он всё ещё был местной грязнокровкой, но он не гнушался отвечать крайними мерами, а его мастерство в защитных чарах оставляло мало возможностей его задеть. Изоляция поначалу была благом. Это было то, к чему Том привык, и чего он хотел: чтобы его оставили в покое. Это позволяло ему больше времени уделять учёбе, погружаясь в мир, по которому он так долго тосковал, находя в магии радость, которую никогда не знал прежде. Но он смотрел, как семикурсники-чистокровные правят в гостиной Слизерина, как все остальные оказывают им почтение и стараются угодить, и понял, что хочет чего-то нового, чего-то, чего у него никогда не было. Он был потомком самого Салазара Слизерина; почему бы ему не занять трон? Этот трон, согретый каким-то чистокровным мальчишкой по праву принадлежности к богатой, близкородственной семье, по праву принадлежал Тому. Конечно, Реддл — волшебная фамилия, пусть и неизвестная. Тому всегда бросали любопытные взгляды из-за его фамилии, миссис Коул называла её странной. Лето Гарри провёл, добросовестно помогая Тому просматривать записи о родословных, украденные из библиотеки Хогвартса. Раньше его собственная семья его не интересовала, но теперь, когда он узнал, что Том может быть с ним в родстве, он горел желанием найти доказательства. Похоже, это не имело значения; ни в одном из текстов не было записей о линии Реддлов, хотя это не имело смысла. Том был змееустом, а это означало, что в нём текла кровь Слизерина, а это означало, что он не мог быть грязнокровкой. Записи были просто неполными. — Марволо — твоё второе имя, да? — спросил Гарри однажды, щурясь на свиток, лёжа на животе на кровати Тома. — Это было имя папы твоей мамы? — Да, — сказал Том, перебираясь к нему, чтобы посмотреть, куда тот указывал. Марволо Гонт, отец Меропы и Морфина Гонтов, сын Корвинуса Гонта. Старый, чистокровный род, который можно было проследить вплоть до Салазара Слизерина. — Меропа, — прошептал он, обводя пальцем буквы её имени. Ему никогда не приходило в голову, что его мать была носительницей магии. Если бы она была волшебницей, рассуждал он, она бы не попала в маггловский приют. Она бы не умерла от такой банальной вещи, как роды. — Почему бы ей не пойти в магическую больницу? Они могли бы спасти её. — В Гриффиндоре есть одна девочка, она сказала, что её мама была чистокровной, но её лишили наследства за брак с магглом. Может быть, твой дедушка тоже лишил наследства твою маму. Том нахмурился, представляя этого Марволо Гонта, каким же негодяем он должен быть, раз обрёк собственного внука на жизнь в маггловском приюте, в аду на земле. — Тогда зачем она назвала меня в его честь? — Может, она хотела, чтобы ты знал, откуда ты родом, — пожал плечами Гарри. — Может, я тоже Гонт. Может, Морфин — мой отец. Ни у кого из них нет перечисленных детей. — Хм, — хмыкнул Том, прослеживая свою родословную назад. Он покопался в волшебных Поттерах, и это было правдой: Гарри был на них поразительно похож, даже вплоть до пристрастия к круглым очкам, что вряд ли было наследственным признаком. Но он не видел никаких межродовых браков между Поттерами и Гонтами, ничего, что объяснило бы способность Гарри к парселтангу. Слизерин и старейший Поттер имели общего предка в лице братьев Певерелл, от которых они оба вели свой род, но это было самое близкое родство. Возможно, Гарри действительно был результатом какой-то внебрачной связи между дядей Тома и дочерью Поттеров, оставленным в маггловском приюте, чтобы их неверность осталась нераскрытой. — Мне приснился странный сон, — зевнул Гарри, перекатываясь на спину, потянулся и уронил голову на колени Тома. — Ты был в каком-то подземелье под раковиной, но ты был старше, как семикурсник. Там была огромная змея. — Она угрожала мне? — спросил Том. С тех пор как Гарри узнал о существовании прорицаний, он привык делиться своими, надо признать, очень кинематографичными снами. — Нет, думаю, ты ей понравился. Но она угрожала мне. Том провёл рукой по кудрям Гарри, распутывая их изумлённо. — Обещаю не позволять огромной змее причинить тебе вред. Гарри улыбнулся, закрыв глаза, как кот, которому приятно, когда его гладят. — Я знаю. Том провёл лето, готовясь к завоеванию факультета Слизерин, поэтому обратную дорогу в поезде он провёл за учёбой. Гарри, который следил за разговором Тома достаточно долго, чтобы уловить структуру его планов, прежде чем неизбежно отключиться, сказал: — Только скажи слово, и я запущу в них бладжером. — Гарри с головой окунулся в квиддич, в отличие от того, как он относился к маггловским видам спорта, демонстрируя способности, которые, казалось, удивляли даже его самого. Первокурсник, попавший в команду своего факультета, — это было неслыханно, хотя пробы были открыты для всех курсов, и, хотя Том находил этот вид спорта таким же идиотским и бессмысленным, как и любой другой, он не мог отрицать гордости, которую испытывал всякий раз, когда Гарри чего-то добивался, чувства оправдания, зная, что он был прав, разглядев в Гарри что-то, что отличало его от остальных. — Очень по-гриффиндорски, — сказал Том, качая головой. — Но это лишнее. Я всё контролирую. — Конечно, контролируешь, — ухмыльнулся Гарри, закидывая ноги и тяжело опуская голову на плечо Тома, не обращая внимания на его ворчание от тяжести. — К зимним каникулам они будут есть у тебя с рук. Том привёл в исполнение первую часть своего плана на первой же неделе, благодаря соседу Гарри по комнате — полувеликану с любовью к опасным магическим существам. — Это кровяной питон, — радостно сказал Гарри, протягивая Тому змею. Она уже была крупной, даже будучи подростком. — Хагрид кормил их всё лето, а потом выпустил в лес, но я уговорил его отдать мне эту. Думал, она тебе понравится. — Я никогда не видел