Ада недостойные

Слышали такую фразу: "Хорошо там, где нас нет"? Так вот, у этой фразы есть брат. Она звучит так: "Здесь хорошо, когда мы тут". Однако этой фразы в народе никогда не было, но я решила, что раскрыть вступление можно, только если взять за основу этих родственников. Речь в них идёт про два абсолютно разных типа людей, и сегодня я расскажу вам историю, чья мораль, возможно, вам пригодится в дальнейшем. Это самое место "здесь" не имело никогда своего адреса. Ни страна Дураков, ни город N, ни улица Лизюкова не могли бы стать этим местом. Представляло оно собой большое, можно даже сказать бесконечное, здание. Почему бесконечное? Не знаю, но мне казалось, что то количество людей, что встречалось там, просто не могло уместиться на каком-то ограниченном по территории объекте. Да и к тому же количество залов для занятий никогда не исчислялось числами, только родом занятий, что проходили в тех комнатах. Во время своего пребывания в этом местечке я заметила, что большая часть людей называли его школой. Возможно, это была ирония, хотя на лицах этих студентов, а это были именно студенты, можно сказать, что они были яростно озабочены теми уроками, которые проходили за дверьми залов. С одним из этих студентов мне даже удалось поговорить, и когда речь зашла о занятиях, тот поделился своими успехами на уроке художеств, сказав, что его картина с "солнечными цветами" поразила многих. Я спросила, что это за цветы, так как была уверена, что он ошибся и на самом деле имел в виду подсолнухи, на что тот ответил, что ни о каких подсолнухах и речи быть не может, потому что у него истинные цветы солнца! Разбирайтесь в этих формулировках сколько хотите, мне было всё равно на странный язык повествования местных обывателей. Иной раз казалось, что я слышу их речь в кривом переводе, но ломать голову над тем, кем были обыватели — французами или немцами, — я не собиралась. Цель своего пребывания я тоже не до конца понимала. Какое-то странное помещение с зелёными "стационарными" коридорами и эхом, какие-то люди в школьной форме и другие чудики в соломенных шляпах или смокинге, и я. Хотя для других я относилась к последней группе. Мой внешний вид не соответствовал школьному, поэтому к чудикам в шляпах и смокингах добавилась девочка в нелепой мужской полосатой рубашке с потерянным видом. Но не я одна бродила по коридорам с такими пустыми и бессмысленными глазами. По правде говоря, все выглядели потерянными, конечно, кроме студентов, которые всегда знали, какое занятие по расписанию следующее. На первых порах я даже задумалась о том, как они ориентируются во времени. Потом поняла, что ни на запястьях, ни на стенах ни разу не видела часов. Их просто не было. А потом как-то успокоилась, потому что вспомнила, что внутри организмов есть свои биологические часы и, возможно, эти студенты спустя долгие годы изловчились существовать по одному и тому же отсчёту. Поэтому пропустила и эту странность. Отдельно хотела бы обсудить тему дверей во внешний мир. Ведь мы находились в здании! А значит, имелись окна и двери, выводящие наружу. Но сколько бы я времени ни проводила в основном коридоре, так ни разу и не увидела, чтобы кто-то заходил или выходил в те двери. Внутри что-то говорило, что самой не стоит пытаться покинуть помещение. Очень возможно, что таким образом я нарушу не оглашаемые нормы этого места. Но узнать, что находится за пределами этих зелёных коридоров, до безумия было желанно. Благо в коридоре, возле лавочек, на которых я частенько сидела, были расположены окна. И спешу вас огорчить, из них ничего не было видно. Только ярко-синее небо, как в самый страшный летний зной, облака и едкое солнце. Было ощущение, что ты находишься где-то высоко-высоко в небе и к тому же не в природном, а в искусственном. Как ни глянешь, всё померещится, что это облако ты уже видел. А потом оказалось, что не я одна так думаю! На соседней лавке сидели маленькие девочки в школьной форме, тоже студентки, и о чём-то тревожно шептались. Я сначала не придавала им никакого значения до тех пор, пока одна из них не указала пальчиком в окно и не сообщила подружкам: "Смотрите! Опять этот крылатый козлик!" Слово "опять" заставило меня обернуться, и в действительности мне показалось, что облако, напоминающее козла с крыльями, уже проплывало в этом самом же месте. К девочкам, на их возгласы, подошёл взрослый студент и, держа за пазухой папку с альбомными листами, тут же отругал их: "Что это вы тут делаете? Забыли, на какой урок шли?" Девочки помотали головами и без капли обиды на лице поскакали дальше по коридорам. "Чертовщина какая-то", — решила я, глядя на всё это место. Вскоре ко мне в "друзья" добавился один из местных студентов, который, как я поняла, намеренно прогуливал свои занятия. Откуда он взялся и почему проявил ко мне такую привязанность, мне было неизвестно. Мы бездумно шлялись по коридорам, рассматривая местных "дурачков", как называл их студент. Попадались иногда и интересные личности, такие как однолицые балерины — студентки с танцевальных занятий, или тот старик-матершинник, который материл всё, что окружало его. Нет, честно, порой подумается, что этот старик — единственный, кто нормально оценивает своё нахождение в этом месте, потому что своё флегматичное спокойствие так и казалось мне неестественным. Студент