---
11 июля 2026 г., 15:41
Мне снилось кладбище Богов,
Луна, разорванная в клочья,
И свет, стекающий к ногам.
Последний свет последней ночи
Струился к дальним берегам...
- Мария Хамзина.
На вершине утёса окраинного кладбища Портовой мафии привычно воет ветер. Ледяной и пронзительный, он несёт со стороны залива соль и горечь глубоких вод, оседающих белым налётом на прибрежных камнях и скалах. Старое потрёпанное надгробие, одиноко высящееся почти на самом краю утёса, тоже не избежало этой участи. Безымянный тёмный камень, покрытый сколами и трещинами, украшен белёсыми разводами, будто рваным кружевом. Красивая в своей трагичности, но бессмысленная картина. Опустив ладонь на вершину надгробия, Чуя какое-то время смотрит на него, как мог бы смотреть на старого друга, а после опускает к подножию букет огненных лилий. Эти цветы не подходят его воспоминаниям о Рандо, однако тот всегда казался тем ещё мерзляком, так что немного огня должно согреть его, верно? - Занятно, - негромко говорит Чуя, обходя надгробие и опираясь бедром о его край; доставая из кармана пачку сигарет и стилизованную драконом зиппо. - У Дазая тоже есть такая могила, знаешь? Он приходит к ней, чтобы побыть в одиночестве; чтобы подумать; чтобы попросить совета. Я всегда считал это нелепым, но вот мы здесь. Ветер уносит его слова прочь; дёргает за пряди волос и полы колышущегося пальто. Огонь зиппо раз за разом гаснет из-за него, такого настойчивого в своих холодных сырых укусах, и всё же побеждает. К запаху соли, горечи и мокрого камня примешивается сладковатый аромат терпкого табака. Чуя делает глубокую затяжку, смакует пряность дыма на языке и медленно выдыхает. Ветер подхватывает его выдох и уносит прочь. Жаль, он не способен унести и тяжесть, что прозвучала в этом выдохе; что терзает Чую уже который день, неделю, месяц. - Сначала хотел спросить совета у Флагов, но они были теми ещё идиотами, - продолжает он, опуская ладонь на камень надгробия и невольно перебирая по нему пальцами; нервная привычка, которую он приобрёл в последние дни. - Уверен, все они в один голос сказали бы мне просто бросить это дело и отпраздновать смерть этого придурка, но... Ну, они не знали всего; не видели всего. Ты, с другой стороны... Да, Рандо не такой, как Флаги. Он был там с самого начала истории; был тем, кто в некотором смысле и начал писать её. Если бы не он, ничего бы не было. Портовая мафия и «Агнцы» продолжали бы сталкиваться, и так до тех пор, пока одна из сторон не была бы уничтожена. Если бы Чуя не был выкраден из лаборатории N, то не оказался бы на улице, не присоединился бы к «Агнцам», и тех ждала бы незавидная участь. Если бы история повторилась, но без участия Рандо, скорее всего, Чуя оказался бы не в кабинете Босса Портовой мафии, а на нулевых этажах её штаба, где специалисты по пыткам попытались бы превратить его в послушного пса. У них ничего бы не вышло. Мафии не нужны бешеные псы. Его бы пристрелили, несмотря на способность, и дело с концом. - Это ты свёл меня с ним, - негромко, отчасти с досадой напоминает Чуя. - Ты и Мори-доно. Вам двоим стоило бы взять на себя за это ответственность. Рандо не отвечает. Конечно, он не отвечает, ведь призраки не умеют говорить. Всё, что чувствует Чуя, это как ветер снова начинает играться с его одеждой и волосами. В прикосновении к последним чудится оглаживающая ладонь, и Чуя жмурится на мгновение, желая прогнать это ощущение. Глупо, так глупо было приходить сюда сегодня; приходить сюда вообще. Рандо не был ему другом. Рандо хотел похитить его, хотел использовать его, хотел продать его. Когда они боролись друг против друга, Рандо хотел запечатать его, лишив воли, свободы и сил. И всё же даже спустя годы Чуя чувствует с ним странное родство. Как будто Рандо, именно Рандо мог бы стать его названным старшим братом. - Может, поэтому всё и произошло, - бормочет он, делая ещё одну затяжку и щуря на тёмный горизонт усталые от работы и недосыпа глаза. - Потому что я глупый, сентиментальный и привязчивый. Мне нужно было пнуть его до луны и дальше, как я пнул в своё время тебя. Чёрт побери, все проблемы в моей жизни всегда были от него и только от него. Это не совсем правда и всё же она. Потому что все проблемы в жизни Чуи и в самом деле от Дазая Осаму. Жизнь после лаборатории N и существование с «Агнцами» не считается: тогда Чуя был потерян, запутан и совершенно не осознавал себя. Все его тогдашние проблемы были связаны только с этим. Его сила, его вспыльчивый характер, его потеря памяти, его сомнения в себе, постоянно кипящий внутри гнев: всё это отравляло его жизнь - он сам себе был главный враг. Ширасэ, Юан и остальные нисколько не помогали. Они использовали его, давили на него, манипулировали им, и он всё это замечал, злился из-за этого, но позволял им, потому что они заставили его поверить, что он жизнь свою обязан посвятить им в уплату за отданную ему когда-то корку хлеба. Дазай был другим. Он был улыбчивым и был жестоким, и был саркастичным, и был непомерно серьёзным. Его невозможно было прочитать, потому что он постоянно носил на своём лице маски, но что Чуя сразу понял о нём, так это то, что Дазай Осаму опасен. И опасен он был не тем, что владел способностью, которая лишала Чую его собственной силы. Нет, он был опасен своим умом, своим интересом, своей жадностью и умением планировать наперёд. Чуя ненавидел его. Так бывает: два человека сталкиваются друг с другом и мгновенно понимают, что им не по пути. Слишком разные характеры, слишком разные взгляды на жизнь, слишком разное отношение к этой самой жизни и слишком разные моральные компасы и установки. Вот только они двое были вынуждены терпеть присутствие друг друга, потому что у Дазая было задание от Мори, а Чуя хотел докопаться до правды о своём происхождении. Из-за этого они дни и ночи проводили в компании друг друга, и кто бы знал, сколько нервов Чуя на всё это истратил. Дазай был невыносим. Каждую минуту, каждую секунду, каждый свой вдох он пытался наполнить тем, что причиняло Чуе дискомфорт. Чуя хотел уничтожить его. А потом вдруг оказалось, что Дазай - его спаситель. Конечно, изначально Чуя так не считал. Всю свою жизнь он знал только «Агнцев» и ничего больше. Жизнь с ними не устраивала его, но он не знал ничего лучше; считая при этом, что и в самом деле обязан им непомерно многим. Когда они предали его... Когда Ширасэ вонзил тот нож ему в спину, это было как удар грома. Не то чтобы Чуя не знал, что «Агнцы» будут недовольны его сотрудничеством с мафией, но Ширасэ и Юан должны были понимать. Не раз и не два он рассказывал им о тех отрывках из своего прошлого, что прорезались порой из глубин его памяти. Не раз и не два он признавался им, как для него важно узнать правду о себе. Но их никогда это не волновало. Их не волновал он сам. Всё, что им было нужно, это его сила, и чтобы он послушно бежал туда и бил тех, на кого они укажут пальцем. И ведь сколько раз в своих бедах они были виноваты сами? Они постепенно наглели, веря, что Чуя всегда защитит их, а он, наивный глупец, узнал об этом лишь под самый - и для них, и для себя с ними - конец. - Неприятно, да? - спросил тогда Дазай после устроенной Портом зачистки, наблюдая за тем, как раненый Чуя пытается поднять на ноги своё ослабшее из-за яда тело. - Быть использованным вот так. - Не прикидывайся ангелом на их фоне, - огрызнулся Чуя, зажимая кровоточащий бок трясущимися пальцами. - Ты тоже использовал меня и не раз. - Да, - пожал плечами Дазай. - Но Чуя знал, как именно я использую его. Это большая разница. Это было глупо и это было правдой. Чуя знал, что Дазай использовал его, и всё же это было иначе. Не личная выгода, не скрытые мотивы, не попытка избежать возмездия за свою наглость со стороны. Нет, Дазай использовал его для того, чтобы узнать правду; чтобы раскрыть