таких, — сказал Том, осторожно беря её в руки, вежливо шипя, изумлённо, когда она сонно ответила. — Это магический вид, — поспешил поделиться знаниями Гарри. — Она питон, так что душит, а потом заглатывает добычу, но она ещё и ядовитая. По-видимому, её яд не даёт заживать ранам, даже магическим, без противоядия. Но она хорошая девочка, — Гарри погладил её чешую, как будто чесал под челюстью собаки. — Она совершенна, — сказал Том, сдерживая улыбку, когда Гарри встрепенулся, довольный. — Спасибо. — Это всё Хагрид, — ухмыльнулся Гарри. — У него есть дар обращаться с животными. Втайне Том считал, что это потому, что Рубеус Хагрид был лишь на шаг от животного сам. Мальчик был невероятно неуклюж, неловок из-за своего роста и грубоват. Том полагал, что у него должен быть хоть какой-то талант, чтобы компенсировать его отсутствие во всём остальном. То, что Гарри он пришёлся по душе, было логично; Гарри тоже любил животных. — Тогда передашь ему мою благодарность, — сказал Том, зная, что это ещё больше порадует Гарри. — Я обязательно буду посылать её к тебе с тайными посланиями. — Тебе бы это понравилось, да, девочка? — пропел Гарри, улыбаясь её согласию. — Тебе ведь больше понравится в башне, там теплее. — И вонючее, — добавил Том, усмехаясь, когда Гарри толкнул его. Том нёс змею на плечах, входя в подземелья, шепча ей: — Когда я скажу, пожалуйста, угрожающе зашипи. — А что мне за это будет? — спросила змея, что было очень по-слизерински. Том не мог не уважать это. — Я буду хорошо тебя кормить. Она загудела, или что-то близкое к гулу, и Том ухмыльнулся, когда его однокурсники уставились на него с разной степенью шока и зависти. — Где ты только взял это создание, Реддл? — спросил Орион Блэк, тоже второкурсник. — В Индонезии, — солгал Том. — Она мой фамильяр. Рейд Эйвери усмехнулся, приблизившись, чтобы разглядеть питона, делая вид, что он не впечатлён. — Ну и смех. То, что ты нашёл змею в мусорном баке, не делает её твоим фамильяром. — А теперь, если позволишь, — сказал Том, наслаждаясь тем, как Эйвери вздрогнул, когда питон зашипел ему в лицо, демонстрируя свои великолепные клыки во всей красе. — Это был парселтанг? — спросила Каллиопа Гринграсс, третьекурсница, и Том благостно улыбнулся. — Как ты выучил парселтанг? Парселтанг был языком, который нельзя было выучить, и она это прекрасно знала. Том спокойно оглядел лица своих однокурсников и пожал плечами, стараясь не потревожить питона. — Я всегда умел на нём говорить. Спокойной ночи. К удивлению Тома, именно Малфой сложил для остальных пазл воедино. — Реддл, — протянул он на следующий день за завтраком, несмотря на то, что весь прошлый год он изо всех сил делал вид, что Тома не существует. — Как твоё полное имя? — Том Марволо Реддл, — бесстрастно сказал Том, будто его нисколько не интересовало внезапное любопытство Малфоя. Глаза Малфоя блеснули. Он мысленно писал письмо отцу; поистине, легилименция Тома здесь была потрачена впустую, среди таких тупиц. — Понятно. Марволо — это, я так понимаю, фамильное имя? — Да. Оно из семьи моей матери, Гонтов. Малфой кивнул, как будто подозревал это, но в его голосе послышалось раскаяние, когда он сказал: — Можно было просто сказать, что ты не грязнокровка. — Я позволяю людям думать то, что им нравится, — пожал плечами Том, возвращая внимание к «Пророку», который он украл у Вальбурги. Он был таким же скучным, как и маггловские новости: зарождающаяся война в Европе, реклама самовспенивающегося мыла и какого-то зелья для волос. — Умные сами догадаются. Такая позиция сослужила ему хорошую службу; она позволила Тому выглядеть так, будто он всегда знал о величии своей крови и был достаточно уверен в этом, чтобы не заботиться о мнении других, низших его. По правде говоря, он всегда заботился; его поиски семьи стали отчаянными из-за насмешек и пренебрежения сверстников. Их ненависть к магглам и, соответственно, к маггловской крови была детской и теоретической. Его однокурсники-чистокровные ненавидели их, потому что их родители ненавидели их. Том ненавидел магглов лично и логично, испытав на себе их ненавистную неприязнь. — Как продвигается заговор? — весело спросил Гарри, наматывая свой кричащий шарф на шею Тома. Он собирался сыграть свой первый матч сезона, против Слизерина, ни много ни мало. Том должен был сидеть со своим факультетом, что Гарри знал, но Гарри умел быть территориальным по-своему, просто улыбаясь на хмурый взгляд Тома. — Да ладно, ты должен за меня болеть. Дружба превыше факультетской верности. — Всё прошло успешно, — вздохнул Том, смирившись с тем, что будет выглядеть дураком среди моря зелёного. — Это значит, что ты будешь болеть за Слизерин? — Если ты когда-нибудь снова сядешь на метлу, — сладко сказал Гарри. Том по-прежнему считал квиддич скучным и пустой тратой времени, хотя даже он мог признать, что наблюдать, как Гарри играет с ловцом-соперником, как кот с мышью, прежде чем мгновенно развернуться и легко поймать снитч, было забавно. Слизеринцы делили примерно треть своих занятий с гриффиндорцами, и Том думал, что это могло быть намеренной диверсией со стороны профессоров, так как это приводило к тому, что большинство его однокурсников ничего не делали. Это было также, подозревал Том, единственной причиной, по которой Гарри был сносен как в зельеварении, так и в арифмантике, потому что у него был Том, который тащил его через задания. — Как ты можешь быть таким плохим? — спросил Том, недоверчиво наблюдая, как Гарри пытается нарезать варёный орех. — Мы читали одни и те же книги. Мы сидели на одних и тех же уроках. — Я должен позволить тебе быть лучше меня в некоторых вещах, — весело сказал Гарри, даже когда орех снова выскользнул из-под его ножа. — Иначе было бы нечестно. — Я