Профессор

Сентябрь всегда пах для меня горелым. Не буквально — хотя в тот год, когда я сожгла сумку с головастиками, запах стоял неделями, въедаясь в волосы, в мантию, в кожу под ногтями. Но дело не в дыме. Дело в том, что сентябрь никогда не приходил с пустыми руками — он всегда приносил что-то, что нужно было пережить, проглотить, запереть внутри, чтобы не вырвалось наружу. На четвёртом курсе этим «чем-то» стало моё отстранение. Две недели без занятий, две недели в башне, две недели, когда я смотрела в окно на воды озера и считала рыб, проплывающих мимо, потому что считать людей было страшнее. Их тени скользили по стенам, создавая иллюзию глубины, и я прижималась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как оно остывает под кожей, как от него остаётся след на лбу — бледный, почти незаметный, но я знала, что он там есть. Всё из-за Крэбба. Тупого, толстого, с лицом, которое хотелось разбить о стену, — он проболтался МакГонагалл. Сказал, что я торгую книгами из запретной библиотеки. Сказал, что я делаю это уже полгода. Сказал, что у меня в сумке лежит «Некрономикон» с пометкой «восемнадцать плюс», хотя на самом деле там была просто книжка по тёмным искусствам с картинками, которые могли напугать только первокурсников. Но Крэббу не понравилась цена. Ему никогда не нравилась цена, если он не мог её диктовать. Я помню, как стояла в кабинете МакГонагалл и смотрела на её губы, которые двигались, произнося слова о дисциплине, о репутации, о том, что «такие, как я, позорят факультет». Я не слушала. Я смотрела на её руки — сухие, с выступающими венами, которые лежали на столе неподвижно, как мёртвые птицы. И думала о том, сколько книг я успела продать до того, как меня поймали. Двадцать семь. Двадцать семь книг, двадцать семь карманов, двадцать семь человек, которые смотрели на меня с благоговением, когда я доставала из сумки то, что они боялись попросить сами. Это была власть. Чистая, осязаемая, липкая, как смола на пальцах. И я бы продала ещё двадцать семь, если бы Крэбб не был таким жадным ублюдком. — Вашим детям тоже будет закрыт доступ, — сказала МакГонагалл в конце. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается смех. Тот самый, который нельзя показывать, но который душит, если держать его слишком долго. Я представила себя с ребёнком на руках, стоящую у входа в ту библиотеку, и мне стало смешно до боли в животе. Я не хотела детей. Я хотела книги. И власть. И чтобы Крэбб сдох в муках, глядя, как я продаю последнюю книгу из его личной коллекции. Но я промолчала. Сжала зубы так, что челюсть заныла, и кивнула. Как послушная девочка. Как хорошая дочь. Как Малфой, который знает, что скандал — это слабость. Запах той библиотеки до сих пор стоит у меня в носу, стоит только закрыть глаза. Пыль, старая бумага, воск, которым пахли страницы, и металл — тот самый, который появляется, когда проводишь пальцем по острому краю страницы и оставляешь на ней кровь. На шестом курсе сентябрь пришёл с жабами. Две твари в моей сумке. Я не заметила сразу — слишком устала, слишком хотела спать, слишком привыкла к тому, что мои вещи трогают. Но когда через два дня я открыла сумку, чтобы достать учебник по трансфигурации, оттуда пахнуло сыростью и чем-то живым. Внутри плавали головастики. Сотни. Может, тысяча. Полупрозрачные, с чёрными точками глаз, которые смотрели на меня без всякого выражения. Они бились о стенки сумки, и я чувствовала, как их движения отдаются в моих пальцах, как влага пропитывает тетради, оставляя на них мокрые разводы, похожие на следы от слёз. Кто-то из первокурсников решил пошутить. Кто-то, чьё имя я так и не узнала, потому что все они для меня были одинаковыми — с одинаковыми лицами, одинаковыми голосами, одинаковой тупой