То, что скрыто в отражении

В мире, где в любом отражении – будь то зеркало или лужа после дождя – человек видит главный страх своего соулмейта, Уильям Денбро не видит ничего с самого рождения. Это так странно для мальчишки: вместо страха родственной души – неприглядная тьма в отражениях. Словно его истинный или истинная ничего не боится… или, что куда страшнее, его соулмейт мёртв. Билл не хотел об этом думать, но эта мысль всё равно царапала изнутри. Он замечал, как на него смотрят люди: в магазинах, в торговом центре, после продолжительного дождя на улице. Родители никак это не комментировали, будто не видели в этом ничего необычного. Но Денбро в свои восемь был достаточно умным мальчиком, чтобы понять: возможно, его соулмейт мёртв. Это объяснило бы, почему он ничего не видит в бесчисленных отражениях, встречающихся на каждом втором повороте Дерри. В школе у Билла появились друзья, которые позже превратились в «Клуб Неудачников». Самый близкий его друг – Стэн видел в зеркалах огонь и пожары. Он никак не мог этого объяснить, пока «Неудачники» не встретил Майка Хэнлона – чернокожего мальчика, который начал бояться пожаров после пугающих рассказов своего дедушки о предках. Урис залился краской, когда Майк, держа его за руку, поведал всей компании, что видит в отражениях сверхъестественных существ: оборотней, вампиров, мумий. Мальчишки чересчур любили ходить на ужастики, так что эти образы стали их главными страхами. Хоть Стэн и отшучивался, но Билл, да и, судя по взгляду, и Беверли, поняли: причина в том, что Стэн – реалист, и ему страшно представить, что во Вселенной существует что-то, что нельзя рационально объяснить. В его случае это были чудовища из воскресных фильмов. Наблюдая за отношениями Стэна и Майка, Билл думал, что это определённо судьба. Встретить свою родственную душу в тот самый момент, когда за ней гонятся хулиганы… Денбро смотрел на родной город и гадал: встретит ли он когда-нибудь свою истинную любовь, или так и останется наедине с этой глухой тьмой в отражениях? Оказалось, что Ричи и Эдди тоже соулмейты. Удивились все, кроме самих «звёзд». Выяснилось, что они догадывались об этом, но боялись сделать первый шаг. Они так хорошо дружили, по крайней мере, со стороны Ричи. Всё-таки некоторые шутки про мать немного отталкивали Каспбрака. Сам Тозиер называл шутки про «мамок» своим способом выражения любви, отчего был поднят на смех всеми друзьями. Ричи видел в отражении болезни и микробов. Очкарик должен был догадаться сразу, но только после очередной заумной речи гермофоба сложил дважды два. Эдди же смотрел в зеркало и видел