лучше тебя во всём, — сказал Том, забирая нож, сердито глядя, как Гарри без споров откидывается на спинку стула. — Ты притворяешься беспомощным, чтобы я делал всю работу? Это было бы впечатляюще хитро для тебя. — Пожалуйста, — фыркнул Гарри. — Гриффиндорцы, как известно, аллергики к интригам. И ты не лучше меня во всём. Я лучше летаю. И лучше в прорицаниях. — Мы ещё даже не начали прорицания, — заметил Том. — Это предмет третьего курса. Гарри мудро кивнул. — Именно поэтому тем впечатляюще, что я уже лучше. Например, прошлой ночью мне приснилось, что ты заперт на затылке какого-то типа. Избегай мужчин в тюрбанах. — Буду иметь в виду, — протянул Том, ставя их зелье тушиться и ожидая, пока Слизнорт на него посмотрит. Оно было идеальным, разумеется. Том отказывался довольствоваться меньшим. Ему было мало того, что его однокурсники теперь знали, что он потомок Слизерина. Он отказывался быть ленивым типом, который полагается только на свою кровь. У Тома не было родового поместья и хранилища в Гринготтсе, на которые можно было бы опереться после выпуска. К тому же оставался ещё его отец-маггл, его маггловская фамилия. Ему придётся многое компенсировать. Остальные слизеринцы оказались такими лёгкими в манипуляции, что это начало надоедать. Один взгляд в их глаза — и Том точно знал, куда нажать, чтобы получить желаемое. Но манипуляция разумом — это не то же самое, что уважение. Благоговейный трепет. Это даже не было страхом, который тоже было легко вызвать. Том хотел, чтобы они были на коленях не потому, что он их заставил. Он хотел, чтобы они были на коленях, потому что знали, что это их место. Остальные ученики, даже некоторые преподаватели, все они стояли ниже Тома, даже не осознавая этого, как и другие сироты, как надзирательница и миссис Коул. Все, кроме Гарри. Что развлекало Тома в виде его более услужливых однокурсников, которые вспыхивали при любом кажущемся неуважении со стороны Гарри, будто Гарри вообще был способен проявить неуважение к Тому. Лето перед третьим курсом он провёл, поддерживая переписку с некоторыми из них, разжигая их интерес, их веру в то, что Том может привести их к чему-то великому, хотя что именно это будет, пока оставалось неопределённым. Он строил планы по созданию настоящей группы, элитной и структурированной, подбирая различные названия, которые казались подобающе таинственными. Его письма, расплывчатые и скудные, казалось, сделали своё дело, укрепив их лояльность, в результате чего полдюжины слизеринцев были преданы исключительно Тому. То, что ближайшим доверенным лицом Тома был и всегда оставался полукровка-гриффиндорец, громко презирающий превосходство чистокровных, казалось, было забыто до начала учебного года, когда Гарри упал, как бомба, на головы последователей Тома. — Что случилось? — спросил Гарри, протискиваясь на слизеринскую скамью во время обеда, вынуждая Малфоя ворчать и отодвигаться. Гарри протянул руку и провёл большим пальцем по коже над носом Тома. — Ты выглядишь ещё более хмурым, чем обычно. Том просто отвёл руку Гарри, но Эйвери, сидевший напротив них, зашипел, как рассерженный кот. — Как ты смеешь прикасаться к нему без разрешения! Это было одним из самых строгих правил Тома. Гарри, конечно, посмотрел на Эйвери так, будто эта мысль была абсурдной. — Приятель, я трогал его всю нашу жизнь. Он посмотрел на Тома, его разум, как всегда, был непроницаем, но Тому никогда не приходилось гадать, о чём думает Гарри. Гарри так и не простил однокурсникам Тома их обращения с ним на первом курсе и, вероятно, никогда не простит, всё ещё время от времени предлагая хорошенько их отлупить. Никакие угодливые извинения никогда не убедили бы его, что они заслуживают хоть капли времени Тома. — Ты исключение, — беспечно подтвердил Том, возвращаясь к своей газете. Похоже, что в то время как маггловская Британия наконец объявила войну Германии, волшебная Британия наконец вступила в свою собственную. Он не знал, что это могло означать для Хогвартса; маггловские школы уже несколько месяцев объявляли о закрытии, готовясь. Повсюду в Лондоне были объявлены бомбоубежища. Он не думал, что у Гриндевальда были бомбы в точном смысле этого слова, но, возможно, что-то похожее. Гарри ухмыльнулся, а затем прижался к нему плечом, как будто натирая, посылая сообщение Эйвери и остальным: вам никогда не быть так близко к нему. Втайне Том был доволен этой мелочной, собственнической стороной Гарри. У него были друзья на других факультетах, он легко общался со своими соседями по комнате, но даже после трёх лет он всё равно всегда искал Тома первым, всё равно открыто предпочитал его всем остальным. — Если ты переживаешь из-за Хогсмида, не надо, — сказал ему Гарри, стянув кусок ветчины с тарелки Тома. — Я уже всё спланировал для нашей поездки. — Впервые в жизни ты что-то спланировал, — задумчиво сказал Том. Гриндевальд наступал на Швейцарию. — Ещё бы, — согласился Гарри, отпивая тыквенный сок из стакана Тома, прежде чем встать. — Постарайся не умереть от стресса, пока ждёшь. Он ушёл, его быстро поглотила новая стайка знакомых. — Ты многое ему позволяешь, — пробормотал Малфой, скользнув обратно на место рядом с Томом, в его тоне чувствовалось отвращение. — С его низшим факультетом и происхождением люди начнут сомневаться в твоём... предпочтении. Это было настолько тактично, насколько Малфой вообще умел, и поэтому Том позволил, но это было всё, что он позволит. — Гарри был предан мне двенадцать лет, — легкомысленно сказал Том. — Я уверен, вы слышали слухи о его происхождении. Поттеры чрезвычайно богаты и хорошо известны среди более светлых фракций. Наследники, в частности, щедры и, несомненно, будут такими со своим сводным братом. Было бы разумно заводить союзников и связи