секрет Арахабаки; чтобы победить Рандо и Старого Босса; чтобы утолить своё любопытство; чтобы дать по итогу Чуе выбор и новую жизнь. Портовая мафия. Когда-то Чуя так яро ненавидел её. Старый Босс был тем ещё ублюдком, и Йокогама тонула в крови что ночью, что днём. Этот полоумный старик не щадил никого, и рейды его людей становились всё более яростными, жестокими и кровавыми. Когда пошли слухи о его смерти и о становлении нового Босса, для Чуи это ничего не значило. Мафия есть мафия, и он уж точно не рассчитывал на то, что её методы станут более мягкими, и что детей наконец-то перестанут трогать. Как же сильно он ошибался. Дазай показал и доказал ему это во всей красе. Год между пятнадцатью и шестнадцатью прошёл для Чуи как в тумане. Он был занят обучением у Коё, развитием своей способности, тренировками и боевыми искусствами. Несмотря на способность, ему пришлось подниматься с нуля, и настолько же, насколько Чуя это ненавидел - подчиняться всем этим слабым идиотам - настолько же был сладок вкус победы, когда он добивался очередной отметки в личном деле, продвижения на ступень по лестнице иерархии и нового успеха. Даже если за ним постоянно следили, даже если продолжали шантажировать жизнями расформированных «Агнцев», Чуя всё равно чувствовал себя свободным. Быть может, потому что впервые в жизни делал что-то не столько для других, сколько для себя. Быть может, потому что впервые в жизни к нему, едва ли не пленнику, относились по-человечески. - Что это такое? Чу-у-уя, ты что, превратил ювелирную лавку в дом шоколатье? - Только попробуй прикоснуться к конфетам, чёртов Дазай! Эта партия должна отправиться сегодня, и она отправится, даже если мне придётся переломать тебе парочку костей. - Я съем их все, если Чуя сейчас же не объяснит мне, в чём дело! Пять... Четыре... Три... Два... Дело было в том, что партию нелегальных алмазов нужно было отправить в дом одного из старых «знакомых» Мори из правительства, где её должна была забрать третья сторона. Проблема была в том, что этот «знакомый» был заперт дома под присмотром полиции, пока в его отношении велось расследования о махинациях с драгоценными камнями. Задача была проста: передать ему драгоценные камни, чтобы он, в свою очередь, являясь получающим процент посредником, передал их дальше. Чуя долго думал, как обыграть это дело, а потом его на чаепитие пригласила Коё. Она периодически делала это, чтобы проверять его знания, а заодно и манеры, и именно у неё на столе Чуя увидел решение своих проблем. - Они полые, - процедил он, с силой ударяя ладонью по потянувшейся к конфетам бинтованной руке; не попал, конечно, потому что Дазай мгновенно её отдёрнул. - Обычные шоколадные конфеты, но вместо начинки под шапкой россыпь камней. Эту коробку отправят нашему клиенту, и всё будет - ха-ха - в шоколаде. Он ждал насмешки, издёвки, похлопывающей по макушке ладони с каким-нибудь уничижительным комментарием. Вместо этого Дазай поднял на него взгляд широко распахнутых глаз, смотрел пристально какое-то время, а после улыбнулся. - Это умно, Чуя, - довольно протянул он. - Видишь? Я знал, что ты сможешь. Ты так быстро растёшь. Он говорил правду. И он же лицемерил. Потому что Дазай был тем, кто предложил Мори план по его контролю. Это он диктовал за кулисами, каким путём трудностей и преград пойдёт Чуя. Это он собрал вокруг него Флагов через Мори с приказом следить. Конечно, Мори и сам не был дураком и понимал, что держит Чую не на цепи, а на тонкой нити, являющейся документами касательно правды об Арахабаки, которые Чуя смог бы прочитать, лишь став одним из Руководителей, но ему до этого были годы. Никто не мог сказать тогда наверняка, не сорвётся ли он с крючка, и потому Пианисту было дано задание: следить за тем, чтобы Чуя не узнал ничего нового о себе; чтобы вся информация о нём была по-прежнему сконцентрирована в руках Портовой мафии.- Почему? Зачем заходить так далеко?
- Ответ очевиден. Потому что мы - твои друзья. Разве в «Агнцах» было по-другому?
Демон-Вундеркинд Портовой мафии. Он не был умнее Мори, но был гораздо более чувствительным к межличностным отношениям, а потому вместо грубой силы решил пустить в ход эмоциональную привязанность, наверняка хорошо помня, как Чуя до последнего цеплялся за «Агнцев». А может, он читал Чую так легко, потому что в некотором роде они были похожи; даже больше, чем хотели бы. Чуя не считал Флагов своими друзьями поначалу и уж точно отказывался им доверять. Они были опасны, эсперальные сливки Портовой мафии за исключением Айсмена, который и без способности был на головы и головы выше остальных, и он знал, что они не просто так вьются вокруг него. Когда в годовщину его нахождения в Порту открылась правда, он был в ярости. Они сцепились тогда, и каждый мог убить другого, но они так этого и не сделали. Потому что, пока Чуя агрился в их сторону, они привязывались к нему. Пока Чуя злился из-за их приставаний и нелепых требований проводить время вместе, они начали видеть его своей семьёй.- Во времена Древнего Рима военные поднимали флаг по одной простой причине. Он должен был сообщить людям: «Мы здесь, и мы едины». Всякий раз, когда один из нас шестерых попадёт в кризис, вспомни флаг, и мы соберёмся под ним!
А потом пришёл Верлен, и из-за Чуи их всех убили. Хотя, опять же, это не вся правда. Конечно, и в этой истории был замешан Дазай. Когда Чуя узнал об этом, когда узнал о его плане, и что Дазай специально перевернул песочные часы, поменяв местами Мори и Флагов, он был в ярости. Он привязался к последним и терпеть не мог первого. Иерархия ничего не значила для него тогда. Он измерял ценность людей вокруг по личной привязанности, и его не волновала Портовая мафия, не волновал Мори, не волновало, что со всем этим станется. Его волновали только Флаги, которые пошли дальше приказа и назвали его своим другом. Его волновали только они, умершие за то, чтобы подарить ему покой и лучшую, меньше наполненную ненавистью к себе и ко всему вокруг жизнь. Почему он сумел закрыть глаза на это и отпустить месть Дазаю? Потому что открывшаяся благодаря Верлену правда перевернула всю его жизнь. Это выходило за рамки обычных экспериментов, украденных детей и стёртых воспоминаний. Это выходило за рамки всего, что все они знали. Из-за Верлена вся Портовая мафия находилась в огромной опасности, и разве не легче им было просто избавиться от Чуи? Верлен хотел его и только его. Ему не нужен был никто другой, только он один, и Мори мог бы легко отпустить его. Но не отпустил. В пылу сражений, пыток и проливаемой крови Чуя думал, что это из глубокой алчности и жажды власти. Когда всё закончилось, и пыль улеглась, он понял, как сильно насчёт всего этого заблуждался. Не только Флаги стали считать его частью семьи. За тот год, что он провёл в мафии, другие тоже привязались к нему, тоже приняли в свой круг. Он уже не был для них бывшим Королём «Агнцев», посаженным на поводок, но готовым отгрызть любому руки. Он был Накахарой Чуей, гравитационным эспером из Портовой мафии, их коллегой и частью огромной мафиозной машины, в которой все друг с другом связаны, и потеря даже одного не проходит без следа. Дазай извернул всё так, как извернул, чтобы отвлечь Верлена от Мори и от Порта как такового; чтобы отвлечь его от их дома. А потом были все другие эсперы Порта и его же бойцы, которые рисковали своими жизнями и которые сложили свои жизни за то, чтобы попытаться победить Верлена; чтобы отвлечь его и дать время Дазаю и Чуе подготовить вне всякого сомнения грандиозный финал.- Верлен стал таким, потому что его терзало проклятье звания нечеловека. Это одиночество - серьёзная проблема. Даже не знать себя: человек ты или нет. Начало операции может быть отложено ещё на две минуты. Я прикажу своим быть наготове. Лучше подумать об этом наедине с собой.
