Когда отцветут асфодели

      Душераздирающий крик содрогнул ночную тишину психиатрической клиники, нарушая сон и без того проблемных пациентов. Кан Ёсан открыл глаза. Несколько секунд он лежал неподвижно, не понимая, откуда донесся звук: из кошмара, сотканного из собственных воспоминаний, или из-за двери его палаты. За окном лил дождь, тяжёлые капли которого стекали по стеклу, превращая огни внутреннего двора в размытые жёлтые пятна. Тучи заполонили небо, из-за чего в палате было темно и непонятно, сколько сейчас времени, но по ощущениям до обхода оставалась пара часов.       Клиника никогда не была по-настоящему спокойной: кто-то говорил сам с собой, кто-то безустанно плакал, кто-то кричал. Но этот крик не был похож ни на один из тех, что Ёсан слышал ранее. Он пробирал до самых костей, оставляя после себя мурашки по всему телу.       За дверью раздался грохот и топот. Ёсан медленно поднялся с кровати и босыми ногами подошёл к двери, приоткрыл её и выглянул в маленькую щель: белый пол коридора был испачкан следами бурого цвета. Даже на расстоянии от палаты до ванной комнаты он понял, что это была кровь. Один из санитаров заметил его взгляд, стремительно подошёл к двери и резко захлопнул её.       Темнота снова поглотила палату. Ёсан ещё долго стоял неподвижно, опираясь о дверь спиной. Уголки его губ были легонько приподняты, а мысли рисовали в голове до боли знакомый образ, не покидающий его ни на минуту с самого первого дня пребывания в лечебнице. Он прижал ладонь к груди, чувствуя, как бешено бьётся сердце.       — Ты бы сейчас не спал, медвежонок, — подумал Ёсан. — Ты всегда просыпался от любого шороха, а потом долго не мог уснуть и прижимался ко мне. Интересно, а теперь ты просыпаешься один?

***

      Частная психиатрическая клиника “Тишина” находилась далеко от города, посреди соснового леса. Свежий воздух и отсутствие городского шума плодотворно сказывались на лечении пациентов. По крайней мере, так считали местные доктора.       Небо было серым и тяжёлым. Дождь закончился совсем недавно, асфальт блестел от луж, в которых отражались тучи. Подъезжающая к воротам машина разбила отражение неба колёсами на тысячи брызг. Помощник следователя — Чхве Чонхо — вышел из автомобиля и поднял голову. Перед ним возвышалось белое современное здание с множеством окон. В одном из них Чонхо заметил человека, который с радостной улыбкой махал рукой, отчего ему стало не по себе. К горлу подступил ком, а внутри до тошноты всё сжималось от чувства нарастающей тревоги.       Следователь Пак Джиён выбрался из машины следом, поправил пальто и окинул здание цепким взглядом. Он был старше Чонхо на добрых пятнадцать лет: седина в висках, морщины вокруг глаз, профессиональная привычка постоянно щуриться, будто он пытался разглядеть то, что скрыто от чужих глаз.       — Ты выглядишь так, будто на собственные похороны приехал, — заметил следователь Пак. — Я понимаю, место не курорт, но работать-то надо, а ты бледнее трупа.       Чонхо промолчал. Причиной его напряжения было не здание, хранящее боль человеческих душ. Причина находилась внутри, в одной из палат. Пять лет он избегал этого места. Вернее, он избегал человека, которого когда-то любил больше жизни.

