The ebbing pain

Я открыл глаза от странных звуков,они врезались в тишину, оставляя в ней зияющие пустоты. Голова была кругом, посмотрев на время, я увидел там пол четвёртого утра, я спал всего час. Сев на кровать, я прислушался. В доме было слишком тихо, но что-то врезалось в слух. — Не нужно... нет, не хочу, — я слышал заплаканный голос Джерарда, и в нём было столько отчаяния, что у меня свело живот. Зажмурившись, я протёр лицо руками и тяжело вздохнул: они опять перебрали, и, видимо, Берту приспичило отодрать Джерарда, который, по всей видимости, был против. В груди что-то надломилось. — Не хочу! — более чётко послышалось из соседней комнаты, а затем — хлопок двери. Я вышел из комнаты и прошёл в ванную, где сидел парень. Воздух там был пропитанным чужой болью, которую невозможно выветрить. — Эй, что случилось? — я подошёл к парню. Он сидел на полу, обхватив колени, и утирал слёзы спущенным рукавом. Его плечи вздрагивали. — Ничего, Френки, всё хорошо... — он едва как улыбнулся, но улыбка вышла кривой, неестественно. Я сел рядом и обнял его. Опустив взгляд на пол, я увидел лежащее рядом лезвие и капельки крови,они уже засохли, тёмные, почти чёрные на белом кафеле. Тело парня постепенно обмякло в моих руках, и я услышал тихие всхлипывания и потрясывание, он дрожал мелко, как осиновый лист. — Он то и делает, что пользуется моим состоянием... Я не хочу... Мне противно, — послышался тихий голос парня. Моё сердце сжалось до боли, я прижал его сильнее. — Зачем ты это делаешь? — я отодвинул рукав кофты и увидел свежие раны. Но парень как будто не слушал меня. Его взгляд был пустым, устремлённым в одну точку, где, возможно, ещё оставалось что-то живое. — Почему я вообще должен чем-то расплачиваться с ним? — он продолжал хныкать и утыкался в мою грудь, и каждое его слово было как удар в уже надломленное место. Мне было безумно больно. Я очень любил его, а Джерард выбрал не меня, не нашу дружбу, не мою поддержку, а грёбаного Берта и наркоту. Я видел, как он ускользает ,день за днём, час за часом, и не мог ничего с этим сделать. Он становился всё тоньше, всё дальше, пока между нами не выросла невидимая стена из невысказанных слов и недоделанных попыток спасти. Я не мог смотреть на него, когда он был в таком состоянии; мне хотелось помочь, сделать так, чтобы это всё закончилось, но, когда я протягивал руку помощи, человек, что мне дорог, отпускал её. Каждый раз. Как будто моя рука была для него чужой, ненужной. — Зачем? — я снова задался вопросом, но этот вопрос был уже не ему. — Мне так легче... Мне легче справляться с этим так, я не могу по-другому, — он смотрел на меня максимально жалкими и детскими глазами, и в них было столько беспомощности, что у меня разрывалось сердце. Мне хотелось спрятать его от всего мира, уберечь от всех проблем и забот. — Ложь, — выдохнул я, чувствуя, как в горле встаёт ком, твёрдый и горький. — Ты врёшь самому себе. Это не легче. Это просто другой вид боли, которой ты заменяешь ту, что причиняет тебе Берт. — Может, так и есть, — он отвёл взгляд и сжался в комок, будто пытался стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Его голос дрогнул, и я понял: он знает правду, но боится её признать. — Почему тебе просто не отказаться от этого? — я с каплей надежды смотрел на него, мне казалось, я вот-вот заплачу. Глаза уже щипало, а голос предательски дрожал. — А если я не могу по-другому? Что, если я не могу, блять, существовать в этом ёбаном мире без этого? Без боли, страданий? Я хочу хоть как-то забыться! И почему ты вообще мне что-то говоришь? Почему? — парень срывался на крик, и его голос разбивался о стены ванной, оставляя в воздухе горький осадок. Со злостью в глазах он смотрел на меня, и в его взгляде было столько ненависти — не ко мне, а к себе самому, к своей жизни, к этой безысходности. — Мне нравится причинять себе боль, и ты, — он ткнул в меня пальцем, и этот жест был похож на приговор, — не можешь мне помешать! Я с болью и опустошением от слов, что Джерард буквально выплюнул в меня, разочарованно смотрел на него. Слеза медленно стекала с моей щеки, горячая, горькая, ненужная. Почему мой милый и добрый мальчик сейчас кричал на меня, как зверь? Что я сделал не так? Где я ошибся? Когда перестал быть тем, кому он доверяет? Я смотрел на него и видел: внутри него что-то сломалось окончательно, бесповоротно. И я не знал, можно ли это починить. Мы сидели в тишине ,он дрожал, уткнувшись в мою грудь, а я гладил его по голове и чувствовал, как моя собственная