же открыто насмехался над дедом, за что получил своё заслуженное "доброе" высказывание в свой адрес. "Так ему и надо", — усмехнувшись, подумала я. Однако попался и совсем удивительный индивид. Крэнку — таким именем она представилась, хотя по её неловкому взгляду и было понятно, что она его придумала на ходу. Неважно. Крэнку сразу же влилась в нашу компанию. Она была мне симпатична, так как в её пустых и потерянных глазах была какая-то цель, о которой мы со студентом не догадывались. Пока. В скором времени после появления Крэнку в школе начали происходить очень странные дела, и я не могу не упомянуть, как после сообщения последних новостей она изменилась в лице. — У... убийство? — Да, какого-то чудика распластало и расчленило на лестнице по пути в столовую, — равнодушно сообщил студент, почёсывая пальцем ухо. — Что, прям насмерть? — не отвлекаясь от партии в шахматы, поинтересовалась я. — Я-то думала, здесь одни мёртвые души. Походив слоном, я поставила шах королю Крэнку. Студент, разглядывая позиции фигур на доске, приземлился рядом в позе лотоса, одновременно заметив побледневшее и встревоженное лицо моей соперницы. — Ты чего такая белая? Та ответила не сразу. Её выражение было наполнено сожалением и беспокойством. — Ничего. Не знаю, как вывести своего короля достойно. — Значит, придётся пожертвовать конём, — схитрила я. Рука Крэнку послушно переставила коня под удар, и, выдвинув ферзя, я победоносно поставила мат белым фигурам. — Неплохо, — хмыкнул студент, поднимаясь с пола. — А теперь предлагаю наведаться в столовую. Полностью поддержав инициативу, мы двинулись в общепит. Дойдя до той самой лестницы, Крэнку побелела ещё сильнее. Вывернутое тело юноши с запрокинутыми за спину руками и вспоротым животом безучастно лежало в углу, в огромной луже крови. Поодаль от трупа стояли разного рода зеваки, к которым присоединились и мы. Все вокруг шептались, соблюдая, на мой взгляд, местный этикет. Что болтали другие юноши, стоявшие у стены, мне было не расслышать, зато рядом была компания студенток, чьи разговоры можно было подслушать. — Так никто не знает, что это за мальчик? — Да! — А имя? — Думаешь, ты бы его узнала с таким-то изуродованным лицом? — А на какие занятия он ходил? — Глупая! Тебе же сказали, что никто не знает его. — Люди! — вдруг раздалось со стороны наших спин. — Наблюдатель здесь. На лестничный пролёт вышел какой-то старик с потрёпанным видом и, растопырив руки во все стороны, оглядывал всех своими рыбьими глазами. — Наблюдатель. К старику подошёл один из студентов, положив ему руку на плечо, но тот с противным скрипом отдёрнулся. — Не трогай меня, манекен! Наблюдатель здесь! Нам всем грозит опасность! Не понимая, что происходит, я наклонилась к студенту, чтобы шёпотом спросить: — Что ещё за наблюдатель? — Ай, не бери в голову. Легенда местная. Якобы мы все манекены этого места, а люди в странном прикиде — путники зыблемости. Пускай никто и не знает, как они попадают в школу, те придумали и навязывают нам легенду о наблюдателе. Что до его появления, это место не существует как энергия. Словно закулисье в театре. А наблюдатель — это зритель, и когда он явится сюда, то начнётся основное действие. — Убийство? — Да какое убийство? Ты же слышала, что этого мальчика никто не знал. — Что ты хочешь сказать? Если его никто не знал, то... — То, значит, его и не существовало. — Но ты же не будешь со мной спорить, что в том углу лежит распоротое тело человека? — В каком углу? Я резко повернулась. В том самом месте, где лежало тело, осталось только ярко-алое пятно крови. Мальчика уже не было. — Ничего не понимаю. — Я же сказал, что его не существовало, — сложил руки на груди студент, скептично усмехнувшись. — Скоро... Скоро все, кто не угоден наблюдателю... рассеются! По его случайной прихоти каждый исчезнет таким... способом! — продолжал кричать старик. — Так наблюдатель злой? — шепнула на ухо студента я. — Не-е-ет, — лениво протянул тот. — Насколько мне известно, их наблюдатель — это... это что-то наподобие человеческого головного шума. Неконтролируемая часть личности. — Это как? — Ну... представь, что ты находишься на какой-то вечеринке. Вокруг все танцуют, пьют и веселятся. Ты стоишь возле бара и, попивая коктейль, рассматриваешь людей. Сидит красивая девушка в вечернем платье, и ты случайным образом представляешь её в кровати с мужчиной. Или какой-то мужик с дорогим напитком, и ты ненароком представляешь его убитым из-за жадности близких к его денежным средствам. Неумышленное представление, которое откладывается на подкорке яркой краской, хотя на самом деле ничего этого не было. — Наблюдатель — это чья-то больная фантазия? — задавая довольно серьёзный вопрос, глянула я на старика. Но, к сожалению, мой друг принял его не так, как хотелось бы. — Да! Вот и я так думаю. А то придумали карателей, теперь жить нормально не могут. Пойдёмте. Крэнку выглядела совсем поникшей. Даже освежающий морс, который она так любила пить, не помогал. А студент тем временем косился на неё очень уж подозрительным взглядом. Но меня волновал только один вопрос. Как и кто успел убрать тело? Спустя время лужа крови так и осталась там засыхать. Никто даже не предпринял попытки её вытереть. И если быть честной, то я была благодарна тому, кто незаметно убрал труп. Даже сложно представить, какой