жестокостью. Я не плакала. Я стояла в пустом коридоре и смотрела на головастиков, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, как грязь, которая забивается под ногти и не вымывается до конца. Потом я пошла к камину в гостиной Слизерина. Шла медленно, с достоинством, которое мама называла «малфоевской выдержкой». Головастики в сумке шевелились, и я слышала их движение. Оно было влажным, чавкающим, похожим на звук, который издаёт мокрый камень, когда его разбивают о другой камень. Я бросила сумку в огонь. Пламя лизнуло кожу, и я увидела, как она коробится, как ремешок трещит, как страницы вспыхивают оранжевым, как головастики пытаются выползти наружу, но огонь съедает их раньше, чем они успевают понять, что происходит. От них оставался только запах — жжёной слизи, мокрого камня и моей собственной глупости. Я стояла и смотрела на это. Я не отворачивалась. Я хотела запомнить каждую секунду, каждое движение пламени, каждый звук — треск, шипение, хруст. Я хотела запомнить, чтобы в следующий раз, когда кто-то решит пошутить надо мной, я не бросала сумку в огонь. Я бросала в огонь их. Я смеялась. Стояла у камина, чувствуя, как жар обжигает лицо, и смеялась, пока дым не начал съедать лёгкие, пока не защипало в глазах, пока внутри не стало пусто. Смех вырывался из меня — сухой, надломленный, похожий на кашель, — и я не могла остановиться, даже когда кто-то из младшекурсников заглянул в гостиную и увидел меня. Я встретилась с ним взглядом, и он отвёл глаза первым. Седьмой сентябрь забрал Северуса. Я узнала об этом только на церемонии, когда Дамблдор объявил о программе обмена. Я сидела за слизеринским столом, сжимая пальцами кружку, и чувствовала, как воздух вокруг становится плотнее, тяжелее, как вода перед штормом. Снейп был идеальным профессором для таких, как я. Он никогда не задавал лишних вопросов. Он смотрел поверх твоей головы и ставил оценки, даже не глядя на работу. Он не лез в душу, не пытался исправить, не читал нотаций. Он просто был — чёрный силуэт на фоне тёмного кабинета, голос, от которого по коже бежали мурашки, и молчание, которое я научилась ценить больше, чем любые слова. Он закрывал глаза на то, что я торгую книгами, на то, что пахну табаком, на то, что во мне было слишком много яда для девочки из хорошей семьи. Он просто ставил баллы и не смотрел на меня. И я была благодарна ему за это. Теперь его место займёт другой. Я сжимала пальцы в кулак и думала о том, что если этот новый профессор окажется слишком внимательным, если он заметит, что у меня в кармане лежит пачка сигарет с красной полоской, если он решит, что я недостаточно хороша для Слизерина, — мне придётся что-то с ним сделать. Подложить ему жабу в сумку. Или приставить второго профессора — пусть плодятся, пусть кабинет заполнится головастиками, пусть я снова буду стоять у камина и чувствовать, как они лопаются на огне, оставляя на коже тот самый липкий жар. Мысль была глупой, почти детской, но она грела изнутри, разливалась по грудной клетке чем-то тёмным и тягучим, и я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, потому что кто-то чужой — кто угодно — не имел права трогать то, что я выстроила годами. Я могла бы думать об этом долго, но не хотела, чтобы чай остыл. Слизеринский стол гудел — негромко, но настойчиво, как рой мух над падалью. Я сидела на своём обычном месте — слева от Пэнси, напротив пустого стула, на котором должен был сидеть Драко, если бы он не дежурил. Кружка в моих руках была горячей — обжигающей, такой, что пальцы краснели, стоило задержать их на фарфоре дольше секунды. Пар поднимался над поверхностью, закручиваясь в тонкие спирали, и я смотрела на них, пока они не начинали распадаться, превращаясь в очертания, которых не было. Лица. Тени. Я