Пять гимнов пост-привязанности

Мой дорогой Бог, Это бессмертное чувство, как мельничный жернов. И с каждым оборотом тоскливого года нахождения в этом состоянии я все больше стираюсь во звездную пыль либо, может, известковый порох дорог нашего с ним родного города. Или же этот мерцающий песок в моих руках – мощи его детской тени? Той оставшейся позади непорочности – до того, как схватили моего любимого, повлекли куда-то и испортили. Да, пожалуй, вполне возможно. А звездная порошина просто хитро переняла тайну этого заповедного, невинного сияния себе. Пока я совсем не измельчала, прозрачно наблюдаю за ним, нося в собственном чреве вину тех, кто покинул его задолго после меня. Мой дорогой Бог, он спит, и я точно уверена: во сне он убивает, но не кого-то, а себя, и мне ничего не остается, только пребывать лунным светом, пробивающимся в зеленый полумрак комнаты в этот момент. Я знаю, я видела его подлость, вызванную трусостью, и мне не захотелось потупить взгляд. Его пороки нацеливались на роговицу моих глаз, как гнилой сук, мучили сетчатку, и я все равно не закрыла глаз. Возможно, то было желание подарить падшему человеку предвечность, но в итоге сама я обрела горестную бесконечность – не держа его, когда он падает, ненароком войдя в форму нескончаемой пропасти, принимающей его падения. Форму утробного срыва с беспристрастным взглядом со дна своего колодца. Мое незакатное чувство нельзя назвать ни оголтелой влюбленностью, ни страстной борьбой за место около любимого человека – то любовь-жалость, трезвящаяся преданностью, растущей вниз. Мой дорогой Бог, но в веществе его души ледяные соленые пласты подземных вод.. Моей преданности туда не достать. Есть ли прок от моего воззвания к тебе? Или этот вопль, отличающийся от всех других одним лишь свойством адресованности, все равно что мольба в небо к карликовой Проксиме Центавре b, бетонной стене или вообще никому? Мой Бог, я не могу больше так. Пусть это моя последняя капля, но она будет каплей весеннего дождя прямо на шестую веснушку слева от его носа.