бы запах стоял у входа в столовую, если бы его оставили разлагаться. Впрочем... мне кажется, что чем дольше находишься в том месте, тем больше начинаешь мыслить как местные студенты. Холодно, наплевательски, скептично, живя только здесь и сейчас, и только собой. Причём, если говорить о промежутке времени как о "настоящем", в понимании студентов, те скорее жили в будущем, потому что я не могу объяснить, как, не поворачиваясь к углу, студент понял, что тела уже не было. Это слегка напрягало. Но для самого студента как будто ничего и не произошло. Жизнь продолжала идти по старому расписанию занятий, которые тот благополучно прогуливал. Кстати, вот вам небольшая заметка. Пускай в помещении не было часов и луна никогда не сменяла солнце, ориентироваться во времени можно с помощью студентов. Их один урок занимал условно час, после чего в коридорах они появляются большими толпами. Перемена, время, за которое они успевают перейти в другие кабинеты, занимает где-то двадцать минут. После трёх-четырёх уроков и стандартных перемен начинается отдых длительностью в два часа. Однако стоит заметить, что никакого сна у местных обывателей не бывает. Они постоянно чем-то заняты. Студенческие циклы шли своим ходом. Подобные убийства стали проявляться всё чаще, и почти каждый раз убитые были никому не знакомы. Почти. Последним убитым оказался тот самый старик, что кричал после первого убийства о наблюдателе. Теперь его вид по-настоящему был потрёпанным. Глаз вытек из глазницы, кусок щеки висел подвешенным. Убийца не пожалел сил на то, чтобы детально раскромсать черепушку. По такому разрезу хоть учебник анатомии пиши. Где какая извилина, какая доля мозга. Крэнку прибежала после, когда народу становилось всё меньше, а стоять рядом оставались чудики в "не местном" стиле. — И этого наблюдатель избрал. Чтобы меньше болтал, — стихами пробормотал себе под нос какой-то мексиканец. — Ещё одно убийство? — подойдя к нам, спокойно спросила Крэнку. — Да уж... — резко развернулся студент, хватая за воротник девочку. — А ну, отойдём, поговорим. Парень повёл её в дальний коридор, где располагался "запасной выход" из помещения, которое никто не покидал, но из-за того, что это место действительно никому не было нужно, там всегда можно обсудить дела без лишних ушей. Я, конечно, бросилась за ними. — Скажи честно, ты и есть наблюдатель, — прижав к стене Крэнку, ощетинился студент. — Что?! — Я сразу понял. Ты единственная, кто отличается от всех чудиков и студентов. Ты не путник зыблемости. У тебя есть цель. — Слушай, — я подошла к студенту и, чтобы не допустить нечаянного убийства, положила руку на его плечо, — ты же сам говорил, что наблюдатель — это выдумка. Так с чего бы Крэнку быть им? — Да. Наблюдатель — это выдумка. Я и не имел это в виду. Просто... — он усмехнулся и отпустил девочку. — Просто думал, что так вам будет понятнее то, что я хочу сказать. Крэнку была напугана и обеспокоена. То ли из-за обвинений, то ли из-за того самого, о чём мы со студентом не догадывались, но тот уже не мог молчать. — Что у тебя на уме?! — ткнув пальцем в Крэнку, начал допрос юноша. — Ты не студентка, чтобы иметь нацеленность. И, будучи одной из чудиков, ты не ходишь потерянной. Ты чаще куда-то пропадаешь, хотя здесь некуда пропадать. И я уверен, что ты что-то делаешь, причём не просто так! Может, это ты убийца? Так называемый наблюдатель? Рассказывай! — Хорошо-хорошо, — прежде чем признаться, она выдохнула. — Я ищу одного человека. Он где-то среди этого бесчисленного количества путников. И я... не надеялась, что кто-то мне поможет. Это место... Оно же... — Просто адское? — тон студента снова сменился на скептичный. Услышав, что дело и близко не принадлежит тому роду вещей, о которых он задумывался, он тут же успокоился и сел на ступеньку пожарной лестницы. — Да... Все люди здесь... Не к этому месту, а студенты, — она на секунду отвлеклась на парня, надеясь, что сказанное не сильно заденет. — А студенты словно со стен сошли. Такие все одинаковые, неживые и неправильные. Путники слишком люди. Они молчат. Разговаривают как будто сами с собою, даже если задача — обменяться информацией с другим человеком. — Одним словом, все здесь на своих местах, но тебя здесь быть не должно. — Как и тебя. "Как и тебя" — я точно вспомнила её слова, уж не сомневайтесь! И точно. Она потом сказала, что именно поэтому решила заговорить с нами. Студент чувствовал себя лишним, скорее наоборот — таким же, как и все вокруг, по мнению Крэнку. И вот тогда я поняла, что он, в отличие от студентов, человек. Настоящий. Только роль его была массовой. Для чего это? Если он изначально человек, то как, попав сюда, он стал студентом? Это мне ещё предстояло выяснить. — Художник. Он при жизни художником был. Необычным. Его мало где знали, но как человек он был... хорошим. — Знаю я одного художника, — махнула рукой я. — Всё своими цветами солнечными хвастался. — О нет-нет! Он не студент. Я точно это знаю. — Хорошо. Ты знаешь, как он хотя бы выглядит? — Как тогда выглядел — знаю, а как сейчас... — она медленно опустила голову в пол, царапая о край ступеньки подошву своих сандалий. — Что значит "сейчас"? Вы давно уже не виделись? — Да нет же! Мы вообще не знакомы. Я его биографию... читала. Он где-то тут должен быть! Только всё в этом месте по-другому