душа покрывается трещинами. Я понимал: я не могу его спасти. Не могу вытащить, если он сам не хочет хвататься за руку. Но я мог быть рядом. И когда он наконец затих, я прошептал в его макушку: — Знаешь, я всё равно буду здесь. Даже если я тебе не нужен. Я всё равно останусь. Потому что, может быть, в один из дней ты устанешь и я подам тебе руку. И ты её возьмёшь. Он не ответил. а просто ушёл .... Утром я снова проснулся от громких звуков, но это были уже не жалобные стоны, а весьма похабные и мерзкие, влажные, ритмичные, срывающиеся на хрип. Выйдя из комнаты, из неприкрытой двери я увидел Джерарда, который сладко стонал под тяжёлым телом Берта, вцепившись пальцами в простыни и запрокинув голову. К чему был вчерашний разговор? Он совершенно не походил на человека, которому противно. Наоборот на его губах блуждала почти блаженная улыбка, а глаза были закрыты с таким выражением, будто он был там, где меня никогда не существовало. Меня накрыли чувства злости, обиды и непонимания. Что случилось с моим Джерардом? Куда делся тот мальчик, что плакал у меня на плече и клялся, что ему всё это ненавистно? Я стоял в коридоре, приросший к полу, и чувствовал, как внутри меня рушится что-то последнее, что ещё держалось на честном слове. … Они закончили быстро. Берт вышел, даже не взглянув на меня, хлопнул входной дверью, и в квартире повисла та самая тишина, липкая, тягучая, полная недосказанного. Я подошёл к Джерарду, который сидел на краю кровати и натягивал футболку через голову. — Давай поговорим, Джи, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. В ответ я получил лишь игнор. Он отвернулся, уставился в стену, будто я был пустым местом. — Зачем ты так со мной поступаешь? — мой голос дрогнул, и я уже не мог сдерживаться. Я подскочил и схватил его за руку,крепко, почти умоляюще, надеясь, что он хотя бы повернётся и посмотрит на меня. В ответ я получил пощёчину. Звонкую, хлёсткую, оставляющую на щеке жжение. — Отвали от меня! — парень отдёрнул руку и скрылся за дверью, даже не обернувшись. Я остался стоять с рукой, прижатой к пылающей щеке. Физическая боль не могла затмить моральную,она была слишком мелкой, слишком поверхностной по сравнению с тем, что разрывало меня изнутри. А дальше всё помню смутно.Ванна. Холодный кафель. Использованное лезвие, оставшееся со вчерашней ночи на том же месте, никто даже не удосужился его убрать. Слёзы, текущие по лицу и смешивающиеся с водой из крана, которую я зачем-то включил. Может, правда поможет? Может, если я сделаю так же, как он, я пойму, что он чувствует? Или хотя бы перестану чувствовать сам? Я взял лезвие дрожащими пальцами и провёл полосу вдоль запястья,неглубоко, почти осторожно, пробуя. Но что-то пошло не по плану. Кровь полилась слишком сильно, слишком быстро,алая, горячая, заливая кафель и стекая в сливное отверстие. Я испугался, по-настоящему испугался впервые за эту ночь, и отбросил лезвие в сторону. Оно звякнуло о край раковины и упало на пол. — Я не хочу, не хочу умирать... — прошептал я, чувствуя, как паника поднимается из груди и перекрывает дыхание. Я резко встал, но тут же упал на колени, перед глазами поплыли чёрные круги, мир накренился и стал чёрным . Дальше воспоминания ещё более мутные, разрозненные, словно чужие. Лица незнакомых мне людей, склоняющихся надо мной, чьи-то крики, звук сирены, белый потолок, плывущий куда-то вверх. Но больше всего я запомнил одно, его лицо. Джерард стоял в дверях ванной, когда меня выносили на носилках, и смотрел на меня без каких-либо эмоций. Ни испуга, ни вины, ни боли, только холодная пустота, от которой меня прошибло дрожью сильнее, чем от потери крови. Потом была больница. Белые стены, капельницы, монотонный писк аппаратуры. Темнота, в которую я проваливался с облегчением. Возможно, это и было то, за чем я гнался всё это время — спокойствие. Тепло. Чувство, что меня точно ничего не потревожит больше. Я останусь здесь, один, в этом забытьи. Но странно,меня напугало не одиночество. Не страх смерти. Весь страх и безнадёжность я испытал в тот момент, когда взглянул на него в последний раз,безэмоционального, чужого, почти неживого. Возможно, так и вправду лучше. Возможно, когда-то мы окажемся здесь вместе, в этой тишине, где не нужно ничего объяснять и ни от кого прятаться. Но я надеюсь, что это будет не скоро. Что у него ещё есть шанс не разбиться так же, как разбился я. А я пока побуду здесь. В этой белой тишине. И буду ждать, когда боль перестанет казаться единственным способом чувствовать.