моргала — и они исчезали, оставляя после себя только пустоту. Вокруг шумели. Где-то в конце стола кто-то пролил тыквенный сок, и запах сладкой мякоти смешался с дымом свечей и жареным мясом, которое уже остывало на тарелках. Чья-то рука в белом рукаве потянулась за хлебом, и я услышала, как ткань задела край стола — сухой, короткий звук, от которого у меня сжались зубы. Стулья скрипели по каменному полу, и этот звук отдавался в позвонках — знакомый, почти успокаивающий, как дыхание человека, который лежит рядом, но не касается тебя. Я не ела. Я сидела и ждала. Где-то у стойки в начале Большого зала поднялся Дамблдор. Стоило ему только шевельнуть рукой — и тишина рухнула на школу, как обвал. Я почти видела, как он наслаждается этим моментом: по одному движению его пальцев сотни тел замирают, откладывают вилки, перестают жевать, задерживают дыхание. Он вышел к центру профессорского стола, и голос его разнёсся под сводами — мягкий, чуть скрипучий, как старые половицы, которые помнят каждый твой шаг, каждое твоё падение. Он говорил о новых лицах, о традициях, о том, что Хогвартс — это дом. Я смотрела на него и видела, как его глаза блуждают по залу. Сначала влево — туда, где у колонн толпятся старосты. Среди них Драко. Я видела по его лицу, как ему всё это надоело, но место старосты он не упускал. Брат любил власть так, как любят дорогой костюм — чтобы все видели, но никто не касался. Его пальцы сжимали край мантии, скулы напряглись, а взгляд был устремлён в одну точку, будто он считал трещины на штукатурке, и каждая из них была на одну секунду ближе к концу церемонии. Дамблдор смотрит вправо. Я вижу, как его глаза находят чёрную точку за колонной, как он едва заметно кивает. Жест короткий, почти незаметный — но мои пальцы уже сжимаются на кружке, и я чувствую, как фарфор нагревается от моего дыхания, как он становится почти обжигающим. Из-за правых колонн выходит юноша. Лет двадцать, не больше. На его лице — гримаса удовлетворения, и я мысленно перебираю семь грехов, прикидывая, к какому из них его приписать. Гордыня? Блуд? Алчность? Не знаю. Но точно не уныние. В нём было что-то острое, живое — то, что резало воздух при каждом движении, и я чувствовала это кожей, даже на расстоянии. Как будто он нёс с собой невидимые лезвия, и они оставляли на воздухе тонкие порезы. Я увидела его. Высокий — на голову или две выше меня. Он чуть поклонился перед тем, как подняться на импровизированную сцену. Пиджак — явно дорогой, сидел как вторая кожа, обхватывая плечи и сужаясь к талии. Чёрная рубашка под ним почти сливалась с тканью пиджака, и только воротник выдавал резкость контраста. Тёмные брюки облегали ноги, и каждый шаг был выверенным — как у актёра, который знает, что на него смотрят, или у убийцы, который знает, что никто не успеет убежать. Я разглядела его лицо только тогда, когда он поравнялся с директором. Альбус отступил — плавно, почти церемонно, — и это было похоже на передачу трона, а не на знакомство с новым преподавателем. Мантия Дамблдора скользнула по полу, освобождая пространство, и в этом жесте было что-то почтительное и одновременно тревожное. Как будто он отдавал свою территорию. Юноша встал, обводя зал взглядом. Его тёмные глаза скользили по лицам — проверяли, кто из студентов опустит голову первым. Я встретилась с ним взглядом на мгновение — и почувствовала, как внутри всё сжалось, как перехватило дыхание, будто кто-то сдавил горло сухими пальцами. Тёмные, почти чёрные волосы ленивыми волнами спадали на лоб, губы алые чуть приоткрылись, собираясь сказать первую фразу, от которой зависит то, будет ли у него прозвище. Оно было не у многих — у Дамблдора, например, — Дубль, просто потому что кто-то счёл это смешным, у МакГонагалл — Макеньга, по