в более широком спектре. По правде говоря, было бы проще дистанцироваться от Гарри и сосредоточиться на развитии своих связей в Слизерине. Но это было бы всё равно что отрубить собственную руку; он мог бы это сделать, если бы пришлось, но он предпочёл бы сначала попробовать другие варианты. Голова Малфоя опустилась, он был достаточно убеждён. Продукт поколений политиков. — Как скажешь. Том не ожидал, что это зерно принесёт плоды так быстро. Он лишь несколько раз упомянул о сомнительном происхождении Гарри в гостиной, когда Дорея Блэк, семикурсница, которая вскоре должна была выйти замуж за младшего брата Поттера, оказывалась поблизости, и внезапно Гарри получил письмо в первый день зимних каникул с приглашением встретиться с Чарлусом Поттером в Хогсмиде за обедом. — Ты пойдёшь со мной? — спросил Гарри, нервно сминая пергамент в руках. — Конечно, — сказал Том, вынимая письмо у него из рук и снова разглаживая его. Чарлус Поттер выглядел именно так, как Том представлял себе Гарри через семь лет. Он улыбнулся, когда они скользнули в кабинку напротив него, вежливо спросил, как у них дела в школе, и заказал им обоим сливочное пиво. Наконец, когда все положенные любезности были соблюдены, он вздохнул и серьёзно посмотрел на Гарри. — Буду честен, парень, мне и Флимонту не нужно много убеждений. Папа умер, так что мы не можем его спросить, но у наших родителей был брак по расчёту, и внебрачные связи не редкость. Но мама, ну... Ты не против, если я наложу одно заклинание, просто чтобы проверить? Гарри взглянул на Тома, который сохранил невозмутимое выражение лица, а затем кивнул. Он протянул руку, когда Чарлус сделал знак, лишь слегка вздрогнув, когда на его ладони появился порез. Том напрягся, глядя на выступившую кровь, даже когда Гарри положил руку ему на ногу, сжимая, успокаивая. — Прости, парень, всего на мгновение, — добродушно сказал Чарлус, прежде чем сделать порез на своей собственной руке. Затем он наложил второе заклинание, и между его рукой и рукой Гарри протянулась алая линия, будто их кровь текла друг в друга. Он широко улыбнулся им, прежде чем залечить раны обоим. — Добро пожаловать в семью, маленький брат. Гарри в изумлении уставился на свою руку, теперь целую, будто он всё ещё видел рану. Его голос, когда он заговорил, был тихим и полным надежды. — Правда? — Правда-правда, — кивнул Чарлус. — У меня кое-что для тебя. Он достал свёрток с сиденья рядом с собой и пододвинул его к Гарри. — Семейная реликвия. По традиции её передают, как только получаешь письмо из Хогвартса, так что извини, что немного опоздал. Но ты просто сохранишь её до тех пор, пока следующему маленькому Поттеру не исполнится одиннадцать. Он также оставил Гарри мешок с галлеонами, как предварительный взнос на содержание, которое он и его брат планировали предоставлять Гарри, как только оформят документы в Гринготтсе. — Много не будет, — предупредил он Гарри. — Где-то около пятисот в месяц. Но мы хотели, чтобы у тебя что-то было, учитывая... ну, просто учитывая. И мама со временем, вероятно, одумается. В конце концов, посмотри на себя! Ты вылитый маленький Флимонт! Ей просто придётся, правда. — Он был милым, — пробормотал Гарри, свернувшись калачиком на кровати Тома той ночью, поглаживая питона, лежавшего у него на бедре. Том так и не дал ей имени, что, по мнению Гарри, делало его плохим хозяином. Том в ответ возражал, что ей и не нужно имя, хотя Гарри стал называть её просто Душенька. — Я не ожидал, что он будет милым. — А чего ты ожидал? — спросил Том. Он был, поочерёдно, чрезвычайно доволен тем, что встреча прошла так хорошо, — благоприятный знак для его планов, — и переполнен завистью. Сколько часов он провёл, мечтая о том, что какие-нибудь богатые чистокровные появятся из ниоткуда, чтобы признать его своим, осыпать золотом и вырвать из охваченного войной, приземлённого ада магглов? — Я ничего не ожидал, — пробормотал Гарри, прижимаясь ближе. — Я знаю, что тебе небезразлично твоё происхождение. Ты всегда хотел знать, откуда ты родом. А я никогда. Твоя мама умерла, так что, возможно, если бы она не умерла, она бы оставила тебя и любила. Возможно, твой отец не знал, и он тоже захочет тебя. Но мои родители просто... бросили меня там. Мне уже был год. Так что у них был год, а потом они просто... решили, что не хотят меня, в конце концов. Он уткнулся головой под подбородок Тома, и Том провёл рукой по его спине. — Мне было всё равно, пока ты не сказал, что мы, возможно, кузены. И теперь... мне всё равно, по-настоящему. Я имею в виду, я рад, что мой... мой брат милый, но он не моя семья. Ты моя семья, даже если мы не родственники. Ты та семья, которую я хочу. Рука Тома скользнула вверх, в волосы Гарри, сжимая кудри, потянула, пока он не смог увидеть эти глаза. — Ты тоже мой. Довольный улыбкой Гарри, принадлежать Тому, как он всегда и был. Тридцатого числа они не спали всю ночь, как делали каждый год, наблюдая, как мир переходит в день рождения Тома. Остальной мир мог праздновать Новый год, но этот вечер принадлежал им. Гарри протянул ему небрежно завёрнутый подарок, выглядя смущённым. Тому потребовалось мгновение, чтобы понять, почему. В детстве подарки были либо украдены, либо переделаны; в Хогвартсе они стали тщательно трансфигурированными предметами, превращёнными в нечто достойное внимания. Дневник был первым настоящим подарком, разделённым между ними, купленным новым и хорошо сделанным, с настоящей кожей и толстыми страницами хорошего пергамента. Тому понравилось, как он лежал в руке, понравился румянец, заливающий щёки Гарри, пока он его рассматривал. — Для твоих многочисленных заговоров, — улыбнулся Гарри. Том был наверху, не прятался, потому что он никогда не прятался, но, безусловно, избегал