выглядит. Ай! — она махнула на меня рукой и, схватив себя за затылок, стала немного покачиваться. И ведь она права. Зеркал-то здесь, как часов, не было. Может, мы сами выглядим все не так, как раньше? — Вот только одного не понимаю. Зачем ты ищешь этого художника, если вы не знакомы? Он твой кумир? — Больше. Он человек. Тот, который нужен! — Ты его любишь? От этих слов Крэнку покраснела и тут же отвернулась. — Не только. Поэтому я и не хотела с вами делиться. Надеялась, что вы поймёте и не будете хотя бы мешать. Я ведь не смогу объяснить, что мне на самом деле нужно. — Все вы так говорите, — после долгого молчания вмешался студент. — А потом обычная романтика без каких-либо усложнений. Любовь, дети и одновременная смерть. — Он соскочил со своей ступени и подошёл к Крэнку. — Ну, раз уж ты такая умная и ловкая, то должна понимать: здесь этому не место. Он перешагнул её и, выйдя в коридор, облокотился о стену, сложив руки в замок. Пауза затянулась. Ещё бы понять, как всё то, что происходило, можно связать в логическую цепочку. — Когда стали происходить убийства, ты забеспокоилась, что это может случиться и с твоим художником? — стараясь разбавить тишину, спросила я. — Скорее меня волновали последствия этих убийств. — Нет. Я скажу, чего ты на самом деле боялась, — он отошёл от стены. — Ты боишься, что твой художник, равноценно коллективному принципу, начнёт процесс самоуничтожения. Станет тем, кто и ада не достоин! Так? — Заткнись. Крэнку подбежала к студенту, сжимая кулаки. — Ты не знаешь его. Ты не знаешь себя, чтобы говорить такое про других! — Тогда самое время тебе получше узнать себя через него. Из смежного коридора, еле передвигая ногами, вышел старик с опущенным видом. Этот взгляд невозможно забыть. Пустые глаза студенческими циклами передвигались мимо ваших глаз. День за днём, ни на секунду они не переставали мелькать в коридорах того места. И вот сейчас они снова были здесь. Крэнку замерла. Её глаза, совсем другие, совсем живые, бегали по старику и не могли за что-то зацепиться, а может, и наоборот, цеплялись за каждую ворсинку, неровность. Она двинулась с места, схватилась за руки художника, и казалось, что она что-то собиралась сказать. Уже дёрнулась губа. — Пойдём отсюда, — взяв меня под руку, повёл студент. — Но интересно ведь, для чего Крэнку нужно было встретиться с ним? — Хах, интересно, что она теперь будет делать, встретив его не молодым и красивым, а дряхлым, противным стариком. Я такого лица даже у деда-матершинника не видел! Не могу сказать, что мой друг был прав. Старик, на мой взгляд, выглядел не так ужасно. Его одежда, принадлежащая к прошлому столетию, не находилась в запущенном состоянии, волосы выглядели всего-навсего растрёпанными, а лицо не было уродливым, однако выглядело до безумия уставшим. Теперь, находясь в нашем мире, мне кажется, что этого старика-художника я хорошо знала. Не то чтобы я знала много художников, но в седине гостьи из ниоткуда проглядывались знакомые юношеские черты, которые я так и не смогла разгадать. Студент повёл меня в столовую. Да-да, то самое коварное место, где недавно произошло ещё одно убийство. Поварихе выпустили кишки. Благо на этот раз пришлось кому-то не только незаметно убрать тело, но и вычистить всё до блеска, так как это был единственный общепит для местных обывателей. Пускай вокруг этого места вечно творилось что-то не то, оно было не самым плохим. Большие столы возле стеклянной стены были расставлены вертикально. И нам повезло: в столовой было мало людей, поэтому мы нагло уселись за стол, над которым висел ламповый телевизор с плохим, "загрязнённым" звуком, раздающимся из него, и мыльной картинкой. Шла какая-то передача, которую я, должна признать, не только не видела, но ещё и ни разу не слышала о ней, хотя студент утверждал, что она очень популярна. Мне было далеко до телепередач. В моей голове на тот момент творился какой-то хаос. Я всё думала про эти убийства, про эту школу, её студентов и, в конце концов, про этих путников зыблемости, которые заперты в этом помещении, как и я. — Адские муки — это безумие. Эти убийства, эти пространства, эти люди — всё безумие. Истинное освобождение — противостоять безумию. Рай наступит у того, кто умеет с ним бороться. Это не грехи, не пороки. Так легко не победишь безумие. Я сказала это всё на одном дыхании, как настоящий пророк, дышащий своим желанием донести суть предсказания до слушателя. — Браво... — похлопав в знак признания, воскликнул студент, когда я закончила. — Красивая интонация. Была бы ты студенткой, тебя бы приняли на занятия в театральный. — Если брать за основу то, что ты называл их всех однотипными и тупоголовыми придурками, мне кажется, это оскорбление, — отпив лимонного чая, без пафоса заметила я. Студент ничего не ответил. Он даже не догадался, что фраза не была вырезана из произведения или фильма, а речь напрямую связана с нашей ситуацией. На тот момент его неудобное молчание было из-за моего упоминания остальных студентов. Он и раньше странно уходил в себя, когда я давала такие комментарии. Поэтому всё, что я сказала до этого, тут же и забылось. Не желая нарушать аудиенцию студента со своими мыслями, я оглянулась назад. Между рядов не спеша шла наша знакомая пара — Крэнку и старик. Дойдя целенаправленно до нас, они молча опустились на