названию лишь понятно, что его придумал тот ещё шутник, — Крэбб. Где-то за моей спиной кто-то засмеялся, но я не обернулась. — Профессор Мракс, — сказал Дамблдор. — Том, передаю вам слово. Том. Имя мягкое, почти ласковое, но я чувствовала, как оно режет воздух, как оседает на языке с привкусом металла и старой крови, которую сложно смыть с рук. Пальцы сами собой начали крутить прядь волос — и я заставила себя остановиться, сжав кулак под столом, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. — Благодарю, директор. Голос низкий, чуть хрипловатый — у человека, который привык говорить мало, но так, чтобы каждое слово оседало в воздухе, как дым. Он говорил о новой программе обмена, о том, что в Ильверморни восемь курсов, о том, что неизвестно, сколько он пробудет здесь — год или два. Основная идея — практика с новой системой. Я слушала его голос и чувствовала, как он вибрирует в грудной клетке, как оседает на языке. — В Ильверморни нет палочек. — Он поднял руку, показывая массивное кольцо с рубином. Камень блеснул в свете свечей, и я почувствовала, как кулон на моей шее дрогнул — коротко, почти незаметно, но достаточно, чтобы я сжала его пальцами. — Вместо них мы носим кольца. Это практичнее. Со следующего семестра каждый ученик с шестого курса получит такое же — камни будут разными, в зависимости от факультета. Он сделал паузу, и я почувствовала, как его взгляд прошёлся по залу, задерживаясь на каждом факультетском столе. Когда его глаза коснулись Слизерина, у меня пересохло в горле — сухо, как после долгого бега, и я попыталась сглотнуть, но в горле стоял ком. — Буду рад поделиться с вами новыми знаниями, — закончил он и сел на место Снейпа. Плавно. Будто это кресло всегда принадлежало ему. Будто Снейп был всего лишь временным арендатором. Зал взорвался. Слизеринские девчонки наматывали волосы на пальцы, изображая восторг — их глаза блестели, как у хищниц, которые увидели добычу. Гриффиндорцы хлопали слишком громко, подлизываясь к новому профессору. А я сидела, ошарашенно глядя на него, на то, с каким самодовольством он занял чужое место. Его руки легли на подлокотники, пальцы начали отбивать медленный ритм — и я видела, как этот ритм совпадает с моим пульсом. Он скрестил ноги, откинулся на спинку кресла, и взгляд его продолжал сверлить тех, кто ещё не решил, стоит ли ему хлопать. Однако на этом праздник не закончился. Слово снова было за Альбусом, но теперь он не был так благосклонен. Его лицо стало серьёзным — и я почувствовала, как в зале снова наступила тишина. Более напряжённая, чем в первый раз. Плотная, как вода, в которой ты захлёбываешься, но не можешь всплыть. — Хочу добавить ещё одну деталь, — произнёс Дамблдор, и его голос прозвучал жёстче, чем я ожидала. — Помимо обмена профессорами, были задействованы и ученики. Лили Шафик переступила порог Ильверморни несколько часов назад. На смену ей хочу представить вам переведённого студента — Лоренцо Беркшира. Я обернулась. За Слизеринским столом, в двух местах от меня, сидел юноша. Я заметила его раньше, когда входила в зал, но не придала значения — решила, что это кто-то из старост, один из тех, кто всегда сидит на виду, чтобы все знали, что они здесь. Теперь я всмотрелась. Тёмно-карие глаза, почти чёрные, смотрели на зал с настороженным интересом — как у зверя, который попал в новую клетку и пока не знает, где здесь стены, а где ловушки. Каштановые волосы, чуть вьющиеся на концах, падали на лоб, и он то и дело откидывал их назад, обнажая родинку над левой бровью — тёмную, почти чёрную, как капля краски. На его губах сидела театральная улыбка — широкая, тёплая, почти искренняя, если бы не взгляд. Взгляд был холодным, оценивающим, как у человека, который привык смотреть на всех сверху вниз