Дазаю не было всё равно. Он говорил, что ему плевать на Мори, плевать на Чую, плевать на Портовую мафию, и пусть они все сгорят синим пламенем, но всё, что он делал, было нацелено на то, чтобы уберечь их; чтобы уберечь место, которое Дазай - которое Чуя, пусть и отказывался тогда это признавать - считал своим домом. Более того, как бы Дазай ни изводил его за тот проклятый год, на деле он оказался так же привязан к нему, как и все остальные. Да, он не впадал в сентиментальность и не совершал ради него безумных поступков, как это делали Флаги, но он выделил ему две минуты на то, чтобы сделать выбор; выделил время из плана, в котором каждая секунда была на счету; готов был изменить свой план целиком, если Чуя откажется использовать свою силу, хотя это наверняка аукнулось бы им всем лишними потерями и головной болью. Он отнёсся к Чуе не как к инструменту, а как к человеку, как к партнёру, как к тому, кто небезразличен. Так, как Чуя от него не ждал. Неудивительно, что после этого их отношения начали меняться. Их штормило и шатало, и ломало, и были свои взлёты и свои падения, но к тому моменту, как им обоим исполнилось восемнадцать, их связывали невероятно тесные отношения. Что это были за отношения, Чуя до сих пор затрудняется сказать. Это было сложно. Это был клубок из эмоций, часть из которых даже не поддавалась описанию. Они терпеть друг друга не могли, доверяли друг другу свои жизни, постоянно подставляли друг друга и дрались, и убивали друг за друга, устраняя любую угрозу. Дазай задерживал деактивацию «Порчи» и сидел после дни и ночи возле его больничной койки. Чуя выздоравливал и оставлял трещины на его рёбрах, разбивал ему за пережитую лишнюю агонию лицо в кровь, а после самолично обрабатывал все раны, зашивал разорванную кожу и таскал из личного медицинского кабинета Мори медицинский корсет. Это было странно, и дико, и опасно, и алогично. Они были химической смесью, готовой вот-вот рвануть, но всё никак не взрывающейся. Они ломали друг друга и ломали других ради друг друга, и даже если между ними воцарялось расстояние, они всё равно чувствовали друг друга на конце связавшей их невидимой, но существующей алой нити судьбы. Эта нить опутала их тогда, в далёкие пятнадцать, во время самой первой встречи, и все последующие годы, ненавидя ли друг друга, презирая или находя наконец-то взаимное понимание, они только путались в ней всё больше и больше, пока не образовался кокон, что спеленал их обоих, не давая понять, где заканчивается первый и начинается второй. А потом Дазай покинул мафию. Никакие слова не смогут описать ту ярость, что переполнила Чую, когда он об этом узнал. Дазай, этот ублюдок, сбежал посреди миссии и бесследно исчез. О, если бы Чуя встретил его тогда, переломал бы все кости, потому что как он посмел? Куда делись все его рассуждения о жизни и смерти? Куда делись слова о смысле жизни и неизведанном пути? Куда делась привязанность к Порту и обозначающее его слово «дом»? Как мог Дазай сбежать от всего этого, когда подходил этому месту едва ли не больше, чем все остальные, во главе вместе с Мори взятые? Как мог он оставить то место, которое всего два года назад так яростно защищал? Как он посмел оставить место, в которое в своё время силком втянул Чую, взяв с него клятву служить Порту так же долго и верно, как будет делать это сам Дазай? - Что произошло? - процедил он сквозь зубы, стараясь дышать мерно и неглубоко; изо всех сил стараясь контролировать свой гнев, стоя перед озвучившим ему последние новости Мори. - Я разыграл план по добыче лицензии от Министерства, - ответил Мори, сцепив руки под подбородком и сверля его цепким изучающим взглядом. - В ходе этого плана случилось так, что погиб его друг. Спустя несколько дней после этого Дазай-кун сбежал, став дезертиром. - Вы послали по его следу ищеек? - сжав кулаки до боли в ладонях от впившихся даже сквозь перчатки ногтей, спросил Чуя, вскидывая подбородок и смело заглядывая Мори в глаза; готовый встретить лицом к лицу любую, даже самую жестокую правду. - Нет, - выдержав паузу, ответил Мори; с тяжёлым вздохом перевёл взгляд за панорамное окно. - Нет, я не пустил по его следу ищеек. Место Руководителя тоже остаётся за ним. - Почему? - не сумел сдержаться Чуя, даже если его омыло волной неясного - предатель, предатель, предатель - облегчения; нервно передёрнул плечами, услышав эхо собственного произнесённого однажды «зачем заходить так далеко?». - Вам не свойственна сентиментальность, Мори-доно. Я не верю, что данью тому ваше к нему тёплое отношение. - Ты всегда думал обо мне хуже, чем есть на самом деле, Чуя-кун, - улыбнулся Мори, вновь глядя на него. - Я никогда не скрывал своих мотивов и методов. Ты понял и принял их ещё тогда, когда я держал тебя на цепи шантажа правдой твоего рождения под давлением угрозы жизни расформированным «Агнцам». Кто такой лидер организации и что он готов и должен делать на её благо. Ты принял моё шефство и принял своё место в Портовой мафии. Дазай-кун тоже. Он знает и понимает, почему я сделал то, что сделал. Но он оказался эмоционально скомпрометирован, и поэтому всё закончилось так. Поэтому же его место остаётся за ним, и его голова до сих пор у него на плечах. Потому что мы с ним оба знаем: однажды он вернётся. - Вы в этом уверены? - нахмурился Чуя, зная, каким Дазай может быть упрямым и злопамятным. - Конечно, - пожал плечами Мори так легкомысленно, будто и не терял из виду своего главного помощника, стратега и наследника в одном лице. - Хочешь знать, почему? - Не уверен, - честно признался Чуя, потому что любые расклады казались ему маловероятны. Мори одарил его на это кривой улыбкой и откинулся на спинку кресла, вновь сцепляя пальцы под подбородком. - Потому что его место здесь, с нами. Так было, так есть и так будет всегда. Он скоро поймёт это, и как только это произойдёт, начало будет положено. Помимо этого, понимание. Дазай-кун сам по себе очень логичный человек. В его мозгу шестерни и винты, и идеальный такт метронома. Он зол на меня за то, что использовал его без его ведома, что использовал его друзей, что один из них вследствие этого погиб, но правда в том, что на моём месте он поступил бы так же. Думаю, детское нежелание быть похожим на меня хоть в чём-то, порождённое отрицанием того, что мы с ним похожи больше, чем нам обоим того бы хотелось, тоже сыграло свою роль в его уходе. Однако и вернётся он по этой же причине. Потому что мы похожи в своих взглядах, мыслях и тайных и не очень привязанностях. - Привязанностях? - нахмурился Чуя. - Да, - кивнул Мори. - Место, атмосфера, люди. Размеренность и такт жизни. Помимо этого, воспоминания. Здесь, в мафии, мы все каждый день боремся за лучшее будущее Йокогамы, пусть методы наши и немногие поймут. Всё вокруг хранит воспоминания. Всё вокруг хранит напоминание о том, что мы пережили; доказательства нашей личной ценности. Жизнь Дазая-куна была пуста до мафии и будет пуста после неё. Он ещё так молод, у него вся жизнь впереди, и всё же я знаю, что его сердце здесь, - широкий взмах рукой, - в этих стенах и среди ходящих меж ними людей. Он вернётся, Чуя-кун: ко мне, к тебе, к Хироцу-сану, к Коё-кун, к Акутагаве-куну, к своей команде дознания, к своим бесконечным интригам и планам. Я не знаю, когда именно это произойдёт, но знаю точно - произойдёт. Мори был прав. Конечно, он был прав. Он всегда прав. За время отсутствия Дазая, за эти проклятые четыре года, что Чуе пришлось взвалить на себя двойную работу, да ещё и сопляка Акутагаву в придачу, он лично убедился в том, насколько прозорливым может быть Мори. Пожалуй, за одно только это и стоит сказать уходу Дазая «спасибо». За то время, что он не играл буфер между Чуей и Мори, Чуя успел лучше узнать, лучше изучить Мори, куда лучше его понять. Иерархия продолжала играть свою роль, как и дистанция их позиций, но Чуя научился видеть в Мори не только недоступного для простых смертных Босса и того, кто когда-то держал его в невидимой клетке, но и человека: умного, хитрого, изворотливого, стойкого, бесконечно сильного человека со стальным стержнем в хребте. В отсутствие Дазая ему пришлось вести все его сделки и отчитываться за них, и Чуя сам не заметил, как встал в отношениях с Мори на ту же ступень, с которой спрыгнул во время своего побега Дазай. Это странным образом разгрузило его эмоционально. Это странным образом ещё сильнее сплотило его и естество мафии в его груди. Когда Дазай вновь объявился на горизонте, он принёс на хвосте проблемы, потому что таков Дазай. Сначала Гильдия, потом Шибусава, потом Достоевский, потом Ищейки и Небожители, и весь мир сошёл с ума. Одно за другим, и будто мало им было своих внутренних проблем. Но что Дазай принёс помимо всего этого, так это подтверждение слов и ожиданий Мори. Потому что он вернулся. Конечно, он продолжал разыгрывать из себя добросовестного, участливого и неравнодушного детектива, готового всегда прийти на помощь, но всё стало ясно ещё в тот день, когда он впервые вновь назвал