После тебя осталась надежда

Вдоль длинного коридора, что был освещен тусклым светом солнца, пробивающимся сквозь морозные узоры на окнах, гулким эхом раздавались шаги. Они принадлежали мужчине, одиноко идущему по абсолютно пустому помещению, которое когда-то ему казалось слишком оживленным и шумным. Панталоне остановился. Он медленно поднял голову и посмотрел в сторону полуоткрытой двери, словно бы ожидая, что оттуда кто-то выйдет. Кто-то, на появление кого раньше Делец мог с наигранной иронией закатить глаза, ожидая очередную попытку выбить из него финансирование на проблемный со всех сторон проект. Но комната была пуста. Он знал об этом. Однако неизвестно откуда появившееся странное чувство глубоко в груди потребовало задержаться, даруя призрачную надежду, которую, как думал Панталоне, он отринул очень давно. Мужчина тихо усмехнулся сам себе и, едва заметно качнув головой, продолжил свой путь, ведущий до самой большой металлической двери, что ожидала его в конце коридора. Остановившись возле нее, Делец достал ключ-карту и вставил его в неброский разъем, заставив спрятанный по ту сторону механизм прийти в движение. Дверь медленно распахнулась. Тяжелый запах давно не проветриваемого помещения ударил в нос Панталоне, но тот даже не шелохнулся. Лишь тяжело вздохнул, словно на его плечи в мгновение опустился невероятно тяжкий груз. Нащупав кончиками пальцев небольшой рубильник на стене, Делец опустил его рычаг вниз. Огромная комната, пребывавшая все это время в темноте, секция за секцией освещалась искусственным светом, являя гостю то великолепие, которое ему оставил самый гениальный человек, которого только смог повстречать Панталоне за свою неприлично долгую жизнь. Лаборатория Дотторе. Место, где невероятный ученый готовил и воплощал в жизнь самые, казалось бы, безумные идеи. Безумный. Именно таким видели его другие. Уникальный. Таким он был для Панталоне. Поправив длинный плащ с черным густым меховым воротником, Делец медленно направился вглубь лаборатории. Он молча проходил мимо больших пустующих резервуаров с водой, стеллажей, полки которых были заполнены различными колбами и артефактами, досок, исписанных различными схемами, понятными лишь одному хозяину, который покинул этот мир. Лицо Панталоне оставалось спокойным. На нем не было той отработанной профессиональной улыбки, которой он одаривал встречающихся ему на пути членов Фатуи. От него не исходила та открытая энергия, за которой он искусно скрывал опасные клыки, что были готовы впиться в очередную жертву, заключающую с ним «взаимовыгодную» сделку. Здесь он мог быть самим собой. Панталоне остановился у большого стола. Он коснулся гладкой поверхности кончиками пальцев, сокрытых под темной тканью перчаток, осторожно провел по ней и поднял руку, устремляя на нее отстраненный и пустой взгляд. Раньше здесь всегда царила стерильная чистота. Теперь же черную ткань покрывал тонкий слой серой пыли. Уголок губ Дельца дернулся от резкой боли, кольнувшей его в области сердца. С шумным вздохом, который тихим эхом разнесся по пустующей лаборатории, мужчина растер пыль между пальцев и вытащил из внутреннего кармана сигару. Курение успокаивало его. Помогало привести мысли и чувства в порядок. Он зажал сигару губами и уже почти поднес к ней небольшой танцующий от его дыхания огонек, когда внезапно ощутил фантомное прикосновение к своему запястью. Сердце Панталоне дрогнуло. Он перевел взгляд на запястье, и в этот же миг в разум безжалостно ворвалось воспоминание из далекого прошлого. – Не здесь, – с довольной ухмылкой прервал Дельца Дотторе, не позволяя тому закурить. – Не в моей лаборатории. За пределами этого места я не могу запретить тебе