Кадр, который не сохранился

Миша и Боря дружили с детства — росли вместе, как два сапога-пара. Всё детство они провели бок о бок: то яблоки воровали у бабы Зины, то коленки до крови разбивали, когда с крыши старого сарая прыгали. Их обоих лупили ремнём, они ревели вместе, а через час уже опять сидели в луже и ржали. Боря тогда не задумывался, почему ему так хорошо рядом с Мишкой. Просто было тепло, и всё. Они были как одно целое — пока время не разлучило их. Прошло время. У каждого — своя дорога. Они обменялись номерами, разъехались в разные стороны. Миша встретил Веру — золотоволосую, смешливую, ту, которая стала для него целым миром. Боря же остался один. Он выбрал одиночество, фотографию и тихую ненависть к себе за то, что не признался Мише тогда, когда ещё мог. Ведь Миша теперь строит жизнь с кем-то другим, а Боря — всего лишь друг из прошлого, от которого осталось 590 километров и телефонные звонки. Однажды вечером телефон загорелся: «Миша». Боря схватил трубку, улыбаясь — он всегда ждал этих звонков. Но с первых же слов улыбка сползла нахуй. Миша тараторил радостно, возбуждённо: он сделал предложение, у них будет свадьба, венчание, брак. «Мы семью создаём, Борь!» — орал он в трубку. Боря, сжав челюсти до скрежета, выдавил: «Я очень рад, да благословит вас бог, я приеду». Миша сбросил, бросив дату, время и место, не дослушав. Боря остался стоять у стены. Он не плакал — просто упёрся затылком в стену и смотрел в одну точку. Мысли разрывали на части: «А если бы я тогда сказал? Если бы не ссыкнул? Если бы взял его за руку по-другому?». Он вспомнил их детство — как Миша смеялся, когда они грызли яблоки, как он прижимался к нему на крыше старого сарая, пахнущий солнцем и травой. И вдруг стало так мерзко, что он даже не попытался тогда сделать шаг. А теперь Миша построит семью с Верой, и Боря будет стоять у алтаря и улыбаться, сжимая чужое кольцо. Ему хотелось разбить что-то об стену, но он просто прислонился и прошептал в пустоту: «Что я за хуйню сделал со своей жизнью». И это было единственное, что он чувствовал — тупую, усталую ревность к себе самому. Больше звонков не поступало. Миша пропал. Только дата, место и время — как приговор. Десять часов в дороге, почти полстраны. Боря выехал заранее, чтобы успеть, осесться и не думать по дороге. Но в машине думалось. Много. До тошноты. Он заселился в какой-то дешёвый отель, оставил сумку, вышел на улицу. Погода была мерзкая — ветер, сырость. Он зашагал по городу, не зная куда. Ноги сами привели его в район старых пятиэтажек. Он смотрел на облупившиеся стены и вспоминал. Как они с Мишей прятались на крыше, курили по очереди одну сигарету на двоих, кашляли и смеялись, будто это было самое крутое приключение. Как покупали какую-то бурду в ларьке у метро — туда даже первоклашке коньяк продали бы, не то что им. Жались друг к другу от холода, потому что у обоих не было нормальных курток, и согревали друг друга только так. Травили истории, ржали до боли в животе, а потом сидели молча и смотрели на огни города. И тогда Боря даже не знал, что будет скучать по этому так сильно. А теперь он просто стоял на ветру и чувствовал, как от этих воспоминаний мерзко сосёт под ложечкой. Как будто кто-то ножом поковырял в груди. Он тряхнул головой — не надо, блядь. Прошлое. Всё прошло. Закопал. Он снова посмотрел на серые крыши, закутался в свой чёрный шарф, поправил кремовое пальто и пошёл дальше, делая вид, что просто любуется городом. Но внутри всё скребло. И он знал, что завтра ему придётся смотреть, как Миша надевает кольцо на палец Вере, улыбаться и фоткать чужое счастье. За которое он бы отдал всё, что у него было. Даже то, чего у него никогда не было.