***

      Тело тридцатидвухлетнего доктора Ли обнаружили в ванной комнате для персонала. Он был одним из ведущих психиатров клиники, подающий надежды на серьёзное будущее. Пациенты его любили, насколько это возможно в их положении.       Воздух внутри небольшого помещения был тяжёлым, пах железом и дешёвым освежителем воздуха, которым безуспешно пытались скрыть запах смерти. В комнате у стены располагались две раковины, над ними висело большое зеркало. Всё белого цвета: сантехника, потолок, стены, плитка. На белом фоне кровь особенно выделялась. Она растеклась по полу тёмными разводами, заполнила швы между плитками.       Доктор Ли лежал на боку возле раковин. Его голова была неестественно запрокинута, а на запястье темнели глубокие порезы — кровь уже успела подсохнуть, в некоторых местах она стала почти чёрной. Рядом с его правой рукой валялся окровавленный скальпель.       Пару минут никто ничего не говорил, даже Пак, хотя за годы службы он видел достаточно смертей. Чонхо присел на корточки, осматривая тело: лицо доктора выглядело спокойным, будто смерть не застала его врасплох, а значит, он заранее знал, что произойдёт.       — Похоже на самоубийство, — констатировал следователь. — Время смерти?       — По словам персонала, последний раз его видели около полуночи, — ответил стоявший в дверях полицейский. — Тело обнаружили в три пятнадцать.       — Тогда всё просто, — Пак пожал плечами. — Психиатр сгорел на работе и вскрыл вены. Закрываем дело.       — Нет, господин Пак, — резко сказал Чонхо. — Это не самоубийство.       Пак удивлённо поднял бровь.       Чонхо осмотрел помещение и обошёл тело.       — Если человек режет себе вены, он в панике. Люди осознают, что натворили, находясь на пороге смерти. Должен играть человеческий фактор, инстинкт выживания, он должен метаться в агонии. А здесь всё идеально. Словно…       — Словно он смирился и знал, что делал, — не дал ему закончить мысль Пак. — И это называется “не самоубийство”? Чхве, следов борьбы нет, всё говорит о том, что он сделал это сам. Перестань философствовать, в смерти нет ничего сакрального. Сегодня ты есть, а завтра нет. И да, некоторые сами лишают себя этого “завтра”, а большинство без сожаления.       Чонхо сжал челюсти. Он знал, что Пак прав: со стороны всё выглядело как самоубийство, но неприятное предчувствие его не покидало.       — Я чувствую, что что-то не так.       — Чувствуешь? — Пак покачал головой. — Чхве, мы работаем с фактами, а не с чувствами.       Чонхо промолчал, поджав губы. Ощущение неправильности царапало сознание, словно было то, что он пока не замечал. Он снова посмотрел на тело и на спокойное лицо доктора, на его правую руку, сжатую в кулак. При самоубийстве она могла сжаться от боли, но Чонхо показалось, что кулак сжат слишком крепко. Надев перчатки, Чонхо осторожно разжал окоченевшие пальцы. В ладони доктора Ли оказалась маленькая чёрная флешка.       — Господин Пак, смотрите, — сказал он, показывая находку следователю. — А это что такое?       Пак нахмурился и подошёл ближе. Чонхо перевёл взгляд на левую руку доктора: она лежала на полу расслабленная, пальцы немного растопырены, под ней что-то было. Чонхо приподнял безжизненную руку, под ней на плитке оказалась выведенная кровью цифра 4.       — Чёрт, а это уже странно. Что ещё за четвёрка? Похоже, доктор хотел нам что-то рассказать, — Пак повертел флешку в руках. — Ты молодец, Чхве Чонхо. Мы всё проверим: и флешку, и камеры посмотрим, допросим персонал. Я всё ещё уверен, что это самоубийство. Но, возможно, это самоубийство с загадкой.       Следователь улыбнулся и вышел из ванной комнаты. Чонхо провёл его взглядом и задержался ещё ненадолго. Он не сводил глаз с цифры на плитке. Что это могло значить? Номер палаты? Кабинета? Номер пациента?       За окном ударил гром, лампа в комнате на мгновение моргнула. В короткой вспышке темноты Чонхо показалось, что собственное отражение в зеркале смотрит на него иначе. Словно не он изучал место смерти, а оно изучало его.