курить, но тут тебе придется подчиниться моим правилам… Губы Панталоне задрожали, едва не выронив сигару. Глаза застлала пелена, а к горлу подступил болезненный ком. Едва успев убрать сигару обратно, Делец пошатнулся и оперся ладонью о пыльный стол, свободной рукой сжав ткань плаща в области груди. Боль. Резкая боль внезапно начала выжигать его грудь, заставляя губами ловить воздух. Он задыхался, но не по тоже причине, что привела к отказу его прошлых, измученных никотином легких, а потому, что сквозь стену спокойствия, напускного безразличия прорывались настоящие эмоции. Его чувства, которых, как он думал, давно лишился. Говорят, пережитые годы заставляют людей черстветь. И Делец в это верил. Он прожил не одну сотню лет, оставаясь обычным человеком, искусственно продлившим жизнь благодаря уникальному гению. Видел, как умирали от старости и болезней люди. Его подчиненные. Его контрактеры. Видел падение одной эпохи и возрождение другой. И хоть в нем не было презираемой им силы богов, одно неизбежное сходство с ними Панталоне находил в себе. Делец привык отпускать людей. Пережив предательство, едва не лишившее его жизни, он перестал доверять, не позволял себе ни к кому и ни к чему привязываться. Научился просчитывать все риски наперед. Но как так вышло, что этот уникальный человек проник так глубоко в его сердце? Когда он допустил этот просчет? – Может, когда ещё было время, стоило попросить тебя заменить мне и сердце, – прошептал одними губами Панталоне, ломаясь под натиском собственной боли. Ноги мужчины ослабли. Тело пошатнулось, заставляя его опереться о стол, пока воображение калейдоскопом прокручивало в голове одно за другим воспоминания, безжалостно раздирая выстроенную стену безразличия, срывая лживую маску спокойствия и пробираясь к кровоточащему сердцу, болезненно бьющемуся о ребра. «Ты не видел мой дневник?» – мелькнул в сознании образ восьмилетнего сегмента. «Почему ты вновь отказываешь мне?!» – возмущенно вскрикнул восемнадцатилетний сегмент. «Как безжалостно ты уничтожаешь легкие, которые я тебе заменил»… «О, ты вовремя. Я как раз подошел к кульминации своего эксперимента»… «Прощай, Феофан»… Так шумно. Раньше здесь было так шумно. А теперь царила звенящая тишина. Тишина, которую внезапно начал вытеснять нарастающий смех, полный горькой боли. Он исходил от одинокого мужчины, запрокинувшего голову и устремившего невидящий взгляд вверх. Он смеялся все громче и громче, игнорируя саднящую боль в горле, а по его щекам стекали огромными каплями слезы, что, срываясь, оставляли на груди темнеющие капли. Безумец. Так называли Дотторе. Но теперь безумцем становился он сам. Резко развернувшись, Делец с несвойственным ему остервенением принялся перебирать запылившиеся бумаги, часть из которых с глухим шелестом разлетелась по полу. Панталоне искал подсказку. Искал надежду. – Ты не мог так просто уйти. Не мог так просто… Не мог… Руки Дельца продолжали бездумно перебирать бумаги, но его глаза раз за разом застилала пелена слез, которые он так долго сдерживал. И пока его душа изливала боль, разум отчаянно искал лазейку, которую мог оставить ему Дотторе. Но чем дольше Панталоне разбирал исписанные листы, тем больше ощущал себя беспомощным. Он обладал огромными средствами и связями, но ничто из того, что было подвластно ему, не могло помочь вернуть Его. И это чувство беспомощности терзало и заставляло, стиснув зубы, упорно продолжать бороться. А ведь он знал. Знал, к чему приведет этот эксперимент… но не вмешался. Помогал, уважая его стремления, и все дальше отодвигал свои чувства, которые теперь разрывали изнутри. – Ты сделал все возможное, чтобы выиграть для меня время, отсрочить мою смерть, а