клоунов. Никто бы не подумал, что Тозиер боится клоунов. Беверли удивилась и решила вставить шутку, что Ричи, по логике, тогда боится самого себя. Тозиер сразу понял, что он соулмейт Эдди, но боялся, что их дружба испортится. Как показала практика – не испортилась. А поцелуи и обжимания по углам лишь делали её крепче. Биллу повезло познакомиться с Беверли Марш, единственной девушкой в их компании. Впрочем, это никого не волновало, кроме многочисленных взрослых, бросавших косые взгляды на эту шумную толпу. Денбро боялся даже подумать о том, что с ними сделает отец Бев, если увидит. Пока мальчишкам везло, они не попадались на глаза этому «монстру». Билл ощущал такую сильную связь с Марш, что начал надеяться: а вдруг она и есть его соулмейт? Мальчик бы продолжил так думать, боясь признаться в чувствах, пока не увидел, что Беверли в зеркале видит чужое тело: полное, покрытое синяками. Через пару дней «Неудачники» повстречали Бена Хэнскома в сопровождении школьных задир явно не с добрыми намерениями. После битвы камнями и нескольких ссадин никто, впрочем, никто не пожалел: они подошли к толстяку, и выяснилось, что он соулмейт Беверли. Беверли хоть и удивилась, узнав о родстве с Беном. Судя по всему, рыжеволосая девушка и не думала, что её истинный окажется таким… внушительным. Но уже через пару минут разговоров она смеялась над глупыми шутками Бена. Самому Бену чудились в отражении кровь и изгибы высокого мужского тела. Никто из парней не стал это комментировать, хотя по лицу Бев было понятно: это был образ её отца, один из её главных страхов. У человека может быть несколько страхов, один или вообще ни одного, хоть такие случаи и не были доказаны. Тем не менее Уильяму хотелось верить, что он не единственный, у кого такая проблема. Иначе становилось совсем паршиво. Страхи могут меняться по мере взросления соулмейтов, что логично: дети не всегда остаются детьми. Ричи шутил, что скоро они будут видеть в отражениях счета за электричество и засранные подгузники, и все смеялись, но в этой шутке была горькая правда. Денбро тогда старался не показывать разочарование и печаль после открытия насчёт Бев. Через час, когда они возвращались домой, Эдди и Стэн успокаивающе погладили его по плечу. Хоть он и любил каждого в их клубе, некоторые понимали Билла лучше, чем остальные. Но это было неважно. Какой смысл в друзьях, если у каждого есть своя родственная душа, а у тебя нет? Билл чувствовал себя лишним в их компании. У Майка был Стэн, у Ричи – Эдди, у Беверли – Бен, а Уильям оставался один. Словно лишний пазл среди конструктора, которым являлись его друзья.