***

      Им выделили отдельный кабинет для допроса персонала. Пак вёл протокол жёстко и без жалости, периодически зевая то ли от скуки, то ли от меланхоличной погоды за окном. Абсолютно у всех сотрудников было алиби, требующее уточнения. Ночной санитар Мин Джэхён находился на посту, что было ясно из отметок в журнале. Всё выглядело слишком чисто, что радовало следователя, но заставляло хмурится Чонхо.       — Тогда остаются пациенты, — сказал Чонхо, когда Пак закрыл папку с показаниями персонала.       — Пациенты… Ты серьёзно, Чхве? Они же полные психи!       — Но кто-то мог видеть или слышать что-то, — настаивал Чонхо. — Мы должны допросить всех.       Пак вздохнул и устало потёр переносицу:       — Ладно. Завтра с утра начнём. Но, Чхве, — он посмотрел на помощника в упор. — Как следует выспись, а то ты сам не свой.       Чонхо молча кивнул. Он не мог сказать Паку правду, не мог признаться, что внутри этих стен находится человек из его прошлого. И, возможно, именно он причастен к убийству доктора Ли. Они непременно должны это выяснить.       На следующий день следователи начали допросы пациентов, что оказалось настоящей пыткой. Некоторые из них даже не осознавали, где находятся. Один пожилой мужчина был уверен, что находится на военной базе и полчаса требовал доложить обстановку генералу. Молодая девушка разговаривала с пустым креслом рядом с собой и отвечала на вопросы только после того, как получала разрешение от невидимого собеседника. Каждый допрос превращался в блуждание по чужим мирам, где логика давно умерла, а реальность принимала самые различные формы. Чонхо задавал вопросы, а следователь Пак пытался вычленить из этого хаоса хоть что-то полезное. Но чем дольше они разговаривали с пациентами, тем очевиднее становилось, что они попусту тратят время. К вечеру у Чонхо разболелась голова от бесконечных разговоров, которые ничего не прояснили в расследовании. Пак выглядел уставшим, но держался спокойно.       — Никто ничего не видел, — подвёл итог следователь. — Как я и говорил: это самоубийство.       — Остался один, — сказал Чонхо.       Пак посмотрел на список:       — Пациент номер 4 — Кан Ёсан, — он поднял бровь и хмыкнул. — Думаешь, это он — наша четвёрка?       Чонхо почувствовал, как сердце пропустило удар. Он взял список дрожащими пальцами и вгляделся в знакомое имя.       Кан Ёсан.       Чонхо убеждал себя, что ненавидит его. Ведь Ёсан оказался убийцей и психопатом. Но сейчас, глядя на чёрные буквы на белой бумаге, он чувствовал страх, который поднимался изнутри и крепко сжимал горло, отчего воздуха переставало хватать.       Он вспомнил тот день, когда всё рухнуло. Чонхо вернулся домой пораньше, хотел устроить сюрприз. Он купил букет белых лилий, ему не очень нравился их запах, но Ёсан их обожал. Букет лилий упал на пол в дверном проёме их квартиры, в которой находились полицейские. Ёсан стоял на коленях, а его руки удерживали в наручниках за спиной, зачитывая права. Его лицо было слишком спокойным для человека, обвиняемого в двух убийствах. Когда полицейские его уводили, Ёсан обернулся и сказал:       “Прости, медвежонок.”       Чонхо моргнул, прогоняя видение.       — Чхве, ты в порядке? — спросил следователь.       Чонхо кивнул, но внутри у него поднималась буря. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.       В коридоре клиники их встретил санитар Мин Джэхён, тот самый, работавший в ночь смерти доктора Ли. Это был худой мужчина с усталым взглядом с глубокими тенями под глазами. Он заправлял каталку и, заметив следователей, выпрямился.       — Вы к четвёртому?       — Да, — ответил Пак.       Мин неожиданно тепло улыбнулся.       — Ёсан хороший пациент. Он спокойный, книжки читает, препараты принимает без капризов. Постоянно складывает цветы из бумаги, знаете, такие маленькие беленькие гроздьями цветут. Его все у нас любят. Ангел, а не человек. Так жалко, что проводит свои лучшие годы в таком месте.       — Ангел? — переспросил Пак с лёгкой иронией, санитар в ответ кивнул.       — Уж поверьте. Я столько пациентов видел: большинство из них буйные. Ёсан, конечно, странный, но у него никогда не было никаких таких эпизодов. Ну вы понимаете о чём я, — санитар с улыбкой подмигнул следователям.       Чонхо сжал челюсти так, что заныли зубы. Ёсан не может быть ангелом, ведь он убийца. Что за наглая ложь?       Дверь палаты номер четыре открылась с тихим металлическим щелчком, что прозвучало неожиданно громко в тишине отделения. Санитар остановился у входа. У него на поясе висела связка ключей, которая звякнула, когда он отступил в сторону, пропуская следователя и его помощника внутрь палаты.       — У вас пятнадцать минут.       Следователь Пак кивнул и прошёл вглубь комнаты, Чонхо шагнул за ним и замер. Ёсан сидел в кресле возле окна, в его руках была книга, он медленно водил пальцем по строчке, читая шепотом каждое слово. За окном лил дождь, небо было беспросветно серым, какое бывает поздней осенью, когда солнце неделями не может пробиться сквозь плотные тучи.       Бледный свет подчёркивал скулы на похудевшем лице Ёсана. Отросшие корни волос были темнее и выделялись на его обесцвеченных волосах. Глаза, несмотря ни на что, не потеряли своей детской наивности. Его палата выглядела непривычно уютной для психиатрической клиники: несколько книг на полке, аккуратно заправленная кровать, стакан с водой и бумажный цветок на тумбочке.       Чонхо казалось, что время остановилось, а потом неумолимо понеслось туда, где пять лет назад они вместе засыпали под шум дождя. В те дни, когда Ёсан смеялся над его “остроумными” шутками, когда всё ещё не было разрушено. Ёсан поднял голову и улыбнулся, словно не было этих лет разлуки и разрушенных жизней.       — Привет, медвежонок. Я ждал тебя немного раньше.       У Чонхо перехватило дыхание. Когда-то это прозвище отдавалось теплом внутри, но сейчас оно вызывало лишь раздражение и чувство вины, происхождение которого он пока не понимал. Пак удивлённо перевёл взгляд между ними.       — Вы знакомы?       — Были знакомы. Вернее, я так думал, — сухо ответил Чонхо.       — О, мы были достаточно близко знакомы, — мягко поправил его Ёсан.       Его пальцы на мгновение сжали страницу книги, смяв уголок, но лицо осталось безмятежным. Чонхо успел заметить этот жест.       Следователь громко кашлянул, пытаясь прогнать возникшее между ними напряжение.       — Думаю, пора начать, — Пак сел напротив пациента, открыл свой блокнот и щёлкнул ручкой. Чонхо встал рядом с ним и включил диктофон. — Кан Ёсан, меня зовут Пак Джиён, я расследую дело о смерти Ли Джонджэ. Это мой помощник, Чхве Чонхо. Мы зададим вам несколько вопросов. Бояться нечего, просто будьте честны и помогите следствию, — получив в ответ согласный кивок, следователь продолжил. — Где вы находились в ночь смерти доктора Ли?       — В палате, — голос Ёсана звучал ровно, он внимательно смотрел в упор на следователя, казалось, не моргая.       — Кто-то может подтвердить это?       — Ночной санитар Мин Джэхён.       Пак быстро записал ответ. Чонхо внимательно наблюдал — в поведении Ёсана не было никакой тревоги или агрессии, только спокойствие, будто речь шла не о смерти, а о том, какая за окном погода. Это настораживало сильнее всего.       — Какие у вас были отношения с доктором Ли?       — Он был хорошим человеком.       — У вас были с ним разногласия? — спросил Пак, меняя тактику.       Ёсан выдержал паузу, убирая книгу на подоконник и посмотрел в окно на струйки дождя, сползающие по стеклу.       — Доктор любил задавать неудобные вопросы. Те, на которые люди не любят отвечать.       Чонхо нахмурился, недовольный неоднозначным ответом.       — Например?       Ёсан повернулся и посмотрел прямо на него, будто это он задал вопрос, а не следователь.       — Например, о правде, которая страшнее лжи. Знаете, господин следователь, иногда люди забывают то, что не могут пережить.       