сам… Это слишком жестоко! Даже для тебя! Панталоне с глухим хлопком ударил ладонями о стол, разгоняя в стороны пыль, и, шумно дыша, обессилено опустил голову. Буря, что охватила его сердце и разум, медленно начала стихать, оставляя после себя безжизненную пустошь. Расчетливый разум вернул контроль над собой, закрывая прорвавшуюся плотину искренних эмоций. Эта лаборатория принадлежала Дотторе, потом его сегментам. Теперь она осталась ему. Место, где Панталоне мог побыть в безопасности, мог открыть свои чувства, не боясь, что кто-то заметит его слабость и воспользуется ей. Даже сейчас, уйдя из этого мира, он помогал ему. Делец выпрямился. Он стер с лица влажные дорожки от слез, привел одежду в порядок и окинул взглядом хаос, оставленный после себя. На мгновение мужчина замер, представив, как бы его отчитал за устроенный беспорядок Дотторе, тихо усмехнулся и начал поднимать валяющиеся на полу бумаги. – Что? – удивленно вкинув аккуратные темные брови, тихо спросил Панталоне, боковым зрением что-то заметив под столом. Он наклонился ниже и, убедившись, что ему не показалось, произнес: – Как… это глупо. Снисходительно усмехнувшись, Делец отлепил приклеенный листок бумаги, вырванный из дневника восьмилетнего сегмента. – Только не говори мне, что ты забрал у него дневник для этого. Сердце вновь болезненно защемило, но теперь Панталоне имел достаточно сил, чтобы подавить очередную подступившую волну эмоций. Он не сразу раскрыл письмо, написанное слишком знакомым, слишком дорогим ему почерком, от которого в душе засвербело от нарастающего чувства ностальгии и скуки по минувшим временам, когда они за чашечкой чая и аккомпанемент фортепьяно обсуждали планы на уже свершившееся будущее. «Забавно. Не хотелось начинать это письмо с типичной фразы «если ты это читаешь, значит меня уже нет в живых», но ведь так оно и есть? Феофан. Так много времени прошло с того дня, когда наши пути пересеклись. Тогда мы были молоды. Хотя, уверен, ты и сейчас не изменился. Сегменты, которых я оставил после себя, не позволят морщинам оставить след на твоем лице. Думаю, ты прекрасно видел и знал, что когда-нибудь мое время подойдет к концу. И знаешь, чем ближе был этот конец, тем больше я замечал изменения, которые произошли со мной. Вероятно, это стало возможно из-за созданных мной сегментов. Я смог сравнить те черты характера, которые со временем стираются из памяти, становятся менее заметными под грузом новых знаний и событий, что происходят в нашей жизни. Так, я нашел в себе место сентиментальности, которая присуща старикам моего возраста. Но не об этом я хотел тебе рассказать. Феофан, в день, когда ты пришел ко мне, харкая кровью, когда твоя жизнь вновь оказалась на волоске, я впервые испытал чувство, на которое, как мне казалось, я никогда не был способен. Именно поэтому ту операцию я отдал сегменту, а не провел сам. Моя рука, что вскрыла не один десяток тел, дрожала, стоило мне подумать о том, что теперь холодное лезвие должно было коснуться твоей кожи. Тогда я впервые задумался над вопросом: почему? Люди – они не отличаются от механизмов, что раз за разом разбирают механики. Все, что мне нужно было сделать, это найти хорошую замену твоим истерзанным сигаретами легким, провести операцию и стать свидетелем того, как твой механизм вновь работает исправно. Все просто. Ничего нового. Но я не смог. Тогда меня это просто заинтересовало. Я провел некоторые исследования, наблюдая за своими сегментами, и пришел к выводу, что ни один из них не способен нанести тебе вред. Ни маленький равнодушный сегмент, ни юношеский вспыльчивый. Моя повзрослевшая копия искала причины, чтобы в очередной раз докучать тебе своим присутствием. Это