и решать, кто ему нужен, а кого можно забыть. Он вышел к сцене. Шаги его были уверенными — твёрдыми, как у человека, который знает, куда идёт, — но в них чувствовалась лёгкая заминка. Он привыкал к новому пространству, к чужим стенам, к сотням глаз, которые смотрели на него, сканируя, оценивая, запоминая. — Меня зовут Лоренцо, — сказал он, и голос его был тёплым, почти бархатным, как кожа на шее, когда к ней прикасаются губами. — Наши факультеты прошли сравнение. Рогатый змей в Ильверморни олицетворяет ваш Слизерин. Соответственно, я перевожусь сюда на седьмой курс. Уверен, мы многому сможем друг друга научить. Он улыбнулся — шире, чем нужно, шире, чем следовало, — и я увидела, как его глаза скользнули по залу, задерживаясь на каждом лице. Когда его взгляд коснулся меня, я почувствовала, как кулон на моей шее дрогнул снова — на этот раз сильнее, почти ощутимо, будто кто-то дёрнул за нитку, проверяя, крепко ли она завязана. Я не отвела глаз. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёмное, липкое, как грязь, которая забивается под ногти и не вымывается до конца, даже если тереть руки до крови. — Добро пожаловать, — прошептала я одними губами. Его взгляд дрогнул на долю секунды. Не уверена, что он услышал, но что-то в его глазах изменилось — как будто он узнал меня, или просто запомнил, или решил, что я стою того, чтобы следить за мной. Я не знала. И это незнание было хуже, чем если бы я знала наверняка. Церемония закончилась. Свечи на столах догорали, и я смотрела, как воск стекает по металлическим подсвечникам, оставляя за собой длинные тени, которые тянулись по столам, касаясь тарелок и кружек, как пальцы, которые хотят что-то взять, но не решаются. Запах дыма смешивался с ароматом еды и потом сотен тел, и я вдохнула этот воздух, чувствуя, как он оседает в лёгких, горьковатый и тёплый. Пальцы всё ещё сжимали остывшую кружку, и я смотрела на Мракса, который сидел на месте Снейпа и больше не смотрел в мою сторону. Но я знала. Я знала, что он видел меня. И что-то в этом было неправильное — как запах, который не должен быть здесь, но он есть, и ты не можешь избавиться от него, даже если вымоешь руки до костей. — Эй, зелёный принц решил не ужинать? Голос ворвался в мои мысли, и я вздрогнула — не сильно, но достаточно, чтобы пальцы на кружке дрогнули. Я медленно обернулась, и первое, что увидела, были очки. Стеклянные круги, съехавшие на самый кончик носа, за которыми прятались зелёные глаза — слишком яркие для этого тусклого освещения, как у кота, который смотрит на тебя из темноты. Гарри Поттер стоял позади меня, и его щёки горели алым, как у человека, который только что выпил не то, что следовало, или слишком много того, что следовало. От него пахло ликёром — сладким, приторным, как карамель, которую оставили на солнце, и я видела, как его дыхание сбивается, как зрачки расширены, как он пытается стоять ровно, но ноги чуть подкашиваются. — А зелёный принц дежурит, — сказала я, и голос мой прозвучал легко, почти весело, хотя внутри всё сжалось — от его резкости, от того, что он стоял так близко, что я чувствовала терпкий запах алкоголя. — Отец настоял на дополнительных часах. Гарри театрально опустил брови, изображая печаль, которая была настолько наигранной, что я почти улыбнулась. Его дыхание было чуть сбивчивым, и я слышала, как он дышит — часто, поверхностно, будто только что бежал. Или пил. Или и то, и другое одновременно. — Жаль, — протянул он, и в голосе не было ни капли искренности. — А я уже хотел предложить ему партию в шахматы. — Ты не умеешь играть в шахматы, Поттер. — Я умею проигрывать, Малфой. Это тоже искусство. Он развернулся и ушёл, и я проводила его взглядом, чувствуя, как Пэнси толкает меня локтем в бок — коротко, почти