По спине Чонхо пробежал холодок, сердце забилось чаще. Допрос только начался, но вместо ответов они, казалось, получали лишь больше загадок, а Чонхо раздражался всё сильнее. Ёсан вёл себя так, словно это он контролировал разговор, зная заранее каждый следующий вопрос, будто это он допрашивал их.       — Вы сейчас о себе?       — Нет, — ответ прозвучал слишком быстро и уверенно. — Просто мысли.       Чхве чувствовал, как разговор постепенно превращается во что-то личное, что касалось только их двоих. Чего хотелось избежать. Необходимо воспринимать Ёсана как обычного возможного свидетеля и никак иначе. Но это было невозможно — ни с человеком, который был у тебя буквально под кожей, и сейчас, будто вновь собирался под неё залезть.       — У вас есть предположение относительно смерти доктора Ли?       — Самоубийство, господин следователь. Доктор Ли слишком устал.       — Настолько устал, чтобы вскрыть себе вены?       Ёсан опустил взгляд, его пальцы зацепили край больничной рубашки и с силой сжали. Чонхо показалось, что уголки его губ приподнялись в подобии улыбки.       — Иногда люди ломаются прежде, чем окружающие это замечают, господин следователь.       Чонхо вспомнилось лицо Ёсана после ареста, тогда он тоже выглядел уставшим. Не опасным или безумным, не похожим на человека, убившего двоих людей, а скорее сломленным.       — Ты неплохо здесь устроился, — неожиданно, даже для самого себя, сказал Чонхо. — О тебе хорошо отзывается персонал.       Пак удивлённо посмотрел на него, но решил промолчать и пронаблюдать реакцию Ёсана. Тот в ответ усмехнулся.       — А тебя это раздражает.       — Потому что это не имеет смысла, — Чонхо пожал плечами.       В глазах Ёсана появилась едва уловимая грусть.       — Медвежонок, люди редко соответствуют чужим ожиданиям.       — Ты убил двоих людей.       — Да, — тихо ответил он, не сводя взгляд с Чонхо.       Захотелось немедленно закончить этот разговор, уйти и никогда больше сюда не возвращаться. В глазах Ёсана было что-то необъяснимо пугающее. Следователь видел такой взгляд на своей практике только у отчаянных психопатов, но те и вели себя иначе. Картина в голове не складывалась. Пак резко закрыл блокнот.       — Думаю, что на сегодня достаточно. Спасибо, вам за содействие, — он поднялся, Чонхо последовал за ним, но уже возле двери услышал тихий голос Ёсана.       — Медвежонок, — Чхве остановился, не оборачиваясь. — Ты совсем по мне не скучал?       Вопрос прозвучал с такой обречённой нежностью, отчего внутри Чонхо всё сжалось. Но он не ответил, поспешно вышел, хлопнув за собой дверью. Отойдя подальше от палаты, в коридоре Пак развернулся к Чонхо.       — Ты совсем идиот, Чхве? Ты внёс личное в допрос, обвиняя и разговаривая, как обиженный бывший, а не следователь.       — Я не…       — Ты знал его, — перебил Пак. — Знал и не сказал об этом мне. Это называется конфликт интересов, Чхве. И ты не имеешь права участвовать в этом деле.       — Я уже участвую. И думаю, что это именно он убил доктора Ли.       — Да? А у тебя есть доказательства? — Пак повысил голос, раздражаясь.       — Он убийца и психопат, — прошипел Чонхо.       — Его оправдали, — Пак посмотрел на него с холодной жалостью. — Ты не можешь обвинять человека только за то, что он тебе не нравится. Или за то, что ты его боишься.       Чонхо молчал, тяжело дыша. Это была правда, которую он не хотел слышать, горькая и отрезвляющая, но, к сожалению, не надолго.       — Я не дам тебе сфальсифицировать дело, — сказал Пак. — Найди реальные доказательства, прежде чем обвинять или делать какие-либо выводы. А пока держи себя в руках, иначе будешь отстранён.       Следователь развернулся и пошёл к выходу. Чонхо остался стоять в коридоре, глядя ему вслед.       “Ты совсем по мне не скучал?”       Чонхо не скучал, он ненавидел. Он должен ненавидеть… Но почему тогда так больно?