стулья рядом, и я заметила, как на их лицах произошли кое-какие изменения. Например, Крэнку пила чай с неприметной, но удовлетворённой улыбкой. Никакой обиды или напряжения в ней не читалось. Казалось, что она позабыла все свои тревоги и теперь огонёк цели захватил её зоркий взгляд полностью. Нет. Её основной задачей уж точно не была находка этого художника, сколько бы он того ни стоил. Он был всего лишь первым шагом. И старик знал об этом и был совсем не против. На его лице тоже произошли изменения. Вместо уставшей и опустошённой физиономии передо мной сидел самый обычный, небритый, седой старик, которого ничего не волновало, а компания ему казалась очень даже приятной. Удивительно, как легко в этом месте сближаются люди. Рандомному человеку нужно просто войти в его личное пространство, чтобы получить отказ или одобрение. Ведь даже наша общая дружба со студентом и Крэнку началась с маленьких, коротких, но значительных фраз. Могу поспорить, что и старик немного успел сказать Крэнку, но вот уже сидит с нами за общим столом. — Вот вам загадка, — заговорщическим голосом сказала Крэнку, выпив чай. — Почему путники зыблемости, мужчины, в основном такие старые? Можно было подумать, что такой неловкий вопрос мог застать старика врасплох, но тот, на моё удивление, не подал и признаков обиды, а, наоборот, заинтересовался, почесав свою щетину. — Может, это потому, что на момент прибытия сюда все уже были в возрасте? А вопрос о наличии часов подтверждает теорию, что времени здесь нет, значит, и совсем постареть они не могут, — с азартом предположила я. — Это не так, — с лёгким хрипом, как бы извиняясь, заговорил старик. — Мне было... эм... тридцать девять, когда я сюда прибыл. И седых волос у меня было... не так много... как сейчас. — Тогда ничего мистического тут нет, — развела руками я. — Все со временем стареют. — Да, но почему именно мужчин в возрасте так много? — подбрасывая в воздух яблоко, продолжала задорить нас Крэнку. — Возможно, это как-то связано с тем процессом, который отбирает людей для этого места. В определённый момент, определённого пола и возраста. Если люди поступают сюда друг за другом, огромными группами, то со временем людям из поздних групп будет казаться, что определённого типа людей преимущественно больше, чем остальных, — делая последнее предположение, я сложила руки на груди, уже подозревая, что и этот ответ окажется неверным. — Оу, так у тебя всё-таки аналитический склад ума? Я-то думала, что ты лирический персонаж. Крэнку с аппетитным хрустом откусила яблоко. — Это означает, что я снова не угадала? — Возможно, но твоё предположение не такое уж и плохое для логических соображений этого места. Только вот его основные характеристики определяются далеко не пустыми стенами, а людьми, немного-немало находящимися в нестабильном состоянии. А значит, и логика уходит на второе место, уступая неконтролируемым чувствам. Краем глаза я уловила, как сжал кулаки студент. — Ты хочешь сказать, — я секунду подумала и перешла на шёпот, — что этим местом всё-таки кто-то управляет? Кто же это может быть, а главное, для чего? Социального эксперимента? — Ну вот, ты опять думаешь логически. Пожалуй, это я виновата, что отошла от темы. Так мы про... Ах да, про старение. Вы хотите послушать моё предположение? — Думаю, после этого мои последние волосы окончательно выпадут, но... — старик взглянул в блестящие глаза Крэнку. — Рассказывай, нам будет интересно послушать, — закончила я за старика. — Что ж... тогда не буду больше тянуть. Девочка оставила недоеденное яблоко на тарелке. — Дело в том, что внешняя оболочка человека напрямую связана с его состоянием. Да, раньше всё заключалось лишь в том, что в негативном состоянии желания и сил выглядеть хорошо становилось меньше. Бесспорно, что чрезмерный стресс, тревога и бессонница ускоряют старение. Экологически загрязнённый район влияет на здоровье, но теперь, здесь... — она пробежалась глазами по нашим лицам. — Все эти факторы не имеют никакого значения. Здесь всю роль играет состояние. И давно известный феномен, что большинство мужчин ощущают себя старше, чем они есть на самом деле, и является ответом на мою загадку. Не все, конечно, мужчины входят в этот феномен. Однако одно дело, когда мысленно прибавляешь себе два или три года, и совсем другое — когда все двадцать. Старик потерял всякое желание слушать, чувствуя себя раскрытой в игре картой. Он едва заметно стиснул челюсть и виновато опустил голову. — Но не стоит печалиться, — тут же заметив изменения в лице художника, сказала Крэнку. — Дело это очень даже поправимое. Её губы вытянулись в лёгкую улыбку. — Надо всего лишь перестать считать себя стариком в месте, — она усмехнулась, глянув на меня, — где нет времени, а значит, и старости. Искусство пылится где-то в кабинетах студентов, пока кое-какой талантливый, но сам того не понимающий художник тратит свои силы, чтобы заставить себя понять. А зачем это понимать? Что это понимание в итоге даст? Что оно уже дало? Седые волосы? Боль в пояснице и коленях? Морщины? Старик попытался пожать плечами. — Нет. С этим местом не получится понять то, что хочется. Его попросту нет. — Кого нет? — я бесцеремонно вырвала Крэнку из монолога с художником. — Ты так убедительно утверждаешь за человека вещи, которые относятся только к нему. Ты словно