За пределами прилива

      Холодная вода обволакивала её волосы. Они становились ещё тяжелее, как ноша, что тянула назад. Тёмные волосы падали в глубь белой ванны, пока течение, сходившее от дуршлага, что был вознесён над волосами, заставляло их плыть к сливу, и кончики уже касались мелких отверстий, словно соглашаясь с решением смыть себя и раствориться в еле тёплой, холодной воде.       Она одна в большой квартире в Берлине, пока её дядя, что работает продюсером, разбирался со своими делами, со своими звёздами. Он приютил её после того, как девушка сбежала из дома матери, пообещав, что если мужчина хоть слово о её местонахождении ей скажет, то покончит с собой. Шантаж, видимо, удался, но нельзя знать точно, учитывая, что это её первый день в Германии после перелёта из Аризоны в США. Там солнце грело землю беспощадно, обрушиваясь на город своими жаркими лучами. Единственное, что ей там нравилось, — это горы, на которые ей даже взобраться не дали.       Здесь, в Берлине, уже день третий стояла непроходимая облачность. Серые тучи заслоняли собой солнце, лишая жителей и малейшего намёка на солнечный свет. Пару часов в сутки моросил мелкий дождь, а ближе к ночи начиналась гроза, и ей безумно нравилось это уныние в городе, почти осеннее, что как раз соответствовало её состоянию.       Депрессия поселилась в ней, укутывая и прижимая к себе своими пустыми руками. Говорят, что депрессия проходит быстро, но они ещё не сталкивались с подростковой депрессией, которая длится уже пару лет, основанная на реальных подростковых проблемах. Подросток она, конечно, так себе, учитывая то, что ей скоро восемнадцать, но тем не менее этот возраст считался подростковым, для её матери так точно. Она не поняла, в какой момент начала просто смотреть в окно, переставая заниматься своими любимыми делами, предпочитая думать обо всём плохом или вовсе пустым взглядом смотреть в определённую точку, почти не моргая, и не думать вовсе, потому что внутри слишком холодно, а плед на её плечах не согревал.       После последней ссоры с матерью, где дочь радушно, не пожалев своих сил, показала средний палец, собрала вещи и умчалась на всех парах к аэропорту, причём побег был спланирован заранее: ссора просто подвернулась вовремя, как раз за четыре часа до вылета и долгого, одиннадцатичасового перелёта. За всё это время девушку множество раз стошнило — то ли от нервов, то ли от чего – нибудь покруче, по типу условного рефлекса. Было не так важно, главное, что это не токсикоз, и на этом спасибо. Хотя с её жизнью… О каком токсикозе вообще может быть речь?       Она сделала глубокий рваный вдох ртом, будто одних лёгких не хватало, и резко откинула голову назад, тем самым — мокрые волосы, которые она даже не выжала, как тряпку. Вода с волос начала стекать на пол и одновременно мочила её футболку позади, но некоторые пряди, те, что ближе к лицу, всё ещё прилипали к щекам. Пол под ней стал скользким из – за тех обильных капель с волос; осталось лишь сделать мысленную пометку — протереть пол за собой до прихода дяди.       Если он вообще сегодня вернётся, ведь она и понятия не имела о жизни продюсеров, не знала, когда заканчивается их рабочий день, а может, их расписание скачет так же, как у их звёзд.       Понятия не имела, но вмешиваться не станет.       Девушка присела на бортик ванной, там, где рядом раковина, а на ту положила свою руку и опустила голову, прикасаясь лбом к своей же руке.       Арли Сойдере – Лоренц — эмигрантка со стажем.       Сначала Стамбул, потом Москва, дольше всего она жила с матерью в Аризоне, а с отцом распрощалась ещё в Стамбульском суде, причём выбора у неё особого не было: мать сказала быть с ней, и точка. А сама нашла себе красивого русского Александра Барселонского, тогда её заставили стать Арли Барселонской. А когда появился немец Арнольд Лоренц, девушка уже отказалась менять фамилию полностью, закатив скандал прямо в полиции, поэтому остановили выбор на двойной фамилии, от которой она обещала себе в скором времени избавиться и взять фамилию отца — Гюмешеоглу. С рождения у неё была фамилия бабушки по линии отца.       Ещё она, видимо, многообещающая хроническая алкоголичка, которой нужно в скором времени попробовать хотя бы шампанское для начала своего грандиозного провала в этой жизни.       Телефон завибрировал, и она опустила другую руку на пол, нащупала телефон, который могла бы раздавить в любую минуту, и приняла вызов.       — Арли, ты дома?       Конечно, она в его квартире, ей идти некуда, как и желание вообще ходить отсутствовало слишком долгие годы.       — Да.       В жизни она ограничивалась лишь короткими словами, незамысловатыми предложениями, а её голос всегда наполнен безжизненностью, робостью и отстранённостью, но не от человека, а от всего мира.       — Слушай… — дядя будто ещё думал, стоит ли просить или нет. — Есть документы на столе, я на кухне или в прихожей оставил. Где – то в кармане куртки есть деньги на метро. Привези, пожалуйста?       — Куда? — Арли выдохнула, поднимая голову, теперь положила подбородок на руку, словно и не может поднять голову — сил просто не хватало.       — На студию. — мужчина сразу же оживился, то ли подкупая её, то ли просто пытаясь вернуть к жизни. — А я тебя со своей группой познакомлю.       — Ты же знаешь, что я не слушаю современную музыку?       — А кого слушаешь? Моцарта и Баха?       — Пианино.       — Как скучно. У меня здесь рок – группа, приезжай, можешь даже послушать их запись. — тот закатил глаза, а на губы полезла грустная улыбка от такого тихого голоса племянницы.       Арли сбросила вызов, попросив отправить адрес по СМС.       Сойдере еле встала с бортика ванной, хотя вставать совершенно не хотелось, казалось, что все силы уже давно покинули её, лет так в тринадцать, может. Она даже приблизительно прикинуть не могла, когда эта пучина вечной мерзлоты сгущалась в её и без того пустом теле, которое казалось наполненным лишь из – за органов, таких как сердце, ведь даже если все светлые чувства давно покинули её тело, то сердце всё ещё в ней, оно всё ещё бьётся. Просто девушка ещё не слышала его ударов и не чувствовала того забытого тепла в холодном Берлине.