***

      Когда Чонхо вернулся домой, на улице уже стемнело. Дождь не прекращался, он барабанил по крыше машины, пока молодой следователь сидел за рулём возле дома и не решался выйти. Двигатель был заглушен. Чонхо сжимал руль руками так сильно, что костяшки пальцев побелели. Перед глазами снова и снова возникало лицо Ёсана, спокойное и непробиваемое, с уставшими глазами, в которых мелькала едва заметная грусть и его чёртова улыбка.       “Привет, медвежонок.”       Его голос всё ещё звучал в голове так, будто они расстались вчера. Чонхо резко выдохнул, схватил ключи и вышел под дождь.       Подъезд встретил его запахом бетона и сырости, а лифт, как обычно, не работал. Ему пришлось подниматься пешком. Каждая ступень давалась с трудом, то ли от усталости, то ли от тяжести собственных мыслей. На нужном этаже горела лишь одна лампочка, которая периодически мигала. Над ней порхал мотылёк, завороженный светом, отчего длинные тени гуляли по стенам, иллюзорно делая коридор бесконечным. Дойдя до двери квартиры, Чонхо никак не мог попасть ключом в замочную скважину, пальцы дрожали от холода. Только ли от него? Раздражённо выругавшись, он всё же попал в квартиру, где его встретила темнота и тяжёлая тишина, как бывает в местах, в которых по-настоящему давно никто не жил, скорее влачил существование.       Он включил свет. Тёплое освещение разлилось по комнате, подсвечивая диван, книжные полки, фотографии на стене. Он не смог их снять, даже после ареста Ёсана, после суда, и после того, как убедил себя, что ненавидит его. Фотографии остались висеть, как призраки их совместного прошлого. На одном снимке они стояли на берегу моря, такие счастливые. Ветер трепал волосы Ёсана, а сам он не смотрел в камеру. Его влюблённый взгляд всегда принадлежал лишь одному человеку. Чонхо было больно смотреть на этот снимок, как и на все другие, но решиться снять их было сложнее.       Квартира почти не изменилась за пять лет. Чонхо сознательно ничего не менял, хоть и говорил себе, что отпустил произошедшее. Теперь он видел ясно, что врал самому себе. Если бы отпустил, то не хранил бы всё это, не просыпался бы среди ночи от ощущения, что кто-то лежит рядом.       Чонхо прошёл на кухню. Аппетита не было, вместо этого он достал бутылку виски, задумавшись, налил полный стакан и осушил почти залпом. Алкоголь крепко обжёг горло, но внутри не стало легче.       “Ты совсем по мне не скучал?”       Чонхо зажмурился и сжал переносицу пальцами.       — Заткнись, — собственный голос прозвучал хрипло. Ответа не последовало, но ощущение чужого присутствия не покидало, будто ожившие воспоминания душили его.       Убрав бутылку на место, Чонхо пошёл в спальню, но остановился на пороге. Его сердце болезненно сжалось, глядя на слишком большую для одного человека кровать. Он вспомнил, как Ёсан во сне постоянно отбирал одеяло, как смешно морщил нос, как прижимался ближе в поиске тепла зимними ночами. Чонхо должен ненавидеть его, но всё ещё не переставал любить. Эта мысль возникла внезапно и ударила его как пощёчина. Нужно было срочно избавиться от неё. Он прошёл в ванную, чтобы умыться, но отшатнулся в испуге. На зеркале красной помадой была выведена надпись: “вспомни”.       Ёсану нравилось оставлять милые надписи помадой на зеркале перед уходом на работу, пока Чонхо ещё спал. Это был их маленький ритуал пожелания хорошего дня. Но сейчас почерк был другим: неровные буквы, словно их выводила нетвёрдая рука.       У Чонхо перехватило дыхание, а сердце забилось где-то в горле. Он смотрел на слово на стекле, на собственное отражение и чувствовал настоящий страх. Как надпись появилась здесь? Чонхо схватил полотенце и дрожащими руками принялся её стирать. Он тёр до тех пор, пока зеркало не помутнело, а пальцы не покраснели. На секунду показалось, что это вовсе не помада, а воздух стал тяжёлым и отдавал железом. На смену страху пришла злость от непонимания происходящего. Кто-то будто играл с ним злую шутку. Чонхо чувствовал, что правда совсем рядом. И почему-то сегодня ему совершенно не хотелось её знать.

