Смерть не страшна

Серая комната с желтым освещением и единственным окошком, за которым было такое же серое небо. Рейх сидел за столом. Его руки были сцеплены наручниками и закинуты за спинку стула. Выглядел он в целом… помято. Грязная рубашка, синяк под глазом, ободранные штаны. Так и не скажешь, что эта личность — воплощение нацизма, а не просто дебошир-аристократ. Союз сидел напротив. Его руки лежали на столе, взгляд был нечитаемый. Одет был как обычно, не броско. — есть что сказать? — спросил рыжий. Он сам не знал, что спросить на этом допросе. Блондин усмехнулся, явно понимая о неумение русского проводить допросы лично. — а что говорить? — вопросом на вопрос. — все карты на столе. Любые оправдания бессмысленны. Все знают, что это я. Немец глядел на противника, слегка улыбаясь, но даже так было видно, что парочку передних зубов ему выбили ещё при задержании. — ты признаёшь свою вину? — признаю я её публично в суде. — а тут? — Союз слегка наклонил голову в бок. — лично мне? Рейх приподнял бровь, отвел взгляд. Подумать надо немного. Ну, ничего, тут некому спешить, все подождут. — и тут признаю. Я виноват во всём, что было. — он опять посмотрел на русского. — даже не будешь пробовать оправдаться? — а зачем? Что-то изменится, если я скажу, что это был не я? Наступило молчание. Совет не знал, что ещё спросить, а немец не знал, что говорить. Все же он решил продолжить свой монолог проигравшего злодея. Просто душу излить перед смертью и что бы не сидеть в тишине. — что я должен сказать такого, что бы меня безоговорочно оправдали? Да нечего мне сказать. «У меня было тяжёлое экономическое состояние!» — а у кого не было? Все в начале своего пути сталкивались с экономическими кризисами, проблемами. Кто-то их смог решить, кто-то нет. Это не оправдание в любом случае. «Я ничего не знал, что творилось вне Берлина, мне никто не говорил про это!» — знал. И подтвердит это любой, что всё я знал. И даже в какой-то степени приложил к этому руку. «Я был не в себе, я не вменяемый!» — оскорбление, а не оправдание. Я полностью отдавал отчет в своих действиях. Я искренне верил в их правильность. Сказать, что я был унижен и хотел восстановить величие своей нации, это просто назвать причину. Это не оправдание. А даже если, у кого-то получится меня оправдать, это не отменяет моего прошлого, что это все равно я делал. Меня будут ненавидеть. Я буду изгоем доживать свой век где-то на задворках истории. Лучше смерть, чем такая жизнь. Нет мне оправдания и прощения. Молчание снова накрыло комнату. Союз отвел взгляд вниз, задумавшись о чем-то своем. Рейх продолжить говорить. И все о том же. Всё о его вине, о том, что не оправданий, только другими словами. — а когда ты понял, что неправ? — нарушил поток сознания немца русский. — думаю… в сорок третьем году. Примерно. Начал думать, что ничего не работает. Ничего не получится, бороться бессмысленно, я не выиграю. — но ты продолжал. — не я. Но, по сути я. По факту это делал фюрер. Я, ближе к своему поражению, был лишь домашней псиной, что носит тапочки в зубах и виляет хвостиком при встрече. Голос я имел в начале и был он… сам помнишь мои риторики. Помнил. Прекрасно помнил. И унтерменша, и геноцид, и все-все-все. Молчание накрыло их в третий раз. — есть последняя просьба? — не выдержал тишины рыжий. Блондин задумался, но ненадолго. — позаботьтесь о моих детях. Только, пожалуйста, не прививайте им свои радикальные идеи с детства. — а что им тогда прививать, твои идеи? — тем более нет!... — рыкнул немец. — просто… пусть они сами выберут, что считают нужным. Но не то, что выбрал я. Русский кивнул. Допрос окончен. Дальше был суд. Долгий, судили каждого и Рейха тоже. Он признал всё, что на него повесили и даже больше. Не оправдывался, не плакал, не выл. Держал ровную осанку, говорил четко и по делу. Лишь голова была опущена, а руки теребили низ рубашки. Последний ужин, а после расстрел. Его привели в небольшую бетонную коробку без крыши. Только голые стены. Одет он был в серую майку и трусы. Босой, открытый. Немец смотрел на офицера и чекистов. — последние слова? — просил холодно человек. Воплощение опустило взгляд, подняло его и пожало плечами. — мне нечего сказать. Все уже было сказано до этого. Усатый мужчина коротко кивнул. — лицом к стене и руки за голову. Блондин покорно исполнил приказ. Глубоко вдыхая прохладный утренний воздух, он что-то неразборчиво бормотал себе под нос. Молитва? Извинения? Последняя просьба? Уже никто не узнает. Офицер опустил руку. Рейх выдохнул. Выстрелы. Они прозвучали как один, единый, долгий залп, нежели чем канонада. Немец даже не пискнул. Просто упал лицом в бетонный пол, сразу после первого попадания в грудь. Вот и все для него. За этой сценой, издалека наблюдал Союз. Вождь ему строго-настрого запретил даже думать о том, чтобы сюда совать свой нос. Союз же, под угрозой ссылки в места отдалённые, уговорил ответственного по этому вопросу, что тот даст ему возможность все увидеть и ничего никому не скажет. Особенно вождю. Пришёл он сюда убедиться, что враг повержен раз и навсегда, испытать удовлетворение от победы. Но почему-то было пусто. Ни салюта радости внутри, ничего. Просто мертвый немец, лежащий на холодном бетоне, пока из него вытекает кровь. Лишь какая-то странная мысль тревожила чертоги разума русского. Что-то, что не давало отпустить так просто. Что-то, чем они были схожи.