***

После их очередной «гулянки», как назло в Дерри пошел дождь. Ричи хлопнул Эдди по плечу и, хихикнув, потащил парня в сторону их улицы бормоча что-то про то, что мама Эдди опять заставит его пить микстуру, и это, мол, пострашнее любого монстра. Стэн и Майк, не сговариваясь, пошли рядом, хватаясь за руки. Стэн ещё обернулся, будто хотел что-то сказать Биллу, но только махнул рукой: мол, всё нормально, завтра увидимся. Беверли, как всегда, задержалась чуть дольше остальных. Она потрепала Билла по мокрым волосам, улыбнулась, сверкнув веснушками, и сказала: — Не стой тут, промокнешь совсем. И не думай всякую ерунду, ладно? Ты с нами. Билл кивнул, хотя «всякая ерунда» как раз и крутилась у него в голове постоянно, царапая изнутри. Он смотрел, как они расходятся, растворяясь в дождливом Дерри, и чувствовал, как между ним и ними с каждой секундой растёт расстояние: не только в шагах, но и в чём-то большем. У каждого была своя вторая половинка, свои страхи, которые они теперь знали в лицо. А у Денбро только глухая пустота. Когда последний машущий силуэт скрылся за углом, Билл не пошёл сразу. Он специально замедлил шаг, будто выискивал что-то в полумраке улицы. На самом деле он просто не хотел возвращаться в дом, где тишина звучала громче любых слов. После смерти Джорджа их дом, в особенности родители, изменились. Теперь Уильям с трудом мог назвать свой дом «домом». Постоянные встречи с друзьями помогали отвлечься от потери младшего брата но до поры до времени. А в купе с отсутствием соулмейта – жизнь ощущалась вдвойне потускневшей без ребят рядом. Билл остановился у витрины старого хозяйственного магазина. Стекло было мутным, в разводах от дождя, и в нём отражался весь Дерри: покосившийся фонарь, мокрый асфальт, тёмные силуэты домов. И сам Билл – худой, в слишком большой толстовке, с волосами, прилипшими ко лбу. Билл наклонился ближе, почти прижав нос к стеклу. Он всматривался так, что глаза начало щипать. Он ждал. Хоть намёка. Хоть крошечного движения в этой тьме, которая всегда встречала его в отражениях. Может, сегодня что-то изменится? Может, вместо привычной пустоты мелькнёт силуэт? Лицо? Что-то, что скажет ему: «Ты не один». Но тьма оставалась тьмой. Только теперь она казалась Биллу… чуть-чуть другой. Не просто отсутствием света, а чем-то плотным, будто стекло стало не окном, а дверью в место, где вообще не бывает света. Ему вдруг подумалось, что эта чернота не просто ничего не показывает – она будто что-то прячет. Или кого-то. — Ну давай же, — прошептал Билл, сам не понимая, к кому обращается. К своему соулмейту, если тот вообще где-то был? Или просто к миру, который так несправедливо решил, что у всех должны быть родственные души, а у него нет. Мальчишка провёл ладонью по стеклу, стирая дождевую каплю, и на секунду ему показалось, что в глубине, за этой чернотой, что-то шевельнулось. Совсем чуть-чуть, словно рябь на воде. Сердце подпрыгнуло, ударившись о рёбра, но уже в следующий миг Билл понял: это просто тень от стоящего подаль фонаря качнулась на ветру. Темнота не ответила. Она просто была. Билл отступил на шаг, и его отражение снова стало обычным: просто мальчик, который слишком долго смотрит туда, где ничего нет. Он засунул руки в карманы, чтобы никто, даже если вдруг кто-то из прохожих обернётся,не заметил, как пальцы дрожат. «Может, это мое наказание за Джорджи», — подумал Денбро, отворачиваясь от витрины. И эта мысль не кричала, не резала, она просто легла на плечи тяжёлым, привычным грузом. Таким же привычным, как небо над Дерри. С этой слабой, но упрямой мыслью Билл наконец пошёл домой. Дождь снова начал накрапывать, смывая с витрин последние отблески дня. А тьма в отражении осталась там, где ей и было место: позади. Только вот, уже отойдя на полдюжины шагов, Билл вдруг почувствовал, как по затылку пробежал неприятный холодок. Не от ветра, а от чего-то другого, липкого и чужого. Он резко обернулся. Витрина была всё такой же мутной, всё той же серой. Но на долю секунды парню показалось, что сама чернота внутри стекла стала чуть гуще, будто капля чернил упала в стакан с водой и медленно расползлась. И в этой густоте, совсем на миг, мелькнуло что-то… не оранжевое, не красное, а просто яркое. Как вспышка там, где вспыхивать нечему. А потом это исчезло. Снова была обычная грязная витрина, дождь и неприглядная тьма. Билл стоял, вцепившись пальцами в лямки толстовки, и пытался убедить себя, что это просто игра света. Ему почудилось. Просто блик от уличного фонаря, который он сам себе придумал от усталости и тоски. Но где-то глубоко внутри, там, где живёт детский, самый честный страх, Денбро верил: в этой тьме действительно что-то было. Что то смотрело на него оттуда. И этому чему то очень хотелось, чтобы Билл не уходил.