больно, как напоминание о том, что я не одна. — Он пьян, — прошептала она, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствовала её дыхание на своих волосах. — И мне это нравится. Мы решили вернуться в комнату, когда свечи на столах начали догорать. Я смотрела на них, чувствуя, как воск стекает по металлическим подсвечникам, как пламя дрожит перед тем, как погаснуть, и как этот танец света и тени завораживает меня, как все танцы, которые сулят что-то опасное. Мы шли по коридорам, и каждый наш шаг отдавался эхом от каменных стен — глухим, влажным, как звук, который остаётся в памяти, когда уже ничего не помнишь. Когда мы подходили к привычному входу в гостиную Слизерина, я заметила, что что-то изменилось. Воздух стал другим — более сухим, светлым, и я чувствовала это кожей, прежде чем поняла, что именно произошло. Ранее привычные воды озера в окнах сменились вечерней поляной. Всю башню Слизерина подняли на один этаж — кто-то из министерских мамаш решил, что студентам нужно видеть природу, а не вонючих рыб. Я стояла и смотрела на закат за стеклом, чувствуя, как в груди разрастается что-то чужое, холодное и липкое, как сырость, которая просачивается сквозь одежду, оставляя на коже следы, которые не высыхают до конца. Трава уходила вдаль, редкие деревья стояли одиноко, как часовые, а розоватое небо плавно переходило в лиловое у горизонта, и этот переход был таким плавным, что я чувствовала его почти физически — как цвет перетекает в цвет, как свет становится тяжелее, как воздух сгущается, заставляя дышать глубже. Мы завалились в комнату как хозяйки целой академии — уставшие, разбитые, но с чувством, что этот день мы пережили. Мои пальцы сжали край двери, и я почувствовала, как холодный металл ручки впивается в кожу, оставляя на ней красные полосы. Пэнси рухнула на свою кровать, утопая в разноцветных подушках — бархатных, шёлковых, с кистями и вышивкой, которые пахли её духами и пылью, — и я слышала, как она выдохнула, будто несла на себе весь мир и наконец сбросила его. — Рене, ты видела его? — спросила она, не открывая глаз. Голос её звучал глухо, утопая в ткани, и я почти не разобрала слов. — Того профессора. — Видела, — ответила я, опускаясь на свою кровать. — Он выглядит так, будто способен на всё, — сказала она, и в голосе её появилась та особенная хрипотца, которая появлялась только тогда, когда она говорила о чём-то по-настоящему интересном. — Это пугает? — Это заводит. Я хотела что-то ответить, но слова застряли в горле — я чувствовала их комом, как что-то, что нужно проглотить, но не получается. Вместо этого я встала и откатила чемодан к углу, чувствуя, как колёса скрипят по каменному полу, оставляя за собой белые полосы, тонкие и почти незаметные, как следы от ногтей на коже. Я решила отложить разбор вещей на утро — хотя знала, что утром мне будет так же лень, как и сейчас. На утро всё так и произошло. Я открыла глаза, и первое, что увидела, — серый рассвет, просачивающийся через щель в шторах. Он ложился на потолок тонкой полосой, и я смотрела на неё, чувствуя, как этот свет режет глаза, как он проникает под веки, заставляя их слезиться. Часы на стене твердили о наступлении начала занятий. Их стрелки двигались с мерным тиканьем, от которого у меня начинало ныть в висках, отдаваясь в зубах, в челюсти, в основании черепа, и я чувствовала этот звук в каждой клетке тела, напоминая о том, что время не ждёт. Я стояла посреди комнаты, надевая юбку, и чувствовала, как ремешок норовил запутаться в резинке чулок. Он цеплялся за тонкую ткань, скользил по ней, и каждый раз, когда я пыталась его застегнуть, он выскальзывал, оставляя на коже красные полосы — тонкие, как порезы, как следы от ногтей, которые я оставляла на ладонях, когда пыталась