***

      Из-за бессонницы утро встретило Чонхо головной болью. В короткие моменты, когда ему всё же удавалось провалиться в сон, в его голове звучал голос Ёсана, заставляя снова проснуться. Он сел на край кровати и несколько минут смотрел в пустоту. Всю ночь за окном шёл дождь, капли барабанили по стеклу, дополняя и без того гнетущую атмосферу. Чонхо с трудом заставил себя подняться. Сегодня предстояло проверить записи с камер наблюдения и изучить содержимое флешки, найденной в руке покойного доктора. Возможно, наконец что-то прояснится. Возвращаться в клинику было тяжело, тем более не хотелось вновь столкнуться с Ёсаном.       Следователь Пак уже находился в комнате охраны. На столе стояли стаканчики с давно остывшим кофе, несколько мониторов выводили изображение с камер.       — Выглядишь отвратительно, — заметил Пак. Он вальяжно расселся на стуле, напротив компьютера, охранники находились поодаль.       — Спасибо, и Вам доброе утро, —       Чонхо сел рядом с ним.       Экран мигнул и появилась запись.       Время 01:48. Пустой коридор второго этажа, только тусклый свет ламп, белые стены и длинный проход, уходящий в темноту. Они ускорили изображение, минуты текли одна за другой, но ничего не происходило.       Время 02:11. Из кабинета вышел доктор Ли. Чонхо сразу подался вперёд, внимательно рассматривая экран. Врач на записи выглядел уставшим, он медленно шёл по коридору, сутулясь, затем остановился около окна, постоял несколько секунд и продолжил путь.       Время 02:17. Доктор Ли вошёл в коридор возле ванной комнаты, осмотрелся по сторонам и исчез за дверью. Больше он не появлялся.       Чонхо нахмурился. Если верить камерам — никто не входил и никто не выходил. Доктор зашёл внутрь один, там и нашли его тело.       — Самоубийство, — пробормотал Пак.       — Похоже на то, — согласился с ним Чонхо, всё равно чувствуя беспокойство. Что-то не складывалось. Цифра 4, нарисованная дрожащими пальцами собственной кровью.       — Если это самоубийство, тогда зачем он написал четвёрку?       Пак задумчиво потёр подбородок.       — Возможно, хотел что-то сказать…       — Или обвинить?       — Пациент номер 4?       Чонхо невольно вспомнил спокойное лицо Ёсана и его странные ответы на допросе. Это только усилило внутреннее напряжение.       Они проверили ещё несколько записей, но не обнаружив ничего подозрительного, перешли к флешке. Обычный чёрный накопитель, но почему-то Чонхо смотрел на него так, будто внутри находилось нечто опасное, способное изменить ход расследования. Пак вставил флешку в ноутбук, появилась единственная папка без названия и даты, а в ней несколько файлов: аудиозаписи, документы и одно видео.       Первым делом Пак открыл текстовый документ: в нём были записи и наблюдения, касающиеся пациентов, но почти половина из них об одном человеке — пациенте номер 4, Кан Ёсане.       — Чёрт… Доктор был буквально зациклен на нём, — проговорил следователь.       Чонхо молчал. Чем дальше он погружался в написанное, тем сильнее росло его недоумение. Потому что записи совершенно не походили на характеристику опасного преступника, оправданного из-за психического расстройства.

      “Высокий уровень эмпатии. Постоянно испытывает чувство вины. С трудом говорит о собственных потребностях. Явно скрывает какую-то информацию.”