***

Пеннивайз мог принять любую форму, быть всем тем, что пугает детей. Он не противился своей сущности, понимая, что стоит выше всего человеческого. Так было до тех пор, пока он не увидел в отражении канализационной лужи недавнюю свою жертву – мальчика в жёлтом дождевике с противным именем Джорджи. Сначала Пеннивайз не поверил, что это правда. У таких существ, как он, не может быть родственных душ. Сама идея казалась нелепой, почти оскорбительной: он – древний голод, бесконечная пустота, облечённая в клоунскую личину, а тут вдруг какая-то связь тянущаяся к кому-то. Теперь все поверхности воды в канализационных трубах Дерри заставляли Пеннивайза наблюдать за умершим недавно ребёнком. Не то чтобы Пожирателю детей было свойственно чувство вины, но спустя пару дней это начало его раздражать словно назойливый звук, который нельзя заглушить. Оно прикоснулось к луже, и на её поверхности чересчур подробными, почти издевательски чёткими контурами проступили очертания старого дома, лица родителей и странные, смутные чувства, непонятные сверхъестественному существу. Как только лапа, покрытая клоунской перчаткой, коснулась воды, Пеннивайз моментально почувствовал, как грудь словно сдавило в тиски. Это была чужая вина: тяжёлая, липкая, въевшаяся в каждую клетку тела. Это не был страх, к которому оно привыкло. Не дрожь, не вопль, не сладкая паника, которую Пеннивайз умел и любил создавать и ломать по своему желанию. Это было нечто иное: смесь гнева, печали, одиночества и утраты – такое плотное, концентрированное отчаяние, что оно ударило монстра, как волна. Такое комбо эмоций за раз невольно заставило из глаз танцующего клоуна сорваться горькую слезу, и Пеннивайз тут же стёр её резким, почти яростным движением, будто стыдясь этой нелепой слабости. — Что за… — прошипел он, склоняясь над водой, и его голос прозвучал непривычно тихо, без обычной насмешливой раскатистости. Пеннивайз всматривался в отражение, будто надеялся, что картинка изменится, что это какой-то трюк, дешёвая иллюзия Черепахи. Но нет. Везде был Джорджи. Везде была эта вина. И она не принадлежала ему – она принадлежала кому-то другому. Кому-то, кто носил её, как доспех и как проклятие одновременно. И тут в его сознании, из полузабытого разговора, всплыли обрывки слов, сказанных Джорджи в тот дождливый день: — Мой брат… он болеет. У него заикание. Но он всё равно самый лучший… Тогда Пеннивайз не обратил на это внимания – просто ещё одна человеческая деталь, которую можно было позже использовать как наживку. А теперь эти слова зазвучали иначе, складываясь в мозаику. Билл. Брат Джорджи который болел. Пеннивайз замер. Его улыбка на миг сползла, оставив на лице что-то почти растерянное и от этого куда более пугающее. Он медленно поднял голову, будто прислушиваясь к чему-то невидимому, протянувшемуся сквозь весь Дерри. — Так вот как это работает, — тихо проговорил Пеннивайз, наклоняя голову набок. В его глазах вспыхнул тот самый свет, который обещал безумие любому, кто задержится в нём слишком долго. — Я вижу твой страх, Билли. Твою вину. Твою боль. И она… она звенит во мне, как моя собственная. Клоун рассмеялся, но смех был не издевательским, в нём звенела искра восторга, почти ликования. — У меня есть соулмейт, — прошептал Пеннивайз, пробуя эти слова на вкус, будто они были сладкими и ядовитыми одновременно. — У меня. И это ты. Тот самый мальчишка, о котором болтал Джорджи. Какая ирония… Какая восхитительная ирония. Пеннивайз снова склонился над лужей, но теперь смотрел не на Джорджи. Существо искало в отражении черты того, кто носил эту вину. Билла. — Ты думал, что эта вина делает тебя слабым, — прошептал клоун, и его голос стал низким, тягучим, обволакивающим. — А я вижу её, и она говорит мне о тебе больше, чем любые слова. Она делает тебя… интересным. Пеннивайз выпрямился, и его улыбка стала шире, но в ней уже не было ничего хоть отдаленно напоминающего человека. — Теперь я знаю твой самый большой страх, Билли, — вслух размышлял Пеннивайз, и в тишине канализации это прозвучало как крик. — И я мог бы крутить им, играть с ним, показывать тебе страх под разными углами, пока ты не сойдёшь с ума. Но я не стану его стирать. Потому что эта вина часть тебя. А ты… ты теперь часть меня. Он провёл рукой по воздуху, будто нащупывая невидимую нить, соединяющую их, и его глаза вспыхнули торжеством. — Добро пожаловать в мой мир, соулмейт. Скоро встретимся.