Мори «Босс». Это было во время встречи Порта и ВДА в целях создания союза против Гильдии. Чуя не присутствовал, у него было полно работы по присмотру за штабом во время отсутствия Мори, но Хироцу пересказал ему все события в деталях, и да, это было оно. Подтверждение тому Чуя получил, когда Мори отправил его на помощь Дазаю в спасении Кью. Он дал понять, что доверяет Дазаю приближаться к Чуе, козырной карте Портовой мафии, и что как не это доказывало, что всё вернулось на круги своя. Остаться среди членов ВДА было стратегическим ходом Дазая. У Портовой мафии везде были глаза и уши, но что Гильдия, что Шибусава, что Достоевский - все были заинтересованы в Накаджиме Ацуши. Дазай собирался сторожить эти «сливки» до тех пор, пока во всём не разберётся. При участии в работе ВДА его время реагирования сокращалось в разы, чем если бы он просиживал штаны в штабе Порта, так что это было вполне понятно и логично. Чуя даже позволил себе однажды подумать о том, что иметь Дазая двойным агентом в ВДА отчасти выгоднее, чем иметь его круглосуточно в штабе Порта. Это растянуло бы и без того длинные руки Порта ещё дальше, а так как Министерство с обеих сторон находилось под шпионским колпаком, такая расстановка сил казалась куда результативнее. С другой стороны, Чуе до чёртиков надоело тащить на себе обязанности Дазая. За пролетевшие четыре года он сам успел добраться-таки до заветного «приза» и стать одним из Руководителей. Нагрузка на него из-за этого взлетела в разы, и пусть у него накопился опыт из-за своего рода подмены отсутствующего Дазая, продолжать тащить на своём горбу двойные обязанности Чуя вот уж совсем не хотел. - Когда ты вернёшься? - спросил он, развалившись на диване и неторопливо раскуривая сигарету. Обычно он не позволял себе курить дома из-за въедливого остаточного запаха, да и в целом сигареты попадали в его руки лишь в моменты сильного эмоционального истощения, но тогда было с чего. Ему пришлось сражаться с грёбаным драконом, и всё потому, что Дазай решил разыграть очередной спектакль вместо того, чтобы собрать информацию о противнике, как обычно. С другой стороны, отрицать его вклад и принесённые жертвы нельзя. Шибусава был уничтожен, на этот раз бесповоротно и окончательно, и они так много узнали об этом вездесущем проныре Достоевском, что хватило бы для десяти анализов. - Не знаю, - глухо ответил Дазай, сидя на полу с прижатой к правой ноге Чуи спиной и глядя пустым взглядом на ночную Йокогаму сквозь панорамное окно. - Достоевский хочет заполучить в свои руки древний артефакт, способный переписать мир; способный предоставить доступ к иным мирам. Не знаю, чего он добивается, хочет ли просто поиграть в Бога, но он не должен получить эту вещь. Пока он не сгинет, мне нужно находиться в ВДА. Всё, что у меня есть, указывает на то, что ключ к этой книге - Накаджима Ацуши. - Его способность? - уточнил Чуя, рассматривая плавающие по потолку тени. - Очевидно, - кивнул Дазай; поёрзав на месте, сполз по ковру ниже и прижался к колену Чуи виском. - Хотя я не знаю, какую форму примет этот ключ. Шибусава хотел его способность, потому что в ней сосредоточие самой жизни. Возможно, этой жизни сопутствует своего рода истинная чистота, которая и нужна для того, чтобы Книга явила себя. - Что-то вроде «только в руках достойного»? - хмыкнул Чуя; его свободная от сигареты рука сама опустилась на лохматую каштановую макушку, зарываясь в мягкие чуть вьющиеся пряди. - Ну, тогда Достоевского ждёт разочарование. В его руках способность сразу почернеет, а сам этот сопляк уж точно не пойдёт ему навстречу. - Как знать, - отозвался Дазай, прижимаясь к его ладони. - Достоевский умён, хитёр и безжалостен. Он не остановится ни перед чем и будет использовать любые методы, все методы, чтобы заполучить желаемое. - Как страшно, - закатил глаза Чуя. - Просто подстереги его, позови меня, и его пожрёт Чёрная Дыра. - Или Чуя погибнет напрасно, тогда как эта крыса выкарабкается. - Будешь скучать по мне? - Буду. Непривычная откровенность, но лишь в новое время. До ухода Дазая из мафии они находились как раз на этом самом уровне; на уровне, где нестрашно было делиться своими мыслями, опасениями, желаниями и самым сокровенным; на уровне, где Дазай приходил к Чуе в любое время дня и ночи, и они сидели вот так в полутьме и тихих разговорах до самого утра, засыпая под конец рядом то на ковре, то на диване. Дазай начал доверять ему настолько, что позволял себе спать рядом с ним. Чуя привязался к нему настолько, что чувствовал себя вполне комфортно, обнимая его и перебирая его волосы, поглаживая в дрёме по плечам и спине. Они оба были тактильными; стыдились этого поначалу, а после поняли, насколько это глупо. Они давно перестали судить друг друга и перестали давить на больные места друг друга. Они приняли друг друга не только как мафиози, эсперов, убийц, палачей и жестоких карателей, но и как людей. Обычных людей, которым не чужды желания покоя, тепла, заботы, мягкости. Это не было чем-то для детей, не было чем-то для слабых людей, не было показателем и самой слабости. Это было доказательством их человечности и их связи, их доверия друг другу и той самой красной нити судьбы, единения. - Что же ты наделал, идиот? Зачем? Новый порыв ветра подхватывает полные горечи слова Чуи и уносит прочь. Жаль, что сама горечь так и не исчезает; что её не способны смыть ни терпкий вкус вина, ни пряный вкус табака. Эта горечь преследует Чую с того проклятого дня, когда он узнал, что Бермудский Треугольник из Достоевского, Накаджимы и Дазая таки сложился, пожрав всех троих без остатка; когда узнал, что Дазай и Накаджима были выплюнуты на радость всем обратно; когда узнал, что Накаджима в полном порядке, хотя и в шоке, тогда как Дазай - нет. - Я смутно помню, что произошло, - рассказывал трясущийся под цепким взглядом Чуи Ацуши, не чувствуя себя и на малую долю защищённым, хотя в его больничной палате помимо Чуи и Акутагавы находился весь состав бойцов ВДА. - Мы все дрались, а потом был белый свет и холодно, и нечем дышать. Вокруг образовался сверкающий вакуум, и мы все на мгновение будто перестали существовать. А потом появилась она, Книга. Она напоминала обложкой врата, что когда-то держали взаперти мою память об экспериментах Шибусавы. Достоевский схватил её и тут же исчез. Я не знаю, что с ним произошло, он просто... Распался на сноп сияющих искр. - Меня не интересует Достоевский, - прорычал Чуя, едва сдерживая себя от того, чтобы пробраться через членов ВДА, схватить Ацуши за ворот и как следует потрясти. - Что с Дазаем? Почему он не приходит в себя? - Я не знаю, - жалко проблеял Ацуши, явно читая всё по его лицу и вжимаясь в спинку больничной кровати. - Нас обоих начало притягивать к Книге, а потом всё вокруг заполнили будто проекции. Я видел себя и видел разные места, людей, дома и события. Это как будто были те самые реальности, о которых говорил Дазай-сан. Я видел, как всё разрушается и горит, видел свою смерть и видел свою счастливую жизнь. Книга мне что-то шептала, но я не слушал. Я был напуган и просто хотел выбраться оттуда. Так и произошло. - Как? - прорычал не хуже него трясущийся от нервов и гнева Акутагава. - Как смог выбраться ты, если не смог выбраться Дазай-сан? - Я не знаю, - едва не заплакал от оказываемого на него давления Ацуши, сжимая трясущимися пальцами край скомканного одеяла. - Я не знаю! - Я забираю его, - процедил Чуя в переполнившей палату звенящей битым стеклом тишине. - Ты не можешь, - нахмурился скрестивший руки на груди Куникида - Дазай является членом ВДА, и... - ... и мне наплевать, - отрезал Чуя, одарив каждого из сотрудников ВДА тяжёлым, тёмным, обещающим кровь и насилие взглядом. - Я забираю его. Вопрос в том, будут ли ваши трупы устилать мне дорогу к выходу или же нет. Они не посмели встать у него на пути. Трусы. Конечно, их наверняка заботила сохранность самой обычной гражданской больницы, в которой находились Ацуши и Дазай, но если бы кто-то посмел забрать что-то важное у Чуи, он бы уничтожил всех и вся на своём пути в желании это что-то важное вернуть. Хотя о чём это он? Когда это Дазай был важен для ВДА? В этом агентстве никто не был друг другу другом или семьёй. Все они были коллегами и только. В конце концов, будь иначе, они бы крепче держались за тех, кого пытались отнять. Когда Ацуши похитили, им было наплевать. Когда Кёка якобы похитила Дазая, им было наплевать. Когда саму Кёку загребло Министерство, им было наплевать. Было и множество других случаев, о которых вскользь рассказывал ему тут и там во время их редких, но регулярных встреч Дазай. ВДА были обычной частной конторой, но никак не ядром объединения людей во что-то целое, во что-то куда более важное, ценное и цельное. В настоящем Дазай находится в сверхзащищённом медицинском крыле штаба Портовой мафии. Он подключён к самым лучшим медицинским аппаратам. Его охраняют двадцать четыре часа в сутки. Его постоянно проверяет лично Мори в компании Элис и бригады специалистов. Но