вербовщиков Королевских ВВС внизу, которые вынюхивали подростков, жаждущих подписать контракт на свою жизнь за Короля и Отечество. Он читал поэтов войны, их вести о кошмарном газе, о полях, усеянных вздутыми телами, отданных на съедение минам и мухам. Это его не интересовало; он собирался проложить себе путь в волшебном мире к семнадцати годам, задолго до того, как придёт повестка, если эта война вообще продлится так долго. Он практиковался в беспалочковой магии, выучив их легион именно для этой цели, чтобы не страдать от магической ломки летом. Отслеживание магии несовершеннолетними касалось только их палочек; он это проверил. Том нашёл в комнате паука, что означало, что он мог практиковать Круциатус. Он не наслаждался болью существа, не был полностью уверен, что оно вообще может её чувствовать, но ему нравилось изучать движения его тела под действием проклятия. Он всё равно собирался скормить его Душеньке; можно было извлечь из этого хоть какую-то пользу. Он услышал тяжёлые шаги Гарри, как только ручка двери повернулась, и прекратил корчить паука бессловесной Авадой Кедаврой. Гарри любил пауков, как и кроликов и собак. Он не рассердится на Тома, но его лицо вытянется, что будет неприятно. — Ешь, — сказал он Душеньке, подталкивая её ленивые кольца ногой. Гарри вошёл, красивый от ярости. — Эти ублюдки никогда не хотят принимать «нет» за ответ. — Как ты думаешь, почему я остался наверху? — спросил Том, наблюдая, как Гарри меряет шагами их крошечную комнату, приподнимая бровь, когда Гарри повернулся и просто упал на него, пока его голова не оказалась наполовину на плече Тома. Его глаза были точно такого же оттенка, как убивающее проклятие, — прекрасного цвета, хотя Том не был уверен, что он воспримет это как комплимент. — Чтобы составить компанию Душеньке, — улыбнулся Гарри, улыбаясь ещё шире, когда Том фыркнул, извиваясь, пока не вытянулся в прямую линию, устроившись почти прямо на нём. — Ты бессовестно пользуешься тем, что я позволяю тебе прикасаться ко мне, — упрекнул Том, откидывая чёлку Гарри и вдавливая большой палец в шрам у него на лбу. Гарри просто позволил ему, закрыв глаза. Том подумал, позволил бы он ему прикасаться к себе как угодно, позволил бы впиться ногтями, пока не пойдёт кровь, просто благодарный за прикосновение. — Это полезно для тебя, — пробормотал Гарри, проводя щекой по рубашке Тома. — Всё будет хорошо, правда? Они в основном держатся на континенте и в прибрежных городах. — Всё будет хорошо, — согласился Том, бессловесным заклинанием поднимая очки Гарри на тумбочку, довольный впечатлённым взглядом Гарри. — В Лондоне нечего бомбить. Вскоре после дня рождения Гарри Тома разбудила тряска. Было ещё рано, за несколько часов до рассвета, и глаза Гарри светились в темноте от страха. — Что-то приближается, — прошептал он. — Что-то плохое. Нам нужно уходить. — Что? — спросил Том. — Это опять был сон? Гарри... — завыли сирены воздушной тревоги. Всё лето они спали в обуви на случай такой возможности, и Гарри уже схватил палочку. Том бросился одеваться, достал Душеньку из сундука, где она устроилась, и позволил Гарри завернуть её в мантию-невидимку, семейную реликвию Поттеров. Затем они побежали. Ближайшее бомбоубежище находилось на станции метро в двух кварталах; первая бомба упала как раз в тот момент, когда они достигли лестницы, отправив их кубарем вниз, когда земля задрожала вокруг них. Гарри ударился головой о камень, когда падал, тело обмякло, кровь залила лицо, и на одно мгновение, показавшееся концом света, Том был уверен, что он мёртв. Он не был, всхлипнул, когда Том встряхнул его за плечи, остаток пути под землю Том нёс его, взяв на себя половину веса, Душенька шипела с вопросами в его руках, требуя объяснений. Они прижались друг к другу в темноте, как крысы, вместе с остальной хнычущей массой, пока немцы обрушивали на них ужас сверху, и Том задался вопросом, как быстро всё это можно было бы остановить шестью палочками. Он оглядел рыдающих магглов и подумал о том, как в их городе есть места, не тронутые бомбами, не тронутые ничем, и никто из них об этом не знает. Том наложил заклинание, которое остановило кровотечение из раны на голове Гарри, хотя он не был особенно искусен в целительной магии и не знал заклинаний, чтобы полностью исправить повреждения. Несомненно, Министерство простит его при таких обстоятельствах; целительное заклинание на другом волшебнике во время воздушного налёта. Гарри повернулся и накрыл собой Тома, стараясь закрыть его полностью. Защитные чары Тома были хороши, даже без палочки, но чары Гарри были практически врождёнными, вставали почти автоматически, когда его магия чувствовала угрозу — симптом естественного окклюмента, согласно тому, что читал Том. — Мы переждём ночь, а потом направимся в Косой переулок, — решил Том, и Гарри согласно кивнул ему в шею. — Мы останемся там до начала занятий. Всё равно всего три недели осталось. — Я люблю тебя, — пробормотал Гарри в его горло, голос был сонным, как будто он боролся со сном. Том резко встряхнул его. — Не будь глупым. Ты не умираешь. При первых признаках, что всё кончено, мы побежим. — Ладно, — вздохнул Гарри, глубже прижимаясь к Тому, хотя его чары ни на секунду не ослабли. По крайней мере, его магия оставалась настороже. Вскоре после рассвета налёт прекратился, и Том собрал Гарри одной рукой, а Душеньку — другой, медленно направляясь к Черинг-Кросс-роуд. Том снял им комнату на деньги Гарри, а затем попросил бармена послать за целителем. — Не могу, Том-студент, — мрачно сказал бармен. — Все заняты в Св. Мунго, ухаживают за пострадавшими прошлой ночью. Лучше просто отведи его туда, чтобы его осмотрели. — Благодарю вас, — сказал Том, сдерживая проклятие. Он оставил Душеньку в