***

Дом был непривычно тихим. После всего, что случилось в логове Оно, тишина казалась почти подозрительной, как будто мир затаил дыхание, размышляя: а выдержит ли теперь Билли Денбро? Он стоял перед зеркалом в своей комнате, пальцы всё ещё слегка дрожали, и Уильям сжимал их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь. Сначала мальчик подумал, что это просто усталость. Или отсвет лампы пляшет странно. Но потом в стекле, в глубине отражения, где должна была быть только его собственная усталая фигура, проступили другие лица. Ричи. Беверли. Эдди. Стэн. Майк. Бен. Среди знакомых лиц мелькнуло ещё одно. Не друг. Не человек. Клоун. Пеннивайз. Он не улыбался. Его глаза были широко распахнуты, и в них не было привычной насмешки, не было хищного восторга. Там был… страх. Острый, первобытный, такой сильный, что у Билла перехватило дыхание, будто этот страх ударил его прямо в грудь. Это был не страх Билла. Это был страх Пеннивайза. Билл попятился, споткнулся о край кровати, но не отвёл взгляда. Он смотрел, как Пеннивайз в отражении медленно ползет назад, уползая от детишек. Билла озарила острое, болезненное озарение, от которого по коже побежали мурашки. Пеннивайз... мой соулмейт. «Он боится», — понял Билл, и эта мысль была одновременно отвратительной и странно притягательной. Пеннивайз, древнее чудовище, воплощение ужаса Дерри, боялся семерых детей, которые просто не захотели сдаваться. И этот страх теперь отзывался в Билле, как эхо, как чужое, но такое близкое чувство. Только вопрос в другом – что Денбро делать с этим знанием?

***

С тех пор Уильям ненавидел зеркала, особенно разбитые. Ведь в каждом осколке были они – Неудачники, первые,и, возможно единственные кто одолели Пеннивайза. И среди всех друзей особенно сильно выделялся в зеркале сам Билл. Словно Оно боялось его сильнее остальных. Как можно бояться свою родственную душу? Денбро не хотел думать о том, что Пеннивайз хотел быть любимым. При всей своей чудовищной природе – даже самый отвратительный монстр хочет любви: искренней, настоящей, предназначенной только ему... После того дня в канализации Дерри, когда они загнали Пеннивайза в угол и заставили его отступить, Билли пытался вернуться к нормальной жизни. Он вырос и стал писателем. Его бестселлеры – книги о страхе, о детях, о том, как тьма прячется в самых обычных местах. Критики хвалили его за «глубокое понимание человеческой психики», не подозревая, что каждая строчка оплачена кровью и потом, выжатыми из него в том самом подвале. Но жить – это не то же самое, что быть живым. На протяжении последних двадцати пяти лет Билл складывал открытки в коробку из-под обуви: От Бена с Беверли – фото их нового дома и улыбающегося младенца. От Ричи со спящим Эдди с подписью: «Смотри, на этого малыша. Я счастлив». От Стэна короткая, тёплая строчка про то, что он наконец-то чувствует себя в безопасности. Даже Майк прислал письмо – не электронное, а настоящее, на бумаге, будто хотел напомнить, что между ними всё ещё есть что-то настоящее. Денбро сидел в своей тихой квартире, где эхо шагов звучало громче любых слов, и думал: «У всех теперь есть кто-то. У них есть свой человек, с которым можно спрятаться от мира». И только у него был Пеннивайз. Иногда, просыпаясь в холодном поту, Билли ловил себя на мысли: «А что, если Он там скучает? Что, если Ему одиноко без меня?» И эта мысль пугала его больше всего. Это было не желание вернуться к страху, а болезненное осознание того, что они связаны. Не как кошмар, не как враги, а как единственное, что не менялось. Прошло двадцать семь лет, а эта связь висела в воздухе, тонкая и прочная, как паутина. Билл не звал его, но и не рвал эту нить. Иногда по ночам ему казалось, что он слышит тот самый смех – не из канализации, не из темноты, а прямо у себя в груди, как отзвук старого страха, который стал почти родным. — Ты ведь знаешь, где меня найти, — прошептал он в пустоту комнаты, будто Пеннивайз мог его услышать. И в этом признании слышался не здравомыслящий, нормальный, взрослый мужчина а человек, который слишком долго был один.