держать себя в руках. — Ненавижу эту юбку, — пробормотала я, чувствуя, как голос мой звучит хрипло и сонно. — Ты её носишь два года, — отозвалась Пэнси из-под одеяла. Я не видела её лица, но слышала, как она ворочается, как ткань шуршит при каждом движении. — Именно. Поэтому и ненавижу. Я поправила мантию, одёрнула туфельки Мэри Джейн и подошла к напольному зеркалу напротив своей кровати. Оно стояло здесь ещё с четвёртого курса, и я видела, как стекло на краях начинает мутнеть от времени. Моё отражение смотрело на меня недовольно. Бледное лицо, тёмные круги под глазами — следы плохого сна, который оставил меня в полудрёме, полной обрывков снов, которые я почти никогда не могла запомнить. Волосы я выпрямила утюжком Пэнси. Теперь они лежали ровными прядями, спускаясь почти до пояса, и пахли её духами — сладкими, цветочными, совсем не моими. Этот запах был чужим, но я привыкла к нему, как привыкаешь к чужому голосу, который слышишь каждый день. Зелёный галстук рубашки был завязан в идеальный узел, падающий на белоснежную рубашку. Ткань хрустела новой, ещё не разношенной, и при каждом движении натирала шею так, что хотелось расстегнуть верхнюю пуговицу и вдохнуть полной грудью — но я не расстегнула. Я коснулась кулона. Сапфир был холодным. Слишком холодным — как лёд, который оставляют на коже, когда хотят проверить, жива ли ты ещё. Я сжала его в пальцах, и холод проник в кости, заставляя плечи сжаться, как от сквозняка. — Ты готова? — спросила Пэнси, садясь на кровати. Её голос прозвучал тихо, почти невесомо, и я услышала, как она зевнула. — Нет, — ответила я, глядя на своё отражение. — Но это не имеет значения. Я смотрела в зеркало и видела, как мои глаза блестят в сером утреннем свете. В них было что-то, чего я не могла назвать — не страх, не волнение, а что-то липкое, тягучее, что разрасталось в груди, заставляя сердце биться быстрее. За дверью уже слышались голоса, топот ног, смех. Сотни тел двигались по коридорам, готовясь к первому дню занятий, и я слышала, как их шаги отдаются эхом от каменных стен, как чьи-то руки касаются перил, как кто-то смеётся громко, почти истерично. Я вдохнула и почувствовала запах старого камня, пыли и чего-то ещё. Чужого, острого, металлического. Таким же был взгляд нового профессора — холодным, глубоким, как вода в колодце, в котором не видно дна, и я знала, что этот запах будет преследовать меня весь год. — Пошли, — сказала я, и голос мой прозвучал слишком громко в тишине комнаты. Я взяла сумку и вышла, чувствуя, как взгляд Пэнси сверлит мою спину. И этот металлический запах — он становился сильнее.

***

Все семь лет, что я провела здесь, были похожи на пытку. Не физическую — ту, что разъедает изнутри, оставляя на костях невидимые трещины. С учебой у меня всегда были проблемы. Я не была глупой — просто лень вкладывать усилия в то, что не приносило мгновенного удовольствия. К третьему курсу я научилась скрывать провалы: домашку списывала у Поттера. Он был не сильно умен, но лишний балл не помешал бы. О Драко стоило молчать. Недовольный засранец блистал умом ярче Гермионы, и в этом мы были абсолютно не равны. Я и не старалась его обогнать — всё равно бы не вышло. Слишком много сил, слишком мало смысла. Я толкнула дверь кабинета Трелони, и воздух ударил в лицо — густой, тягучий, пропитанный безвременником и клыкастыми розами. Этот запах всегда бросал в жар, будто я снова стояла рядом с теми цветами, чувствуя, как они тянутся ко мне острыми лепестками. Я коснулась указательного пальца — там, где до сих пор белел тонкий шрам от их укуса. Кожа под подушечкой была гладкой, но я помнила, как она горела, как боль поднималась по руке, оставляя онемение. Зря я тогда полезла к ним в пасть. Внутри всё было по-прежнему. Красные