автор, который знает всё наперёд просто потому, что сам вырастил с нуля этих героев. А так нельзя. Мой тон был резок, так как я надеялась, что Крэнку расскажет действительно что-то стоящее, что-то полезное, а не духовно-просветительскую речь. Хотя, с другой стороны, меня вполне могло разозлить то, что мои предположения о старении звучали гораздо естественнее, чем её. — Почему нельзя? — девочка с удивлением округлила глаза. — Если ты это знаешь, почему бы и не сказать, раз с целью помочь? — А почему ты так уверена, что старение местных связано с их "духовным восприятием себя"? — Я часто общалась с этими людьми и много наблюдала со стороны. Многое можно понять, если не пытаться додуматься до чего-то конкретного. Нельзя было не заметить, как сильно переобулась Крэнку после того, как нашла художника. Она стала уверенной. Наверное, и до этого момента она могла нас поразить своей твёрдостью и неестественной для её милого и доброго образа тайной, которую так хотел разгадать студент. И он, по-моему, прав. Что-то ещё усилилось в её взгляде помимо цели, но что? — Я, наверное, пойду, — резко встал из-за стола студент. — Я вспомнил, что у меня есть дела. — Дела? — переспросила я, отвлёкшись от спора с Крэнку. — У тебя раньше не было никаких дел. — Были, но я их упорно игнорировал. Я ведь студент, — он сказал это с такой горечью, будто хотел сплюнуть это слово, — а значит, должен посещать занятия. Он вложил руки в карманы, глянул последний раз на Крэнку и, прежде чем броситься прочь из столовой, сказал ей: — Удачи, позже свидимся. Мы больше никогда не встречались. Толпы школьников проносились перед глазами, но ни одного знакомого лица. И если бы такое лицо, которое должно было мне быть знакомым, вдруг появилось, то я вряд ли бы узнала в нём своего старого, дерзкого друга. Размышляя, я даже пришла к выводу, что отличающими чертами его лица были смелые высказывания и прямой протест законным урокам. Его наглость — вот единственное, что отличало его от других. Только со временем я поняла, что студент не был хамом или лентяем. Он страстно хотел выделиться из толпы. Но когда вокруг тебя одни таланты, играющие на скрипке, рисующие картины, решающие наиcложнейшие задачи, ярким пятном становится тот, кто ничего не делает. Если вокруг тебя сдержанные, вечно молчаливые и скрытные, то жестом протеста будет являться прямолинейность и вспыльчивость. То, что произошло со студентом дальше, для меня не было загадкой. Он надломился. Его желание уступило смирению и бесконечной усталости. Почему-то я считала, что его скоро убьют, если уже не убили. "Ада недостойные" — всё крутилась эта фраза на языке. Было ли необходимым это сопротивление? Являлось ли убийство самоубийством? Но почему же всё-таки "ада недостойные"? Всё оставшееся время я бродила в одиночестве по коридорам. Молчаливо встречалась со взглядами других путников, но не собиралась с ними говорить. — А почему, — я решила внезапно задать себе этот вопрос, — почему я, находясь здесь, ни разу не подумала о себе? Почему интуитивно, находясь в месте, откуда не существует выхода, я считаю, что моё пребывание здесь свободное? Это оказалось роковой ошибкой, друзья мои. В месте, где нет того, на что бы ты смог в любой момент обратить внимание, нельзя начинать думать, а тем более размышлять о себе. До того момента я всё никак не могла понять, почему наблюдать за этим местом категорически сложно, но когда вопрос зашёл обо мне, понимание наконец-то пришло. Это место было создано для того, чтобы наблюдать за собой, но это наблюдение с каждым разом становится слишком углублённым, до того что ты начинаешь ощущать каждый волосок на себе и каждое живое движение внутри себя. Проще говоря, ты — есть человек, а это уже само по себе заключение, страшное для неопытного наблюдателя, к тому же в бесконечном и вечном месте... — Надо делать ноги, — коротко пробормотала я. И на этом моменте наверняка и происходило старение. От ощущения, что выхода-то здесь на самом деле нет, подступает паника, а потом и смирение. Но я, на своё удивление, панике не предавалась. Мне нужно было перед уходом во что бы то ни стало увидеться с Крэнку. Теперь мне казалось, что она действительно знает об этом месте больше, чем знали мы со студентом, а значит, и про обратный путь, возможно, что-то слышала. Поиски были трудными. Если среди одинаковых студентов нужно было отыскать похожего, своего студента, то найти определённого путника нужно было из толпы абсолютно разных путников. Толпа школьников вновь перекрыла все коридоры, отодвигая остальных ближе к стенам. (Обычно те пережидают перемены, чтобы лишний раз не сталкиваться лоб в лоб с "манекенами", и спокойно проводят время на лавочках или возле стен.) Не успев перейти в другое крыло помещения, я послушно встала с краю, ожидая, когда коридоры вновь опустеют. И именно в тот момент, когда я безразлично наблюдала за потоком белых рубашек, мимо меня, осторожно проскальзывая против толпы, прошёл знакомый образ. — Не может быть, — очнувшись, произнесла я, глядя вслед путнику. — Старый художник. В эту же минуту я двинулась по его маршруту, руками отталкивая студентов, чтобы избежать давки. Хотелось окликнуть его, но в коридорах было слишком шумно, он вряд ли бы услышал. Перемена подошла к концу, и толпы поредели. Можно было уже свободно