было удивительно, учитывая тот факт, что два моих самых молодых сегмента не должны были содержать в себе ту эмпатию, так как на тот период жизни я даже не знал о твоем существовании. Что, если на это повлияло твое присутствие во время их создания? Или же в этом исключительно причина моих чувств, которые тогда испытывал к тебе, но не осознавал в той мере, в которой осознаю сейчас? Даже сейчас, Феофан, представляя, как ты держишь это письмо, как внимательно вчитываешься в каждую мною написанную строку, я не могу сказать тебе прямо. Мне был неведом страх до тех пор, пока я не увидел твою кровь. Мне не страшна смерть. Моя смерть, но не твоя…» Рука Панталоне дрожала. Сжав губы так сильно, что от них на аристократично бледном лице осталась лишь одна тонкая полоска, мужчина затаил дыхание. Слезы вновь наполнили его глаза, и остановить их было невозможно. Делец медленно опустил руку и запрокинул голову, пустым взглядом рассматривая потолок. Он прокручивал в голове это признание и хотел одновременно отругать его создателя и заключить в запоздалые объятия, отозвав все выданные согласования на финансирование заключительного эксперимента. Надежда, которую впервые за долгое время начал испытывать Панталоне, медленно угасала. Он надеялся найти подсказку, лазейку в чертовых правилах этого мира, которая будет способна вернуть самое ценное, что когда-то было у него. Но теперь… Он ненавидел это признание и вместе с тем невероятно сильно ценил его. Феофану потребовалось несколько мучительно долгих и тяжелых минут, чтобы совладать со своими противоречивыми чувствами и вновь опустить взгляд на письмо. «Какой ужас. Хорошо, что мне не суждено познать этой сентиментальности…» Панталоне нахмурил брови и несколько раз похлопал ресницами, внимательно всматриваясь в текст, резко изменивший свой тон. Почерк определенно принадлежал Дотторе, но стоило Дельцу поднести письмо ближе к источнику света, как он заметил скрывавшуюся в тени разницу цвета чернил. Продолжение было написано позже! «… Ни за чтобы не поверил, что подобное мог написать я, если бы не увидел своими глазами. Как много, оказывается, интересного скрывало тело Зандика, а ведь мы изучили его полностью. Интересного, но бесполезного. Хотя определенно заставляет задуматься. Начну иначе. Если ты читаешь это письмо, значит, мой эксперимент удался. Это не может не радовать, пусть тебе, скорее всего, после этого пришлось столкнуться с большим количеством проблем. Но зная тебя, Феофан, ты определенно нашел выход и смог отвести от себя все подозрения. Однако это далеко не конец. Не все можно писать на бумаге. Ты это и без меня прекрасно знаешь. И, скорее всего, я много рассказал тебе при нашей последней встрече, а сейчас дам то, за чем ты пришел сюда. Не забывай меня, Феофан. Помни. И тогда мы сможем запустить наш следующий эксперимент». Панталоне медленно сложил письмо и убрал его во внутренний карман, что находился прямо под сердцем. Его губы растянулись в ухмылке, а от подступающего смеха защекотало в груди. Ему невероятно сильно захотелось достать сигару и закурить, но разум отчетливо помнил, каким недовольным был бы Зандик, позволь Феофан здесь себе такую вольность. А потому… … Дверь за спиной мужчины закрылась с глухим хлопком, эхом разнесшимся по пустому коридору, погружая лабораторию, в которой вновь царил стерильный порядок, в темноту и оставляя ее ожидании своего хозяина. Пройдет время, здесь вновь закипит жизнь и станет шумно. А до этого Панталоне ждет много работы и невероятно холодных ночей, ведь близится день очередного эксперимента, о котором он позже расскажет Дотторе за чашечкой чая под тихий аккомпанемент фортепьяно. «До встречи, Зандик».