занавески свисали тяжелыми складками, собирая пыль, которая оседала на бархате тонким серым слоем. Запах сырости и сухих трав защипал в носу. Преподавательский стол стоял посередине, заваленный книгами и картами Таро, которые Сивилла никогда не использовала, но держала под рукой для антуража. Пальцы её нащупали старую выцветшую подушку, которую та подкладывала под себя. Может, в её семье так принято? Сидеть на полу и разбрасываться бредовыми предсказаниями? Я не знала. И не хотела знать. Я поднялась по ступеням к дальней части кабинета — дерево скрипнуло под ногами — и опустилась на скамью рядом с Драко и Теодором. Позади сонно волочилась Пэнси, не успевшая даже почистить зубы. Я слышала её дыхание — тяжелое, с присвистом, — и чувствовала запах вчерашнего вина, смешанный с духами. Дурные манеры. Я сжала губы и уставилась в стену, разглядывая трещину на штукатурке. Здесь всегда было так. Каждый год одно и то же: занятия, вечеринки по пятницам, выходные для спячки после пьянки, потом снова занятия. Круг замкнут. Мне это не мешало, но идиллией я бы это не назвала. Хотя брату, уверена, нравилось видеть в своей комнате каждую пятницу новых девчонок. Через несколько минут в кабинет вошёл переведённый. Лоренцо Беркшир ещё у входа ослепил половину одногруппниц своей довольной улыбкой — как у сытого кота. Широкая, почти хищная, с нарочитой театральностью. Я была почти уверена: он не просто так доволен — наверняка успел развлечься с какой-нибудь полукровкой после церемонии. Запах чужих духов — сладких, приторных — всё ещё витал вокруг него, смешиваясь с дорогим одеколоном. Ваниль, мускус, что-то цветочное. Я могла бы час перебирать имена кандидаток, но его вариант остановил поток мыслей. — Драко! — весело проговорил Беркшир, поднимаясь на ступени. Слишком громко для этого кабинета — голос отражался от стен, возвращаясь эхом. — Драко? — переспросила я, глядя на брата. — Вы знакомы? Лоренцо улыбнулся. Драко тоже. Стоп. Драко тоже? — Конечно. Его отец работает вместе с Люциусом. Он иногда позволяет мне сопровождать его. Ну, вряд ли тебе такая честь выпадет. — Малфой выждал мою реакцию, и я почувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, выискивая трещины. — Рад видеть тебя снова, Беркшир. — Рад, — повторила я, глядя то на брата, то на переведённого. Голос прозвучал глухо, почти безразлично, но внутри всё горело. — Значит, чистокровный? Лоренцо кивнул. Разумеется. Если бы он был полукровкой, Драко не стал бы так улыбаться и распространяться о их связи, какой бы она ни была. Беркшир медленно подсел к нам, здороваясь через Пэнси. Протянул руку. Я протянула свою в ответ. Его пальцы сжали мои — тёплые, сухие, и я почувствовала лёгкое покалывание в месте касания. — Драко ни разу не упоминал о тебе. — Он всегда хотел быть единственным наследником. Думает, что мысль воплотится в реальность и я умру. — Голос прозвучал терпко, пальцы сжались в кулаки. Ногти впились в кожу, и боль помогла держать лицо. Драко делал вид, что ничего не происходит. Смотрел в стену, разглядывая ту же трещину на штукатурке. — Добро пожаловать на мой урок, дети мои! — таинственно провозгласила Сивилла, всем телом желая, чтобы это действительно звучало таинственно. Голос слишком высокий, слишком театральный. — Прорицание приветствует вас на последнем году обучения! — Началось, — тихо пробормотала Паркинсон, прикрывая веки тетрадью. Я видела, как её пальцы сжимают обложку, как веки тяжелеют с каждой секундой. По мне, началось что-то более великое, чем последний курс. Тело твердило: этот год будет невыносимо долгим. Кожа покрылась мурашками, волосы на затылке встали дыбом. И теперь, когда на меня уже пять минут смотрит Лоренцо, а я делаю вид, что не замечаю, — я подтверждаю свою догадку.