идти, и, когда пространства стало достаточно, я побежала и догнала своего знакомого. — Стой, — задыхаясь, промямлила я, схватив того за плечо. Художник повернулся, и я оторопела. Это не был старик. Его волосы, ещё седые, но такие густые, были расчёсаны и слегка приглажены. Морщин на лице не осталось, только две, совсем маленькие, подчёркивали небольшие синяки под глазами. Почерневшие брови, такие же карие, но уже не печальные глаза, большой нос и те же губы, которые расплылись в небольшой доброжелательной улыбке. "Он так изменился, — подумала я. — Никак помолодел". И вправду, его лицо стало чертовски привлекательным, особенно нос... — Ах, это вы... м-м, простите, ваше имя... — Не утруждайте себя, — оборвала я. — Даже Крэнку не знает его. — Вот как. — А вы куда-то спешили? Художник немного покраснел, и на его лице вновь проступило смущение. — Вообще-то да, но я... уже опоздал. — Извините, но мне нужно было с вами срочно поговорить. Вы так внезапно промелькнули перед глазами, и я боялась, что упущу вас. В этом месте просто невозможно найти человека дважды. — Это точно, — вздохнул художник. — Так это дело, по которому вы спешили, оно очень было важное? — я не чувствовала вины, но не хотелось выглядеть эгоисткой. — Я собирался прокрасться в кабинет художеств, — он секунду помялся, — и выкрасть оттуда какой-нибудь холст. Знаете, я тут уже давно орудую, — усмехнувшись, поднял голову художник. — Да? Но зачем? — Я собираюсь написать картину. Да-да, хочу написать то, что не решался написать раньше. Я считаю, что должен получиться шедевр. И на этот раз... — его кулаки нервно сжались. — На этот раз это будет действительно шедевр. До этого меня вечно что-то держало. То моё неумение, то моя треклятая лень, а то и страх оказаться дураком. — Это впечатляет, — честно призналась я. — Вы, видимо, чувствуете себя гораздо лучше, раз решили продолжить старую деятельность. Остальные-то путники уже, кажется, похоронены заживо. — Как и я, но... Крэнку умеет из мёртвого сделать живого. Я отдаю должное этой, с виду маленькой, девочке. Она сказала мне прокрасться в кабинет художеств, и тогда я увидел, какая безвкусица творилась на холстах студентов. Мне стало невыносимо, что в этом месте нет ни одной путёвой картины. Знаете, что они делают с холстами, когда дорисуют? — Что? — Выбрасывают. И тогда от картин остаются лишь их искажённые воспоминания. Они выходят с занятий и хвалят чужие работы, обсуждая каждый мазок, хотя толком и своей работы не видели! А если и видели, то в памяти у них остаётся лишь то, что они нарисовали хорошие подсолнухи, но они были просто ужасны! "И снова подсолнухи", — улыбнулась я. — С тех пор вы пробираетесь в мастерскую и крадёте принадлежности для своего рисунка? — Да. Я знаю, что воровать нехорошо, — почёсывая затылок, заволновался художник. — Но Крэнку говорит, что в этом есть спасение, а когда речь идёт о спасении человека, некоторыми моральными нормами можно пренебречь. Я раньше был... идиотом, мягко говоря. Самым настоящим идиотом! Попав сюда, это мнение только усугублялось. Однако эта девочка сделала что-то... необычное. Она права. Во всяком случае, она, несомненно, права. — А вы не знаете, где её можно найти? — Знаю. Вот только дайте подумать. М-м. Какой же это этаж, если считать отсюда? — Посчитайте от столовой. Я разберусь. — Тогда ищите её на семнадцатом этаже от столовой. В западной части здания, около пожарного выхода. Там мало народу, поэтому Крэнку в той части хорошо спится. — Спится? Она что... спит? — вполголоса спросила я. — Ну да. Удачи вам. Художник на прощание улыбнулся и поспешил дальше по коридору. — Семнадцатый этаж, — ещё раз повторила я. — Семнадцать. Проделав запланированный путь, я очутилась на нужном уровне. В коридорах возле стен, около окон, как всегда лежали путники, пялясь беспробудно в противоположную сторону. Глаза у некоторых красные, зарёванные, но смиренные. Трудно было представить, кем они являлись раньше, раз пустота этого места навевала такое осознание себя. "Котлы, котлы. Черти, черти. А в итоге одни только безмерные школьные коридоры", — усмехнулась я, вспоминая высказывания студента о данном аде. Дойдя до конца западной части помещения, где находился пожарный выход, я встретила наконец Крэнку. — Садись, — пригласила она, и я села, увидев, как напротив нас, на лестнице, лежало с рассечённым лицом безжизненное тело студента. — Это... наш? — недоумевая, спросила я. — Он рассказал мне кое-что. Про твою фразу, которую ты сказала накануне, в столовой. Я помолчала, разглядывая труп. — Странно. Он запомнил. Зачем? — Может, затем, что эта фраза обладала своим смыслом. М? — Крэнку искоса поглядела на меня. — Обладала. Мой вздох оказался тяжёлым. Этот студент не стал мне близким, однако, как я уже говорила, в этом месте легко зацепиться за человека. — Эта фраза... — я постаралась вспомнить её дословно. — Это же не из-за неё, верно? И эти убийства на самом деле не что иное, как... — Самоубийства? — закончила за меня Крэнку. — Не совсем, но можно и так сказать. Её голос был предельно спокойным, заготовленным. Она знала, что мы будем с ней говорить об этом. — "Ада недостойные" — так выразился наш студент про убитых. Ты знаешь почему? — Он назвал это место адом, — ответила я, не отрывая глаз от тела. — А убитые покинули его. То есть эти