им было нечего сказать тогда и нечего сказать сейчас. Дазай находится в том, что можно обозначить, как глубокий сон. Это не кома - пока - и он не мёртв, но и когда придёт в сознание - и придёт ли вообще - неизвестно. Врачи провели кучу физических тестов и химических анализов, тогда как Чуя и Акутагава до последнего трясли Ацуши, желая выбить из него что-то толковое. Тот так ничего и не вспомнил. - Вероятнее всего, Книга поглотила его сознание, - задумчиво рассуждал Мори, сверля пустым взглядом вид за панорамным окном. - Мы не знаем, как появилась Книга и почему; не знаем, как воссоздать ту энергию, что пробудила её. Но Накаджима Ацуши сказал, что Книга показала ему другие реальности. Возможно, она показала их и Дазаю-куну. Худшие миры или лучшие миры; миры, которые он мог бы спасти или изменить. Я склонен предположить, что один из таких миров чем-то приглянулся Дазаю-куну, и он потянулся к нему. Его физическое тело осталось здесь, но сам он оказался где-то там. - Что за мир он мог предпочесть нашему? - хмуро спросил Чуя, стоя в стороне со скрещенными на груди руками и сжимая собственные плечи с такой силой, что должны были остаться синяки. - Не предпочесть, - покачал головой Мори. - Но, возможно, пожелать исправить. Мало ли несправедливости и потерь было в нашем мире, Чуя-кун? Как никто другой, ты должен понимать. Чуя понимает; и не понимает одновременно. Да, есть много вещей, которые он хотел бы исправить. Мир, где он мог бы жить в любящей семье? Это было бы забвением, сказкой, но есть и другие вещи, которые он хотел бы исправить: «Агнцы», смерть Рандо, потеря Флагов, потеря своих товарищей в резне против Шибусавы, разлука на целых четыре года с Дазаем. Однако представься ему возможность коснуться Книги, Чуя не стал бы рисковать. Зачем? Множество раскладов и множество реальностей, в которых всё, о чём он мог бы мечтать, произошло, уже существовали. Даже если бы Рандо или Флаги оказались живы где-то там, что толку от этого? Реальность самого Чуи не изменилась бы. В его реальности они по-прежнему были бы мертвы. - Ты должен был понимать это, - устало вздыхает Чуя, убирая окурок сигареты в карманную пепельницу; растирая с силой ладонями лицо и вновь обращая взгляд на далёкий тёмный горизонт. - Ты должен был понимать, как опасно связываться с Книгой. Чёрт бы тебя побрал, Дазай, идёт третий месяц. Когда ты уже высвободишь своё сознание? Или ты... Никогда не сможешь этого сделать? - Сам? Нет. Как бегущая за своей добычей гончая резко замирает в предчувствии опасности со стороны, так и Чуя застывает, каменея всем телом, когда слышит за своей спиной голос; этот голос. Его дыхание становится едва слышным, глубоким и размеренным. Пальцы одной из рук абсолютно естественно скользят в карман брюк, где всегда ссыпано немного стальной дроби. Слух обостряется до такой степени, что вой ветра обращается в свистящий белый шум. Взгляд скользит с горизонта на надгробие. Если из-за этого ублюдка ему придётся разрушить последнее место упокоения Рандо, он... - Тише, младший брат. Я не собираюсь нападать. Едва слышные шаги. Хруст веток и гравия под ногами. По правую сторону от Чуи ветер взметает длинные светлые волосы. Мгновение, и рядом с ним почти плечом к плечу встаёт Поль Верлен. Чуя тут же делает несколько шагов в сторону, увеличивая расстояние между ними и впиваясь в него цепким пристальным взглядом. - Что ты здесь делаешь? - цедит он тому, кого не видел годы. Да, годы пролетели с момента их последней встречи, и всё же Верлен совсем не изменился. Впрочем, оно и понятно: из них двоих Чуя - человек и склонен к возрастным изменениям, тогда как Верлен был создан искусственно и этим изменениям не подвержен. Чёрт возьми, а ведь это была такая брешь в его логике ещё тогда, когда Чуе было шестнадцать. В конце концов, не будь он человеком, разве смог бы изменяться по своей воле, расти? - Эти господа были достаточно любезны, чтобы сопроводить меня сюда, - кивком головы указывает Верлен на толпящихся у подножия утёса явно нервничающих рядовых мафиози. - Мне не разрешено покидать штаб в одиночку до сих пор, но Гин-чан навестила меня сегодня утром и рассказала о том, что произошло. - Ты заставил её? - угрожающе щурится Чуя, прекрасно зная, что Гин не из тех, кто треплет языком. - Нет. Конечно, нет. Если ты забыл, она моя ученица, - мягко улыбается Верлен. - Я сразу понял, что что-то происходит, что что-то не так. Это чувствовалось во всём здании штаба. Если я всё это время провёл в изоляции, это не значит, что я не следил за тем, что происходит вокруг. Итак, я спросил её, попросил поделиться, желая помочь, и она рассказала мне. - Помочь? Ты? - усмехается Чуя, и на секунду не выпуская из ладони горсть дроби. - Однажды я уже лицезрел твою помощь. Освежить твою память? Напомнить, сколько трупов моих друзей у тебя за спиной? - Я знаю, что был неправ, - с глубокой печалью смотрит на него Верлен, а после переводит взгляд на далёкий горизонт. - И я не смогу исправить того, что совершил в прошлом. Но я и вправду могу помочь тебе в настоящем. Всё просто, Чуя. Всё на поверхности. Кто для тебя Дазай? - Наши отношения тебя не касаются, - снова подбирается Чуя зверем перед прыжком. Взгляд Верлена от этих слов становится только печальнее. - Да, не касаются, - соглашается он. - И всё же я знаю; знал уже тогда, только не понимал этого. Он - твой партнёр, каким для меня был Рембо; который отдал мне всё, что мог, даже своё имя; который до последнего видел меня человеком, даже если я никогда им не был; который заботился обо мне; который всегда был на моей стороне; который называл меня своим лучшим другом, несмотря на тот факт, что я сам не считал его для себя таковым и часто выказывал в отношении него пренебрежение. - И которого ты едва не убил, - напоминает Чуя, обрывая поток сантиментов. - Так что не заговаривай мне зубы. Либо говори прямо, что имел в виду, либо проваливай. У меня нет никакого желания видеть тебя до скончания времён после того, что ты сделал с Флагами. Поможешь ты мне или нет, я никогда тебя не прощу. - Я уже помог тебе, Чуя, - с незатронутой улыбкой вновь смотрит на него Верлен. - Кто для тебя Дазай? Что есть твоя связь с ним? В этом ответ. Он порабощён Книгой, но Книга сама по себе всего лишь исток всех способностей. Если так, достаточно активировать способность самого Дазая, и тогда он очнётся. - Как можно активировать чужую способность силком, без воли на то её хозяина? - обдумав услышанное, уже не столько с подозрением, сколько устало спрашивает Чуя, потому что от всего этого у него и в лучшие дни болит голова. - Книга держит его сознание, но воля сосредоточена в сердце, - пожимает плечами Верлен; переводит взгляд на безымянное надгробие и с любопытством рассматривает лежащие подле цветы. - Физическое тело Дазая находится в этой реальности. Оно не было уничтожено Книгой. Если между вами двумя действительно существует связь, тебе не составит труда вытащить его за неё из небытия. Чуя пронзает его пристальным взглядом, а после тоже переводит взгляд на надгробие. Сердце Дазая. Его способность. Связь между ним и Дазаем. Как всё это должно ему помочь? Конечно, в прошлом у них не раз возникали крупные проблемы, но никогда они не решали их, как Чуе предстоит сейчас - поодиночке. Это был Рандо и план Дазая...- Давай победим его вместе.
- Ты серьёзно?
- Есть способ. Но в одиночку это сделать нельзя. Нам с тобой нужно работать вместе. Ты мне доверяешь?
- Ты действительно ужасен. Если твой план провалится, я убью тебя, Дазай.
- Звучит прекрасно. Вперёд, Чуя.
... и был сам Верлен и план Чуи...- Этого гигантского зверя нельзя сжечь пламенем. Он будет продолжать двигаться, пока не израсходует бесконечную энергию сингулярности.
- В таком случае, почему мы теряем время?
- Что ты собираешься делать? Тоже стать гигантом и устроить этой штуке кулачный бой? Что человек может сделать против такого противника?
- Это другое. Есть способ разобраться с этой штукой. Есть способ победить форму жизни сингулярности.
- Вот как, хах? Давай-ка ты расскажешь в деталях.
... и был Шибусава и их с Дазаем объединение раскалённой добела ярости и ледяной логики...- Не останавливай меня.
- Боже, боже. «Порча», да?
... и был Лавкрафт и их только-только восстанавливающее равновесие никогда до конца не исчезавшее доверие...- У нас остался только один вариант действий.
- Не может быть... Ты хочешь использовать «Порчу»?
- Но если я поздно окажу Чуе поддержку, он умрёт. Выбор за тобой.
- Даёшь мне право выбора? Когда ты так говоришь, это значит, выбора нет вообще.
... и снова Шибусава, и дракон, и неизвестность, и...- Чуя-кун, Дазая-куна уже наверняка устранили. Ты понимаешь, что это значит?
- Мне плевать. Этот тупица Дазай там, вне всякого сомнения. Мне нужно врезать ему, а то так и не успокоюсь.
... подтверждение восстановленного между ними доверия, и...- Ты использовал «Порчу», поверив в меня? Как чудесно.
- Конечно. Я верил в твою изворотливость и неповиновение смерти.