      Потом они включили одну из аудиозаписей, послышался голос доктора Ли.       “ — Кан Ёсан, вы снова утверждаете, что совершили оба убийства?        — Да.       — Почему тогда каждый раз, когда мы обсуждаем детали преступлений, вы пытаетесь сменить тему?”       В ответ молчание, а дальше запись обрывается. Последним оставалось видео, файл которого был создан за несколько часов до смерти доктора Ли.       Экран потемнел, затем на нём появилось изображение кабинета. Доктор сидел за столом, он выглядел ужасно: под глазами залегли тени, лицо осунулось. Несколько секунд он просто смотрел в камеру, будто собирался с мыслями, потом произнёс:       “Если вы смотрите эту запись, значит меня уже нет. Я допустил ошибку. Я слишком поздно понял, что всё это время смотрел не в ту сторону. Думаю, пациент номер 4 что-то скрывает, и он не тот человек, которым кажется.”       Видео оборвалось и экран снова потемнел. Несколько минут никто не двигался, в комнате стояла тишина. Первым молчание нарушил Пак.       — Что за чёрт? Доктор решил поиграть в детектива?       — Видимо, заигрался, — ответил Чонхо, глядя на чёрный экран.            Дрожащими пальцами он вытащил флешку и закрыл ноутбук. Пак откинулся на спинку стула и потёр переносицу. Его лицо было уставшим, но в глазах отражалась профессиональная настороженность.       — Что думаешь? — спросил Пак.       — Доктор Ли что-то знал, и это “что-то” он унёс с собой в могилу.       Пак кивнул:       — Что не меняет факта: это самоубийство, Чхве.       — Он чего-то боялся…или кого-то, — тихо сказал Чонхо.       — Чхве, ты слишком эмоционален. Я понимаю, что у вас с этим пациентом личное, — Пак кашлянул и продолжил, — но ты должен отстраниться.       — Я не могу, — ответил Чонхо. — Я должен понять, что произошло.       Пак вздохнул, посмотрел на часы и поднялся:       — Думаю, здесь мы закончили. Поехали домой, дело почти закрыто, осталось только подписать бумаги.       Он взял пиджак и направился к выходу. Чонхо остался сидеть, глядя на папку с материалами дела, лежащую на столе.       — Чхве, — позвал Пак уже из коридора. — Ты идёшь?       — Иду, — ответил Чонхо. Он взял папку, положил её в сумку и вышел из комнаты. В коридоре его ждал Пак, который уже натягивал пальто.       — Ты забрал материалы дела? — спросил Пак, заметив сумку Чонхо.       — Да. Хочу пересмотреть их дома.       Пак нахмурился:       — Чхве, дело закрыто. Её нужно завезти в офис и…       — Просто… дайте мне время, — перебил Чонхо. — Я хочу убедиться, что мы ничего не упустили.       Пак смотрел на него долго. В его глазах читалось сомнение, смешанное с усталостью.       — Ладно, но чтобы никто не знал. Сам понимаешь: материалы дела нельзя забирать домой. Завтра же верни в офис, — сказал он наконец. — Не засиживайся и не делай глупостей.       Он хлопнул Чонхо по плечу и направился к выходу. Чонхо пошёл за ним.       На улице всё ещё моросил дождь. Они разошлись по своим машинам. Пак уже садился за руль, когда Чонхо окликнул его:       — Господин Пак!       Тот обернулся.       — Спасибо, — сказал Чонхо. — За то, что даёте мне время.       Пак махнул рукой и, не говоря ни слова, закрыл дверь машины.       Чонхо стоял под дождём, глядя на удаляющиеся огни фар, и чувствовал, как внутри нарастает тревога.       “Я должен найти правду, даже если она меня разрушит.”       Мозг невольно соединял убийства пятилетней давности с этим. Он сел в машину, положил сумку с документами на соседнее сиденье и завёл двигатель.       Дома Чонхо не стал включать свет. Он прошёл на кухню, поставил сумку на стол и сел напротив неё. Выдохнув, он достал папку из сумки и принялся раскладывать на столе материалы дела.