люди недостойны даже такого места, как ад. — Ты не согласна с этим? Мои коленки поджались ближе к груди. "Надо всё ей рассказать. Тянуть дальше нет смысла". — С того момента как я ушла от вас, я продолжила свои наблюдения за школой. И долго не могла понять, почему так сложно исследовать её. А мораль оказалась в том, что здесь буквально не за чем наблюдать. Только за собой. — И за другими, — усмехнулась про себя Крэнку. — В этой бессмысленной пустоте открываются все твои личные камни: пороки, грехи, позоры, неловкие высказывания, обиды. Всё. Ты успеваешь обдумать всё. — Так почему при всём списке это место не является адом? — Потому что здесь можно стать счастливым. Крэнку ехидно улыбнулась. — Я встретилась с художником, — сорвалось с моих губ пояснение. — Он продолжил рисовать. А ещё он помолодел, не так ли? — Помолодел, — согласилась со мной девочка и смущённо опустила взгляд. — В этом месте нет ничего, кроме тебя, и только тебе суждено определить характер этого места. Я не говорила ему про это. Он такой человек, которому необходимо проходить путь, а не задумываться о его сути. — Так... что насчёт этих убийств? — я образно напомнила про студента. — Наш друг... — Не смог одолеть своё безумие. Всё то время, что он был здесь, ему пришлось быть среди толпы одинаковых лиц. Он потерял свою идентичность и долго этому противостоял. И ему удавалось выигрывать эти битвы, согласись? — Определённо. — Но до поры до времени. Нахождение здесь длилось слишком долго, и его силы, не видя результата и дальнейшего плана, просто сдались. А твоя фраза про борьбу с безумием, видимо, что-то раскрыла про эти убийства. Осознание этого места... — Крэнку вздохнула, подперев щёку. — Приводит вот к такому исходу. — Но это же беда! Я моментально подскочила, сжав кулаки. — Эти все люди рано или поздно погубят себя! И мы... Крэнку, — я наклонилась к девочке, — нам нужно бежать отсюда. Её взгляд был равнодушным. Она, как я поняла, знала про это. Про то, что я заговорю о побеге из этого места. — Неужели ты, — начала она, — одна из тех, кто и ада недостоин? Ты, та, кто так просто смогла выразить правило этой школы в шуточной фразе и отпустить её? Вопреки своему духу прийти ко мне, чтобы сбежать. И ты чуешь страх? — Нет, — в моём ответе прозвучало сомнение. — Я не понимаю, с чего вдруг здесь стоит оставаться? — Ты так уверена, что отсюда есть выход? — Я знаю, что все эти выходы лишь декорация! — не вытерпела я. Крэнку явно было весело со мной болтать. Она игралась. Эта небольшая, скромная и вечно недоговаривающая что-то девочка дурила меня как ребёнка. — Ты сказала, что много наблюдала и находила то, что изначально не искала! И я уверена, ты знаешь что-то про обратный путь. — Не знаю, — мурлыча произнесла она, сонно потягиваясь. — Не злись, но я действительно ничего не знаю о выходе. Я знаю лишь то, что этим людям нужна помощь. Отсюда нет выхода для таких, как мы. Наш выход состоит в том, чтобы обрести спасение в себе. — Она поднялась с пыльного пола и отряхнула штаны. — И я помогу этим людям. Она вложила руки в карманы, совсем как некогда это делал студент, и подошла к трупу. — Те, кто не могут побороть безумие, навсегда останутся в оковах этих стен. — Её нога столкнула со ступенек тело, и то покатилось вниз. — Но здесь достаточно людей, которых можно спасти. И я не побоюсь сделать это. Я произведу очередную массовую революцию в головах людей. Этот феномен будут изучать даже во внешнем мире! Тут Крэнку вспомнила обо мне. — Отсюда нет выхода. Но если ты говоришь, что он должен быть, значит, так оно и есть. — Получается, ты не пойдёшь со мной? — Нет. Моя миссия проходит здесь. Сначала я думала, что и ты будешь помогать мне, но... теперь я вижу, что тебе здесь не место в прямом смысле этого значения. Я улыбнулась, предвкушая скорую разлуку. — Тогда я желаю тебе удачи. Крэнку оказалась права. Мерзкий трезвон будильника под ухо, холодная, отрезвляющая постель и новый день. Выход из того места лежал через очень непростые испытания. Но не буду забирать идеи будущих писателей. Про тот путь ещё как стоит написать. Однако, сев за этот рассказ, я поняла, что смысл этой "школы" существовал и раньше, в более ранних реализациях. И считаю, будучи разносторонними, вы, мой читатель, догадались, о каких мультфильмах и сетевых феноменах идёт речь. Ну и пусть. Я не претендую на истинное авторство. Теперь я остаюсь думать, что моя подруга Крэнку была права насчёт своей революции. А может, время просто повернулось вспять? В крайнем случае загадки нашего сознания и окружающего мира не перестают удивлять как самого себя, так и учёных. Но я, со своей лирической и немного глуповатой стороны, исполняю лишь миссию гонца. В другой период я задумалась над тем камим же образом осуществлялись самоубийства? Неужели люди имели выдержку, чтобы так идеально раскромсать себе череп или пустить кишки? В понимании жизни это чистая фантастика, хотя по сути это она и есть. Осталась на мысли, что та часть тела, которая подверглась уродству, больше всего беспокоила "недостойных", хотя и не могу это с точностью подтвердить. Что-ж, надеюсь, что революция Крэнку пройдёт успешно, ведь каждый "ада недостойный" человек имеет все шансы на абсолютно новую и счастливую обстановку. В любой момент, в любом пространстве, в любом состоянии. Это моё мнение.