их комнате и потащил Гарри через каминную сеть в больницу. Там царил хаос: волшебники и ведьмы в разной степени тяжести наводнили коридоры. Том сбросил Гарри, как мешок с камнями, на стул и пошёл одарить регистраторшу своей самой обаятельной улыбкой. Она устало моргнула на него — она волновалась за своего младшего брата, который прошлой ночью был в маггловском Лондоне, и с тех пор о нём не было вестей. — Здравствуйте, — сказал Том, вплетая в голос нотку братского беспокойства. Он показал на Гарри. — Мы с младшим братом попали под обстрел. Он ударился головой, и с ним что-то не так — я ужасно за него волнуюсь. Его зовут Гарри Поттер. Ему всего четырнадцать. Ведьма снова моргнула, прежде чем смягчиться, взмахнула палочкой, заполняя форму, которая затем улетела по коридору. — Не волнуйтесь, дорогой, — заверила она его. — Его примут следующим. — Спасибо, — вздохнул Том, возвращаясь и приседая перед Гарри. — Скоро за тобой придут. Гарри нахмурился. — Ты тоже. — Я в порядке, — сказал Том, проводя большим пальцем по его руке, покрытой пылью. Они оба были. Волосы Тома, должно быть, выглядели ужасно. — Ты всегда так говоришь, — прорычал Гарри. — Тебя тоже осмотрят. Вскоре вышел озабоченный целитель, вызывая мистера Поттера, на что Гарри потребовал, чтобы Тома тоже потащили и проверили. У Гарри были лёгкий ушиб и сотрясение, оба быстро вылечили, а у Тома обнаружили немного песка в лёгких, от которого тут же избавились, после чего обоих вежливо выпроводили, чтобы освободить место для следующих пациентов. — Тебе снился этот налёт? — спросил Том. Он никогда раньше не придавал значения странным снам Гарри, хотя тот говорил, что ему снился сон о кролике Билли, который и заставил его искать Тома той ночью, так давно. — Не совсем, — сказал Гарри, выглядя потерянным. — Это было странно. Мне снился голос, говоривший о войне, будто она уже закончилась, будто она произошла давным-давно. И там были картинки бомбардировщиков, разрушенного Лондона и куча дат, и одна из них была сегодня. А когда я проснулся, я просто... знал, что это должно было случиться. — Ты прорицатель, — выдохнул Том, хотя до этого момента никогда по-настоящему не верил в них. — Некоторые волшебники считают, что все природные окклюменты обладают Даром. Их окклюменция защищает их видения от использования другими. Гарри, несмотря на все свои бесконечные шутки о прорицаниях, казалось, был напуган этой идеей. — Как думаешь, с приютом Вул всё в порядке? — Наши вещи будут в порядке, — был уверен Том, защищённый дюжиной охранных чар, которые он наложил на их сундуки. — Мне всё равно на остальное. Приют Вул, как они позже узнали, был не в порядке; через несколько минут после их ухода первая бомба обрушилась на их улицу, отправив дерево в крышу приюта и в кровать Тома. Если бы они всё ещё были там, их бы раздавило. Их сундуки, как Том и был уверен, остались совершенно целыми, и он легко призвал их в свою комнату в гостинице — ещё одно преступление, которое он надеялся ему простят. Остаток месяца они провели, прячась за магией, как дети, юркнувшие под подол материнской юбки, пока мир вокруг них рушился, по кусочкам, в руины. А затем, всего за несколько дней до того, как Лондон должен быть стёрт с лица земли бомбёжкой, они вернулись в безопасный Хогвартс. Гарри в тот год изменился. Месяцы, проведённые в постоянном пробуждении от сирен и в бомбоубежищах, сон в обуви на случай тревоги, полуголодное существование, — всё это превратило его в другого мальчика. Правда, первые два лета, до того как у Гарри появилось пособие, они голодали, их тела медленно привыкали к постоянному доступу к обильной пище, когда они возвращались в замок. Том замечал то же самое у других студентов, обычно магглорождённых. Но теперь Гарри носил в себе гнев, который всегда тлел под поверхностью, подпитываемый тем, что он видел столько смертей воочию. Рождённый чувством беспомощности, когда он ждал, прячась в темноте, гадая, станет ли он следующим на плахе. Тому нравилось видеть Гарри счастливым, купаться в тепле, которым Гарри всегда был готов поделиться. Но ему было почти так же приятно видеть этого разгневанного Гарри, как спичку, жаждущую искры. Он почти предпочитал его. Никто другой, казалось, не замечал тонкого изменения в линии его плеч, нового напряжения в спине. И после лета, проведённого вдали от писем своего лорда, Эйвери нервничал больше обычного. Гарри не всегда сидел с Томом на общих занятиях, каким-то образом понимая, когда Том хотел провести это время, завладев ухом одного из своих последователей, а иногда предпочитая сидеть с одним из своих беспечных гриффиндорцев. Сегодня, однако, Гарри плюхнулся на стул рядом с Томом, плюхнулся на самого Тома, опершись на него со вздохом, вдыхая запах его воротника. — Как насчёт того, чтобы ты был моей подушкой ближайшие два часа? — спросил Гарри, его слова были приглушены рубашкой Тома. — Это один из немногих уроков, где я могу положиться на то, что ты не доставишь хлопот, — пробормотал Том, проводя пальцем по синяку под глазом Гарри. — Ты не спал? — Плохие сны, — проворчал Гарри. — Ты постоянно умираешь. А когда я просыпаюсь, тебя нет рядом, чтобы проверить... — Чтобы проверить, жив ли Том, как часто просыпался и проверял его самого, когда они были маленькими, окружённые болезненными детьми, которые так часто умирали в лихорадке во сне. Рука Гарри поднялась и прижалась к груди Тома, прямо к сердцу. — Всё ещё бьётся, — усмехнулся Том. — Пока что, — ухмыльнулся Гарри, скаля зубы даже сквозь усталость. Это оказалось слишком для натянутого терпения Эйвери. — Ты смеешь угрожать нашему лорду, — прошипел он. — Будто такая собака, как ты, вообще способна причинить ему вред! Гарри уставился на Эйвери, а затем устало