... многое, многое другое. Это всегда были они двое, связанные друг с другом с самой первой встречи. Это всегда были эмоции Чуи и логика Дазая. Это всегда был огонь «Порчи» и седация «Исповеди». Это всегда... Чуя замирает; ловит за хвост проскочившую вдруг в голове мысль и поднимает на Верлена ошеломлённый взгляд широко распахнутых глаз. - Это безумие, - говорит против воли; повторяет сорвавшимся шёпотом. - Это безумие. - Это то, что связывает вас двоих, - пожимает плечами Верлен так, будто точно понял, о чём подумал Чуя; будто мысли его прочёл. - Это то, что между вами и только между вами. Это то, из-за чего ваши пути всегда будут переплетены; из-за чего ни одному из вас не будет спокойной жизни без другого. Так что ты знаешь, что делать, Чуя. Вопрос лишь в том, осмелишься ли ты или нет. Чуя не знает, что и думать. Первая его реакция - полное согласие, потому что Дазай должен вернуться, он нужен им всем и нужен ему, но… Нет. На нём слишком много ответственности в настоящем, чтобы вот так бездумно бросаться в бой. Ему нужно всё обдумать. Ему нужно подготовиться. Ему нужно… - Иди, - одаривает его полной неприкрытой заботы улыбкой Верлен. - Иди, Чуя. Ты ведь видел горизонт. Близится шторм. Горизонт и в самом деле чернее чёрного, и чернота эта стремительно приближается. Ветер всё злее и громче. Грохот волн у подножия утёса пронзает земную породу гулким угрожающим рокотом. Проводив взглядом пролетевших мимо с громким криком чаек, Чуя надвигает шляпу полями на глаза, рывком разворачивается и уходит. Он не прощается с извечным призраком одинокой могилы и не прощается с Верленом, потому что не здоровался с ним, но когда спускается вниз, на мгновение останавливается рядом с его тюремным сопровождением и роняет негромкое: - Скажите ему, чья это могила. - Но по законам мафии мы не можем... - начинает один из безликих чёрно-белых костюмов; и тут же замолкает под взглядом сузившихся потемневших до синевы глаз. - Да, Накахара-доно, - отвечает вместо него другой мужчина, явно умнее. - Не беспокойтесь. Ваш приказ будет выполнен. Мы скажем ему.***
Яркое солнце согревает всё вокруг своим теплом. Свежий ветер носится в кронах деревьев, порождая успокаивающий шелест. Где-то в разросшихся снаружи кустах щебечут птицы. Подле них покачивают головками яркие дикие цветы. Там, за бетонными стенами пахнет летом, сладостью и свежестью погожего дня после дождя. Дазай может чувствовать этот запах, когда ветер пробирается внутрь через разбитое складское окно, позвякивая повисшими на защитной чёрной плёнке осколками будто музыкой ветра. Жаль только, этот запах не может заполнить всё вокруг; не может заменить тяжёлый медный запах пролитой крови. Вокруг, насколько хватает глаз, валяются изломанные тела. На стенах следы гари и копоти. Обломки ящиков, в которых когда-то был ценный груз, валяются тут и там, впиваясь в неподвижные трупы острыми кривыми осколками. Пол пыльный и грязный, усеян пустыми гильзами и покрыт лужами начавшей подсыхать крови. Но не это волнует Дазая, видавшего за годы работы в мафии и не такое. Что его волнует, так это одно единственное тело, что лежит совсем рядом с ним. Тело, безусловно, дорогого ему человека. Тело, кровь которого покрывает его трясущиеся пальцы. Тело, которое то и дело идёт рябью и неуловимо меняется вслед за мыслями, что безостановочно скачут и крутятся в его голове. Когда Дазай поддался шёпоту Книги, он действовал из эгоистичных, но и благих побуждений. Он лишь хотел отдать дань памяти погибшему другу и исправить то, что когда-то натворил. Потому что Ода Сакуноске не должен был умереть. Да, он не подходил для мафии и был тем ещё чудаком, и отчасти он сам виноват в своей смерти, ведь кто оставляет опасного, да ещё и отчаявшегося врага за спиной. И всё же первопричиной его смерти был Дазай. Это он привёл его в мафию. Это он затащил его в этот омут. И ради чего? Ради собственного любопытства, в угоду своим демонам. Так что он должен был это исправить; обязан был это исправить, чтобы суметь наконец-то простить самого себя и отпустить. Вот только Книга не предмет спасения и отпущения грехов. Глупец. Попался в такую простую ловушку, старую, как сам мир. Книга породила эсперов, ими же она и питается; глупцами, что безрассудно летят мотыльками на её зов. Она пожрала Достоевского за доли секунды. Она пыталась поглотить Ацуши и не смогла, потому что тот слишком труслив, чтобы поддаться хоть какого-то рода искушению. Она поглотила Дазая, но не смогла переварить и выплюнула в одну из реальностей. Что, если задуматься, забавно. Книга породила «Исповедь», как и все другие способности, и всё же она, первоисточник и причина всего, отчаянно её не переносит. - Глупо, - едва слышно бормочет Дазай, упираясь в стену затылком и вновь находя взглядом лежащее рядом с ним тело. - Глупо, глупо, глупо. Он видит Оду; видит Анго; видит Акутагаву; видит Мори; видит Хироцу; видит Коё. Картина постоянно меняется, потому что его мысли и его планы в этой реальности то и дело сменяли друг друга. Он пытался выбраться и не смог. Он пытался выбраться из этой реальности, и другие заплатили за него тому цену. Он пытался менять события, воздействовать на ход истории, и кто-то каждый раз умирал. Кто-то из тех, кого он знал. Кто-то из тех, кто в той или иной степени был ему дорог. В них стреляли, их резали, их сжигали, их травили, их постоянно предавали: всех этих людей, которые были близки ему когда-то и с кем он пытался сблизиться в этой реальности вновь. Однажды он даже рассказал правду местному Мори, надеясь на его помощь. Он так и не узнал, мог ли Мори помочь ему придумать выход из этого мира или нет, потому что в высотку штаба Порта из ниоткуда вдруг врезался самолёт. На его глазах тело мертвеца вновь начинает меняться. Дазай тут же жмурится, но знает, что поздно: всплеск оранжевого уже проник в его мысли и отразился цветом волос того, кто давно мёртв. Перестрелка на этом складе была по ощущениям часы, дни и недели назад. Трупы совсем свежие, но Дазай знает, что это игра этой реальности; игра Книги, что будто задалась целью свести его с ума. Когда он открывает глаза, видит рыжие волосы, съехавшую на бок шляпу и кровавую дыру в виске; видит грязный, помятый и залитый кровью костюм; видит валяющийся в стороне нож и рваные некогда чёрные перчатки; видит чокер, который самолично подарил ради прикрытия кода на загривке в знак признания того, Чуя - его партнёр и человек. И всё это неправильно. Всё это неправильно, неправильно, неправильно. Потому что Чуя не может быть мёртв. Чуя сама жизнь. Он такой упёртый баран, непримиримый, несгибаемый, всегда идущий вперёд, напролом. Некогда Король, Чуя не может быть мёртв: ни здесь, ни в другом мире, нигде и никогда. Он слишком силён для того, чтобы его убили, а ту силу, которую он сам не может контролировать, для него всегда контролировал - и всегда будет контролировать - Дазай. - Я не сдамся, - шепчет он, отводя взгляд от вида, что скребёт по душе, причиняя гадкую тошнотворную боль; криво, разбито улыбается в далёкий пыльный складской потолок. - Ты слышишь меня? Я не сдамся. Теперь я знаю, что мир, где Одасаку жив и вполне себе счастлив, существует. Это всё, что мне было от тебя нужно. Всё остальное у меня уже есть: дом, семья и близкий и понимающий меня человек. Я выберусь отсюда. Рано или поздно, но я не сдамся и выберусь. В этом я тебе клянусь. Реальность вокруг будто застывает, а после идёт рябью. Тело Чуи исчезает, трупы вокруг исчезают, пропахший кровью и смертью склад тоже растворяется в небытие. На мгновение Дазай повисает среди белоснежной слепящей белизны, а после вокруг него вновь формируется цветная картина. Закрыв на мгновение глаза, Дазай в который раз глубоко вдыхает, задерживает дыхание и считает: раз, два, три, четыре, пять...***
- Я не думаю, что должен вам помогать, Чуя-сан, - едва слышно замечает Акутагава, почти бережно укладывая на пол последнего из вырубленной «Расёмоном» охраны. - Я уже говорил: тебе не нужно думать, лишь выполнять всё, что я говорю, - так же тихо произносит Чуя, проходя вглубь палаты и останавливаясь возле комфортабельной больничной кровати с подъёмным механизмом, встроенной ширмой и висячими садами по контуру из всевозможных проводов. На улицах Йокогамы царит глубокая ночь. В штабе Портовой мафии всё привычно спокойно. Обход закончился около получаса назад, смена охраны произошла тогда же, и никто не заметил, как в закрытое крыло скользнуло две тени, что после вывели из строя всех, кто находился внутри. - Да, но мы с вами нарушаем прямой приказ Мори-доно, - прокашлявшись, хрипит Акутагава, вставая рядом с ним неуловимой тенью. - Дазай-сан сможет продержаться без всей этой техники, но что, если... - Если мой план удастся, никакого «если» не будет. - Не подумайте, что я сомневаюсь в вас, Чуя-сан, но... Что, если ваш план не удастся? - Такое тоже может быть. Но поверь, Акутагава, если мой план не удастся, «если» относительно Дазая будет последним у тебя и всех остальных на уме. - ... звучит совсем не тревожно, Чуя-сан. - Мне наплевать, как это звучит. Отключай аппараты. Мне нужно забрать его отсюда. Акутагава слушается. То ли потому что послушный исполнитель. То ли потому что почувствовал опасность в направленном на себя пристальном взгляде. То ли потому что тоже устал слушать одно и то же и ждать верным псом у ног хозяина, когда же тот наконец-то очнётся. Чуя ставит на третье, потому что, будь иначе, Акутагава не согласился бы ему помогать, не