посмотрел на Тома. Его рука всё ещё лежала у него на груди, почти ласка. — Я сделаю ему больно, — предупредил его Гарри, раздражение вспыхнуло с новой силой. Он ненавидел почти всех слизеринцев, всех, кто доставлял Тому неприятности на первом курсе, но особенно он ненавидел Эйвери, который наслаждался муками Тома до того, как его происхождение стало известно. Том мог только ухмыльнуться, сжимая запястье Гарри в знак безмолвной поддержки. Он обожал, когда Гарри поддавался насилию, таившемуся в нём, когда он становился грязным в этом. Профессор Мэрритуот искала добровольцев для практической дуэли. Гарри лениво поднял руку и просто перебил своего однокурсника-гриффиндорца, уже начавшего говорить. — Я буду против Эйвери. Эйвери вскочил и направился к платформе, Гарри не торопясь последовал за ним. Когда они поклонились, щиты Гарри встали на место, отражая три быстрых проклятия, которые послал Эйвери. Том откинулся на спинку стула, чувствуя себя королём на троне, наблюдая за своим любимым рыцарем в битве за его честь. Гарри играл с Эйвери, как он играл с соперниками-ловцами на поле, хищник в каждом смысле этого слова, несмотря на его небольшой рост, несмотря на расслабленный поворот плеч. Другие люди могли принять его грацию за вялость, его стратегию за нерешительность. Но через минуты, проведённые в ленивом отражении заклинаний Эйвери, который с каждой секундой становился всё более раздражённым, Гарри наконец начал атаку. Он сражался, как дышал, посылая два, три заклинания одно за другим, словно выпаливая одно длинное слово, двигая палочкой так, будто она была продолжением его тела. У Гарри всегда был природный дар к дуэлям, но он не был хвастуном, неделями не демонстрируя свой талант, что означало, что их более ограниченные однокурсники просто забывали, на что он способен. Том никогда не забывал. Том наслаждался этим знанием. Наконец Гарри послал оглушающее заклинание, примораживающее ноги Эйвери, и обезоруживающее заклинание, все одно за другим. Эйвери мог блокировать первое, но не последние два; палочка вылетела из его кулака, когда он пытался не согнуться пополам, обе ноги погрузились во внезапные ледники. — Очень хорошо, мистер Поттер, — сказала Мэрритуот, остальной класс аплодировал. Гарри вернул палочку Эйвери на его покрасневшее лицо, не обращая внимания, спрыгнул вниз и перегнулся через стол, прижимаясь щекой к щеке Тома, победитель, наслаждающийся своей добычей. — Держи своих миньонов в узде, — пробормотал он. — Прежде чем я начну задевать их чувства. — Ты можешь делать с ними всё, что хочешь, — сказал Том. — Хотя я бы предпочёл, чтобы ты не калечил их необратимо. Они всё ещё пригодятся. Гарри фыркнул, наконец садясь. Он также взял руку Тома, что Том позволил, как награду за такую дуэль. И за Тома. Это оставило его с пьянящим чувством, приливом чистой радости, вполне стоившим того, чтобы позволить Гарри вертеть его пальцы следующие два часа, бросая вызов любому, кто посмел бы усомниться в его праве на это. Никто не посмел. Эйвери был не единственным, кто испытал на себе остриё гнева Гарри. Профессор Салем вышел на пенсию, и на его место пришла отвратительная женщина по имени Маргелла. Гарри сначала сетовал на продолжение курса арифмантики; он согласился изучать его на четвёртом курсе только потому, что знал, что там будет Том, и, как подозревал Том, чтобы присматривать за Хагридом, хотя Том не мог представить, как этот полудурок собирается сдать СОВ. В то время как профессор Салем не был лучшим преподавателем, будучи более увлечённым самим предметом, чем его преподаванием, она хотя бы пыталась заинтересовать своих более склонных к математике студентов. Профессор Маргелла, напротив, казалась совершенно озабоченной не столько преподаванием, сколько подчинением. Забытые принадлежности, опоздания, ответы не по делу и неправильные ответы на вопросы — всё наказывалось одинаково: написанием исправительных строк на протяжении всего занятия кровяным пером. Это, конечно, не было тем, о чём Тому когда-либо приходилось беспокоиться. Но Гарри, который сейчас, как никогда, сталкивался с кажущейся несправедливостью, как бык, завидевший красную тряпку, не мог этого вынести. На этот раз жертвой стал Хагрид, что только сильнее напрягло плечи Гарри. Болван просто не мог сдержаться, будучи таким любителем глупости. Даже ребёнок мог бы правильно вычислить задачу. Том был почти уверен, что кровяное перо наконец-то вобьёт урок в его голову, но Гарри никогда бы этого не позволил. — Может, он бы понял, если бы вы нас чему-нибудь научили, — отрезал Гарри, и Том в безмолвном бешенстве наблюдал, как он украл наказание у заикающегося полукровки, самодовольный, даже когда вписывал цифры в тыльную сторону своей ладони. Том залечил рану к тому времени, как они добрались до Большого зала, Гарри был до бешенства безразличен к собственной ране, заботясь больше об оскорблениях этой женщины в адрес Хагрида, чем о ранах, которые, если их не лечить, несомненно, оставили бы шрамы — хотя он всё же прервал свои собственные излияния, чтобы поблагодарить Тома, благодарно сжимая его руку. Этого было недостаточно; Гарри проведёт весь год, неся на себе тяжесть глупостей всего класса, всего бы он смог, если бы мог, пока его рука не покроется всей числовой азбукой, знал Том. Он оттащил Малфоя в сторону, когда обед закончился. — Твой отец входит в Попечительский совет, не так ли? — Кивок Малфоя подтвердил это. — Завтра ты опоздаешь на арифмантику. После занятия ты напишешь отцу о кровяном пере и попросишь какую-нибудь целебную мазь. Скажи, что в Больничном крыле её нет, а твоя рука слишком болит, чтобы держать палочку. Он не сказал Малфою, что будет, если тот откажется. — Душенька, — пропел Гарри, прижимаясь лицом