вызвался бы сиделкой у больничной койки Дазая, чтобы изучить работу всех аппаратов и узнать, как безтревожно их отключить, и не находился бы в настоящем рядом с ним, нарушая, как уже было озвучено, прямой и весьма строгий вышестоящий приказ. Вдвоём они без особого труда покидают больничное крыло через окно. Чуе не совсем удобно использовать гравитацию, удерживая одновременно безвольное тело Дазая и вцепившегося в него клещом смотрящего по сторонам широко распахнутыми от ужаса и благоговения глазами Акутагаву, но он справляется. В скором времени они приземляются на набережную по ту сторону «Cosmo World», и Акутагава тут же разжимает свою хватку, первым направляясь к неприметной тонированной машине. Проверив, что вокруг тихо и нет лишних глаз и ушей, он забирается на заднее пассажирское и принимает от Чуи тело Дазая, неуклюже подтягивая его головой на свои колени. Чуя же, удостоверившись, что Дазай уложен насколько возможно удобно, быстро обходит машину, прыгает за руль и заводит мотор. Они едут на юг, на выезд из Йокогамы, и по мосту прямиком в Сурибачи. Там машину приходится оставить, но не раньше, чем они достигают нужной стороны острова, откуда дальше приходится идти пешком. Чуя не обманул Акутагаву: он всё обдумывал долго, серьёзно и тщательно. Поэтому у подножия обрывистого утёса, в том самом месте, где Дазай когда-то шантажировал его и обманом выудил согласие присоединиться вместе с ним к мафии, их дожидается чёрная с белыми полосами по бортам моторная лодка. - Вы собираетесь выйти в залив? - нервно мнётся на одном месте Акутагава, пока Чуя укладывает Дазая на дно лодки, кутая в огромный мягкий плед. - Что вы задумали, Чуя-сан? Чуя какое-то время рассматривает безмятежное лицо Дазая, такое спокойное, такое бледное, а после поднимает взгляд на Акутагаву. Тот не выглядит так, будто собирается попытаться его остановить или напроситься вместе с ними, но вместо этого на его лице написано волнение. Оно искреннее, это волнение. Акутагава переживает не столько из-за нарушения приказа, сколько из-за состояния Дазая; из-за того, что задумал Чуя, и чем это может аукнуться и ему, и всем им. Чуя и сам глубоко внутри прошит чистой нервозностью. Он не собирается отступать, но то, что он задумал, безумие в чистом виде. Почему он решился сделать то, что вот-вот сделает? Потому что Верлен сказал правду. Это либо они с Дазаем, либо никого из них, и тогда... Зачем вообще жить? - Сознание Дазая удерживается Книгой, - негромко говорит он, переводя взгляд на сияющие в стороне огни ночной Йокогамы; на красные огни крыши штаба Порта вдали. - Книга сама по себе источник всех эсперальных способностей. Чтобы Дазай выбрался, нужно заставить его использовать «Исповедь». И это должна быть не просто вспышка способности, которую он использует в той реальности, в которой застрял. Чтобы выбраться из Книги, ему нужно породить из своей способности обнулять сингулярность. - Что это такое? - нахмурившись, спрашивает Акутагава. - Долго объяснять, - отмахивается Чуя. - Суть в том, что побудить к этому Дазая может лишь резонанс. И вызвать этот резонанс должна моя способность. - Ваша... Вы собираетесь использовать «Порчу»? - мгновенно напрягается Акутагава, впиваясь в него взглядом. - Чуя-сан, это сумасшествие. Если Дазай-сан не придёт в себя, вы... - Не волнуйся, это не будет «Порча», - качает головой Чуя; говорит правду и лжёт одновременно. - Всё будет хорошо. У меня всё будет под контролем. Но на всякий случай я отведу лодку подальше от суши. Не хотелось бы, чтобы гравитационная волна устроила внутри Сурибачи ещё один залив. Не желая оттягивать неизбежное, он отталкивает лодку от берега в воду, сам запрыгивает внутрь и заводит мотор; и уже готовится отплыть, когда в его запястье вдруг вцепляются ледяные трясущиеся пальцы. - Обещайте, что вернётесь, Чуя-сан, - просит, требует Акутагава, забежавший в воду по колено, игнорирующий промокшую обувь и одежду и смотрящий на него дикими лихорадочными глазами. - Обещайте. - Что за привязчивый сопляк, - усмехается Чуя; ерошит его волосы свободной рукой и легко вырывает свою руку из его хватки. - Бывай, Акутагава. - Чуя-сан! Но лодка уже пришла в движение, и он уносится прочь. Огни Йокогамы вскоре остаются позади, как и сигнальные огни моста между городом и Сурибачи, и сигнальные огни береговой линии. Впереди тьма бескрайних вод залива и неизвестность. Впереди вопросы без ответов и игра ва-банк. Впереди бескрайнее звёздное небо, носящийся над водной гладью дикий ветер и колыбельная, что слышится трагичным эхом в шелесте волн. Впереди возможное спасение или забвение, и Чуе не страшно, нет, но его рука поверх руки Дазая ледяная, и сильная дрожь бьёт, бьёт, бьёт его изнутри. - Если всё получится, и ты придёшь в себя, я убью тебя, Дазай, - клянётся он, когда глушит мотор, и лодка начинает покачиваться и понемногу отплывать в сторону выхода в море, движимая течением. - А если ничего не получится, и мы оба умрём, я найду тебя, где мы ни оказались после, и ты так огребёшь у меня за всё это дерьмо, так огребёшь. Никаких больше речей и никаких прощальных фраз, отправленных по ветру. Никаких последних взглядов в сторону города и никаких, даже самых малых сомнений. Активировав свою способность, Чуя поднимает Дазая на руки, зависает в воздухе и толчком гравитации заставляет лодку отплыть прочь. Как только она оказывается вдали от него и потенциального разрушения, он опускает взгляд на бессознательное лицо Дазая, несколько раз глубоко вздыхает, а после прижимает его крепче к груди. Над гладью воды поднимается волнение. Взлетает начавший закручиваться воронкой ветер. Воздух дрожит подобно воде, по которой начинает бежать рябь. Вокруг силуэта Чуи начинают потрескивать красные и чёрные искры. Зарядами тока они сплетают вокруг едва уловимую сетку, и в какой-то момент эта сетка сжимается вокруг Чуи, мешая дышать. В его груди зарождается вой. В его груди зарождается скрежет. Белый шум, статика и помехи наполняют его зрением, наполняют его слух. Вода плещется всё громче и сильнее. У воя ветра зарождает протяжное эхо. Пространство вокруг Чуи начинает искажаться, и как только первая кривая прорезает его, обжигая мир чёрным пламенем, внутри зарождается жгучая боль. Эту боль невозможно описать словами. Чуе этого и не надо. Ему не нужно никому ничего объяснять. Всё, что ему нужно, это вытерпеть эту пытку; терпеть её до тех пор, пока Дазай не откроет глаза. Если бы он мог усмехнуться, то усмехнулся бы, потому что - не то чтобы это для него ново. В лабораториях N чего с ним только не делали. Они пытали его, протыкали его тело крюками, накачивали его наркотиками и препаратами, пускали сквозь него высоковольтный ток. Им нужно было лишить его сознательности, нужно было сломить его волю к сопротивлению, но чёрта с два. Чуя выстоял, потому что никогда бы не сдался этим ублюдкам в белых халатах. Он вытерпел ради всех, кто был готов и кто пожертвовал собой ради него, и вытерпел всё это ради себя. Он больше не был одиноким потерянным ребёнком. Он был Накахарой Чуей из Портовой мафии, и посягнувшие на него собирались подавиться своими кишками и захлебнуться в собственной крови. - Давай, - рычит, шипит, кричит, воет он гласом самого космоса, жмуря по ощущениям спёкшиеся глаза и всё крепче прижимая к груди тело Дазая. - Давай же, ублюдок. Сколько тебе ещё надо? Просыпайся! Пространство вокруг него начинает дрожать. Тьма сгущается, удушая его, и вскоре вокруг образуется чёрная сфера. Из неё вырывается жар, из-за которого вскипает ледяная вода. А потом и эта вода, и пар, и воздух, и само пространство вокруг начинает засасываться в эту чёрную сферу, что ширится и высится до тех пор, пока над заливом не раскрывается то, о чём Чуя сказал Акутагаве правду и солгал одновременно. Потому что это не «Порча», нет. Хуже. Это Чёрная Дыра. «Дазай...», - проносится последняя мысль в меркнущем сознании Чуи, а потом... Сверхновая рождается - и с оглушительным рёвом лопается - у него в груди.***
Дазай гуляет, если так можно назвать его бессмысленные скитания, по прибрежной линии Сурибачи, когда это происходит. Мир вокруг вдруг начинает конвульсивно меняться, быстро и судорожно искажаться. Небо чернеет, горизонт раскалывается битым стеклом на части, а вода залива окрашивается красным. Вода начинает набегать на берег огромными волнами. Неумолимые и яростные, они так быстро набирают силу, что он просто не успевает убраться куда подальше до того момента, как одна из них обрушивается на него и тащит за собой в глубины залива. Но волнует Дазая не это. Волнует его боль, что начинает пробиваться в его сознание изнутри. Она сводит судорогой его конечности, жжёт нервы и мешает дышать. Вода вокруг тяжёлая и мутная, тащит его на дно. Ему никак не всплыть, а лёгкие сжимаются, сжимаются, сжимаются. Вода, вокруг, со всех сторон вода, и всё же он чувствует, как по его коже расползаются ожоги. Эта боль сильная, режущая, пенящаяся, но зацикливается Дазай на ней по той причине, что, опустив всё остальное, боль эта знакома ему, почти старый друг. «Чуя», - начинает биться набатом в голове. - «Чуя, Чуя, Чуя». Он снова пытается всплыть и не может. Одежда вдруг становится неподъёмной и тащит его спрутом на дно, тогда как всё его естество начинает разъедать этой жгучей болью, какую он чувствовал однажды, но так давно, что успел позабыть. Это было, когда они с Чуей только учились работать вместе; тогда, когда Чуя абсолютно не понимал, что делать с «Порчей», а