к морде змеи. Он беспокоился, что она страдает от травмы, полученной во время налёта, — бессмысленный страх, о чём Том ему и сказал. Они оба растянулись на диване в гостиной Слизерина, Гарри наполовину лежал на коленях Тома, Душенька — потому что ей нравилось быть у камина, а Гарри — потому что он ещё не устал выставлять напоказ свою близость к Тому, а Том ещё не устал позволять ему это. — Тебе снились плохие сны, моя сладкая? — Никаких снов, — сонно прошипела Душенька. — Только сон. — Я же говорил, с ней всё в порядке, — вздохнул Том, дёргая Гарри за волосы в знак упрёка. — Ну прости, что я беспокоюсь, — огрызнулся Гарри, покусывая запястье Тома, пока тот не отпустил его. Тишина, встретившая их, была гнетущей. Том поднял взгляд и обнаружил, что все его рыцари смотрят на них в шоке, как маггловские солдаты после бомбёжки. Ах, они не поняли, что Гарри тоже змееуст. Это могло оказаться катастрофическим, если бы личность Тома как единственного Наследника Слизерина была поставлена под сомнение. Том положил руку, твёрдо, на затылок Гарри. — Это был дар, — объяснил он, сохраняя бесстрастное лицо и мягкий голос. — Я мог поделиться им только с одним, с моим Избранным. Когда мы были совсем маленькими. Рыцари успокоились, переваривая новую информацию. Они знали, что Гарри пользуется его благосклонностью, это было очевидно. Но то, что Том выбрал поделиться этой частью себя, чем-то таким особенным, таким желанным, — благосклонность уже не была подходящим словом. Том посмотрел вниз и увидел, что Гарри невероятно забавляло всё это. — Благодарю за твой дар, мой лорд, — усмехнулся он, потираясь лицом о ткань брюк Тома. — Всё это очень глупо. — Но необходимо, — сказал ему Том. — Если ты так говоришь. — Говори на языке своего народа, — упрекнула их Душенька. — Я хочу спать. — Хорошая идея, — пробормотал Гарри по-английски. Он зевнул, прежде чем сесть с колен Тома и свернуть Душеньку калачиком в руках. — Мы идём спать, — сказал он Тому, наклоняясь, пока его тёплая щека не прижалась к щеке Тома, — змеиный жест, который был почти умилительным. — Спокойной ночи, миньоны, — крикнул он, исчезая в спальне Тома. Том сразу же повернулся к Блэку. — Есть успехи? — Отец присылает мне все карты замка, какие только смог найти в семейной библиотеке, — заверил его Блэк. — Они восходят к Средним векам. Я уверен, что на одной из них она будет. — Отлично, — позволил Том редкую улыбку своим последователям, чувствуя, что этот год будет лучше любого предыдущего. Он был на вершине пищевой цепочки Слизерина, обязательно получит значок старосты в следующем году, на пути к уровню известности, которого не достигал ни один другой волшебник, и Гарри ждал его в постели. — Пришло время получить моё наследство. — Том, — сонно пробормотал Гарри, только наполовину проснувшись, протягивая руку к руке Тома, лежавшей у него на груди, чувствуя биение его сердца. — Да? — Мне приснился сон, — вздохнул он, поднося руку Тома к губам, покусывая основание его ладони. Том понимал этот порыв, наклоняясь, вонзая зубы в плечо Гарри, грубо, пока Гарри не заскулил. — Что тебе приснилось? — Пообещай мне, что ты не сломаешь себя, — сказал Гарри, внезапно отчаянно, его глаза цвета убивающего проклятия горели в темноте. Они затуманились, когда Том наклонился ближе, проводя носом по щеке Гарри, а Гарри прижал ладонь к его голове, удерживая его там. — Обещай. — Гарри, я обещаю тебе, что я последний, кого я когда-либо сломаю, — сказал Том, проводя губами по коже, говоря, поддаваясь желанию высунуть язык, как змея, желая всех чувств. Гарри загудел, успокоенный, повернулся и лизнул рот Тома, игриво, снова загудел от вкуса. — Не хочу тебя терять. Том перекатился, пока не накрыл его собой, Гарри был доволен этим, всегда хотел Тома ближе, так близко, как только можно. Том подумал о своих собственных снах: Гарри в терновом венце, со стигматами, рука Тома во всех его ранах, нежная и беспощадная, божество, растерзанное только для него. Выражение лица Гарри: преданность. Он хотел причинить ему боль, и он хотел исцелить эту боль. Он хотел разбить его вдребезги, а затем спаять осколки в витражный портрет, нечто божественное. Достойное его. — Не потеряешь, — прошептал Том, устраиваясь в изгибе его шеи, в тёплом запахе, который там жил. — Ты будешь моим навсегда. Утром Том разбудил Гарри рукой вокруг горла, сжимая её слегка, достаточно, чтобы тот проснулся. Гарри моргнул, глядя на него, его глаза всё ещё были затуманены сном, он протянул руку, поглаживая кулак Тома, сжимающий его шею, большим пальцем прикасаясь к артерии на запястье, чувствуя биение жизни там. — Ты красивый, — прошипел Том, впервые сказав это, хотя он думал об этом не в первый раз. — Покажи мне своё плечо. — Ты хочешь показать мне, что ты со мной сделал? — спросил Гарри, сладко сонным голосом, оттягивая воротник рубашки, пока Том не увидел синяк, идеально повторяющий форму его рта, лиловый. — Что я позволил тебе со мной сделать, — добавил Гарри, и это была лучшая часть, то, что показал Тому его сон: Гарри, позволяющий Тому воткнуть в него нож, позволяющий слизывать кровь. Лежащий неподвижно, не нуждаясь в путах. Желающий этого так же сильно. — Ты позволишь мне сделать это снова, — улыбнулся Том, глядя, как Гарри запрокидывает голову, приглашая к горлу, к метке, которую все остальные увидят, к публичному клеймению. Кто он такой, чтобы отказываться? Это был не тот вид синяков, которыми обменивались влюблённые парочки, прячась по тёмным углам и чайным, будто это были обручальные кольца. Это был скорее укус, чем поцелуй. Когда Гарри наконец набросил форму и вышел из спальни, на его шее красовалось кольцо из острых синяков, которое невозможно было спутать ни с чем другим, кроме как с укусом.