Дазай не умел правильно её деактивировать. Неделями и месяцами они после мучились от серьёзных обширных ожогов. Дазаю ещё везло, он не испытывал на себе давления разрывающей на молекулы гравитации. Чуя порой неделями на больничной койке отходил. «Но почему сейчас?» - мечутся мысли в тяжелеющей от удушья голове. - «Где ты, Чуя? Что с тобой происходит?». Ответа нет, как нет больше в лёгких и кислорода. Только начинает постепенно давить что-то отличное от боли в груди. Ожог никуда не делся, как и разрывающая изнутри набирающая тон и голос агония, но к ней примешивается и странный леденящий холод. Он пустой, этот холод, странным образом резонирует с той жгущей болью, что переполняет всё естество Дазая, и кажется, что от его прикосновения к агонии расходится пар и раздаётся шипение. Это ещё ужаснее, чем чувствовать что-то из этого по отдельности, но Дазай не может выбирать. Это просто происходит с ним, просто разрастается в нём, разрывая его на части, достигая в какой-то момент апогея, почти стирая его самого, а потом... Белый свет вдруг вырывается из его груди, расходясь вокруг туманной моросью. И как только это происходит, тонущий Дазай осознаёт, что... Тонет? Тело действует в обход не поспевающего за происходящим сознания, и вот Дазай уже глотает горящим от удушья горлом горячий сухой воздух. Почему воздух над водой такой чертовски сухой и горячий? Дазай узнаёт, когда распахивает глаза и судорожно осматривается по сторонам. Нет рядом береговой линии, нет Сурибачи и нет Йокогамы. Насколько хватает глаз, вокруг одна только вода и тьма, которая рассеивается алым и... Насколько это возможно в воде, Дазай быстро разворачивается и невольно застывает; судорожно взмахивает руками, когда из-за этого чуть не уходит снова под воду. Там, в стороне от него в воздухе над водой, завис Чуя. И всё бы ничего, но его тело корчится в судорогах, лицо залито кровью из глаз и носа, изо рта, и Дазай может слышать его беззвучный полный агонии крик, пока Чёрная Дыра разрушает всё вокруг. Атмосферу засасывает, вода испаряется, пространство искажается. Это не «Порча» и не Арахабаки. Это сингулярность способности Чуи, правду о которой они открыли после того, как Верлен постучался в их дверь. Но как, почему, для чего? И самый важный вопрос: как, чёрт возьми, едва удерживающему странно тяжёлое и негибкое тело Дазаю дотянуться до зависшего высоко в воздухе Чуи и всё это остановить? «Никак», - припечатывает холодная логика, что никогда его не подводила. - «Ты не можешь добраться до него там. Тебе это не остановить». «Нет», - яростно возражает сама суть Дазая, воет внутри него, пока он сам судорожно осматривается по сторонам; уходя под волны, захлёбываясь и вновь всплывая, вновь шаря диким взглядом вокруг; вновь глядя широко распахнутыми, полными затаённой паники глазами на Чую. - «Нет, должен быть выход. Всегда есть выход, когда мы вместе. Не может всё закончиться так, просто не...». Будто в ответ на его отрицание из темноты неба срывается и падает вниз пылающая ярким светом красная звезда.***
Мягкая перина. Тихий писк медицинских приборов. Ноющие сгибы локтей от протянувшихся к капельницам трубками игл. Кислый запах чистых бинтов и хлорированной стерильности. Пронзающая каждую клетку тела боль. Вкус железа в горле, меди на языке. Стук в ушах, гул в голове. Всё это хорошо знакомо Чуе, как знаком и мерный такт шагов того, кто неторопливо прогуливается, другого слова не подберёшь, по его палате. Но глаза так быстро он распахивает, рывком садясь прямо, не потому что перед его посетителем будет жалко и недостойно строить находящегося без сознания полумертвеца. Нет, так подрывается Чуя из-за того, что вспоминает последние секунды, что записало его меркнущее сознание, и... На его плечо опускается тяжёлая давящая ладонь. - Дазай-кун в порядке, Чуя-кун. Успокойся. Дыши. Он пришёл в себя. Вас обоих спасли. Всё хорошо. Как он и думал, Мори стоит рядом с его больничной кроватью. На нём белоснежный врачебный халат, но медицинских перчаток на руках нет. Хватка крепкая, надёжная, согревающая сквозь тонкую ткань больничной рубашки. Чуя какое-то время смотрит широко распахнутыми от скакнувшего адреналина глазами в спокойные аметистовые с багровым отливом глаза, а после шумно вдыхает и медленно, протяжно выдыхает; поддаётся давлению чужой ладони и опускается обратно на подушку. - Что произошло? - сипло спрашивает он, окидывая беглым взглядом палату и чувствуя, как горит ободранное пламенем и криками горло. - Я... Дазай... - Для начала, сегодня десятое июня, вторник, восемь часов вечера. Да-да, не делай такое лицо, Чуя-кун. Ты пролежал в искусственной коме две недели, пока мы с моей прекрасной Элис-чан боролись за твою жизнь. Нам повезло, что Верлен-кун так быстро доставил тебя сюда. Немного промедления, и времени под наркозом ты провёл бы куда больше, в разы. - Верлен? - хмурится Чуя; чувствует размытые отзвуки слов и прикосновений из памяти и встряхивает головой; тут же морщится от прошившей её боли. - Это он нашёл меня? Нас? Как? Я не посвящал его в свой план. - Он сказал, что услышал «зов», - задумчиво поясняет Мори, явно вспоминая состоявшийся разговор и в который раз анализируя его. - Твоя способность взывала о помощи на весь мир, и он, пользователь такой же способности, «услышал» это. Как только это произошло, он отправился на этот «зов» и так нашёл Дазая-куна и тебя посреди залива. И, прежде чем ты спросишь, да, это он закрыл твои Врата. Миг, и атмосфера вокруг меняется. Солнце будто скрывается за тучами, воздух холодеет, тени сгущаются вокруг, и чутьё Чуи встаёт внутри него дыбом. Вскинув взгляд, он забывает дышать. Взгляд Мори пронзает его, тяжёлый, цепкий и бесконечно холодный. Это не взгляд врача и не взгляд того, с кем он после побега Дазая начал пить по вечерам чай. Это взгляд Босса Портовой мафии. Это взгляд человека, приказ которого Чуя нарушил. - А теперь расскажи мне, Чуя-кун, чем ты думал, - негромко, вкрадчиво***
- Разве это не излишне жестоко? - Это напомнит ему о его ценности и научит лучше думать головой. И о чём вообще ты говоришь, Верлен-кун? Излишней жестокостью было бы отправить тебя на помощь ему туда. - Ах, боюсь, тогда от этого места ничего бы не осталось. Мой милый младший брат очень вспыльчив, когда дело касается меня. К тому же, для меня помощь ему была бы наградой, а не наказанием. - Наказанием? - Конечно, Босс. Ведь, покинув без разрешения и сопровождения место моего заточения в желании спасти Чую, я тоже нарушил ваш приказ. - Может, этот день стоит отметить в календаре и праздновать каждый год? В мафии так мало праздников. То, что трое нарушителей моего приказа смогли остаться после этого в живых, действительно должно послужить поводом для радости. Тебе так не кажется, Верлен-кун? - Мне кажется, спасение для всех участников этой истории было неизбежно. В конце концов, мой Чуя и этот мальчишка Дазай связаны красной нитью Судьбы. Будь иначе, Чуя не смог бы разбудить его. А я... А что я? Если Чуе будет угрожать опасность, я ни за что не останусь в стороне. - Кстати, о Дазае-куне. Как только он узнал, что ты вышел из своего заточения, попросил напомнить, что ты должен ему новый контейнер. Взамен того, в котором он жил в шестнадцать и который ты уничтожил. - ... Это был контейнер. - Да, я понимаю. Моей радости не было предела, когда он исчез с лица земли, и я смог затащить этого несносного мальчишку в нормальную квартиру. Пожалуйста, игнорируй всё нытьё Дазая-куна по этому вопросу. Он будет невыносим, я знаю, но... - Вас понял, Босс. Итак, если это всё, разрешите идти? Мори кивает, и дверь за покинувшим его кабинет Верленом закрывается. Сам Мори неторопливо поднимается из-за стола, сцепляет руки за спиной и проходит к окну. Над Йокогамой занимается новый день. Где-то там Акутагава наверняка проклинает факт своего существования в офисе ВДА, тогда как Чуя... Что ж, Мори не знает наверняка, какие эмоции переполняют в эти минуты его изнутри. Он уверен в одном - эти эмоции мучительны, и это послужит Чуе хорошим уроком. - Алмаз полирует алмаз, и вместе вы в разы сильнее, - негромко роняет он в тишину. - Но не стоит забывать о вашей силе и по отдельности. Тебе стоило прийти со своим планом ко мне, Чуя-кун, и тогда многих ошибок можно было бы избежать. В тебе всё ещё столько опаски и недоверия. Что ж, пусть так, но в будущем ты будешь знать лучше. - Почему Ринтаро продолжает ругать моего любимого Чую, если уже придумал для него в награду за спасение шкуры этого дурацкого Дазая подарок? - хмурит тонкие золотистые брови Элис, появляясь рядом. - Ах, нет, нет, Элис-чан, - возражает Мори, качая головой. - Я совсем не ругают его. Совсем наоборот. Чуя-кун проделал отличную работу, но - не без ошибок. Я горжусь его смелостью и упорством, но не могу, не имею права закрыть глаза на его порывистость, эмоциональность и порождённую этим глупость. Чуя-кун привязался к Дазаю-куну, как и Дазай-кун привязался к нему в ответ, и это прекрасно. Это то, чего я, моя дорогая Элис-чан, и добивался, когда сводит их в дуэт. Но мне всё ещё нужно думать о Портовой мафии и об её будущем. О том, в каких именно руках я оставлю её. - Я уверена, эти двое отлично справятся, когда придёт время, - пожимает плечами Элис, вставая рядом и обнимая его за пояс. - Я тоже так думаю, - соглашается Мори, опуская ладонь на её плечо; и улыбается с непривычным ему теплом в сердце, глядя на всё больше светлеющий из-за готового вот-вот взойти солнца горизонт.|End|
