Охота. Но на кого?

      Июльский воздух был осязаемо душным. Чан стоял в тени, прижимаясь спиной к старой груше, и чувствовал, как пот стекает по позвоночнику. Летняя ночь в Сеуле не приносила прохлады — только духоту, запах перегретого асфальта и цветущих кустов, высаженных вдоль забора. Цикады трещали так громко, что почти заглушали мысли в голове.       Внутренний дворик был темным, только на землю кое-где падали косые лучи от стоящих неподалеку высоток. И теплый желтый свет лился из окон низенького ханока.       Лина была дома.       Чан не видел ее — только размытый силуэт за бумажными стенами. Она двигалась внутри плавно, лениво. Перемещалась от одного предмета мебели к другому. Иногда руки Лины поднимались, словно она танцевала без музыки в свете свечей. Или поправляла волосы. Чан не мог знать наверняка — мог только догадываться по тому, как перемещалась тень.       Он смотрел на нее пристально, чувствуя, как пересыхает горло, несмотря на влажность ночи. Кажется, в прогнозе утренних новостей ожидалась гроза.       Чан знал, что ему не следовало здесь стоять. Возможно, догадывался, что это безумие. Но и уйти не мог — тело не слушалось, ноги будто приросли к месту, а руки дрожали от желания.       Минуты текли, Лина без определенной системы двигалась внутри дома, пока наконец не замерла напротив главной двери. Руки ее взметнулись вверх, тень нарисовала формы тела. Кажется, она потянулась.       А затем открылась дверь на веранду.       Лина подошла к краю деревянного настила, уперлась плечом о вековую колонну, что держала крышу, и вдохнула ночной сладкий воздух, глядя в темноту. Глядя прямо на него.       Чан замер, боясь даже дышать. Конечно, она не могла его видеть — он стоял в тени груши, сливаясь с чернотой. Но ее взгляд был таким пристальным, что ему казалось, будто она смотрит в его глаза.       Подул ветер, остужая кожу и играя с тяжелыми прядями ее волос. Ткань халата поддалась мягкому порыву, открывая ключицу, а затем — округлый холмик упругой груди. Чан видел это. Видел, как ткань трепетала, открывая его жадному взгляду темный сосок, мгновенно затвердевший от прохлады.       Его сердце ёкнуло от томного желания, а рука дернулась, потянувшись к ней. Но Чан сдержался — сжал пальцы в кулаки и прижал руки к бедрам. Мышцы в нем натянулись, напряглись, чтобы не отдать контроль телу окончательно.       Только мысль, грязная, порочная, уже была там.       Он хотел сжать ее грудь. Впиться пальцами в мягкую, податливую плоть, чтобы Лина вскрикнула от сладкой боли. Он хотел провести языком по ее шее, спуститься к выемке изящной ключицы, губами собирая испарину с горячей кожи. Он хотел дернуть ее за волосы и войти, жестко, глубоко, словно зверь в гоне, и почувствовать, как она дрожит под ним и царапает спину. Как сладко шепчет его имя пересохшими губами.       Чан сжал зубы так сильно, что заныла челюсть. В глазах потемнело — от напряжения, от духоты, от этой дикой, неконтролируемой потребности.       Она улыбнулась.       Или ему показалось? В темноте трудно было разобрать.       Это было не важно, потому что Лина медленно поправила ткань халата, возвращая свое целомудрие, а потом скрылась в доме, притворив за собой дверь.       Чан стоял неподвижно еще несколько минут, пока свечи одна за другой гасли, а ханок погружался в интимную темноту.       Он чувствовал себя грязным, отвратительным существом. Стоя здесь, он определенно нарушал закон. Но что Чан мог поделать?       Образ Лины отравил его кровь, въелся в сердце и пульсировал под диафрагмой каждый раз, когда он делал вдох.       Вдалеке громыхнуло — глухо, тяжело, как будто небо собиралось расколоться надвое. Первые капли упали на его плечи. Запах мокрой пыли и листьев заполнил воздух.       Чан оттолкнулся от груши и, не оглядываясь, направился к калитке. Старые петли скрипнули, когда он приоткрыл ее, чтобы выйти. Он уже предчувствовал момент, когда завтра вернется в этот двор.       И калитка снова будет незаперта.

***

      Следующий день после грозы был душным, как парная. Солнце висело в зените, раскаляя асфальт до такой степени, что воздух дрожал над ним, как над открытой печью. Чан стоял в тени старого платана, и смотрел, как Лина болтает с продавщицей в цветочном магазине через дорогу.       Она была в легком белом сарафане — таком тонком, что сквозь ткань угадывались очертания тела. Подол заканчивался чуть выше колена, и когда Лина порывисто двигалась от одной вазы с цветами к другой, взлетал, открывая гладкую кожу ее бедер. Чан видел, как блестела эта кожа на солнце — влажная и наверняка горячая на ощупь.       Лина долго выбирала цветы: сразу отвергла примитивные розы и веселенькие тюльпаны. И остановилась на белых, немного драматичных лилиях на длинных стеблях, таких, что их запах можно было почувствовать даже на расстоянии. Тяжелый, приторный, почти удушающий. Она поднесла букет к лицу, вдохнула, зажмурилась от удовольствия.       Чан сглотнул. Он знал, что теперь этот запах заполнит весь ее ханок. Въестся в ткани и ее волосы, пропитает воздух маслянистым ароматом. А когда он снова будет стоять под ее окнами, Чан вдохнет его — и это будет ощущаться как удар в живот.       Расплатившись, Лина вышла на улицу, держа лилии в левой руке, прижимая их к себе, словно ребенка. Чан отступил глубже в тень платана. Она прошла мимо, не оглядываясь. Он слышал, как она напевала что-то веселое — очередную въедливую мелодию от корейской группы-однодневки. Она была беззаботна и расслаблена, словно дикая кошка, которая прогуливалась по своей территории.       Чан подождал, пока она поднимется вверх по улице, смешается с толпой. И последовал за ее белым сарафаном и ароматом лилий.       Лина шла медленно, разглядывая витрины. Остановилась у книжной лавки — задержалась, рассматривая обложки. Чан остановился за ее спиной, шагах в десяти, делая вид, что очень сильно заинтересован в меню уличного кафе. Но его взгляд был прикован к ее ногам. К тому, как они ступали по раскаленному асфальту — босоножки в тон сарафана на тонком каблуке, открытые пальцы, лодыжка, чуть выше — гладкая кожа щиколотки. Ее бедра гипнотически качались из стороны в сторону, а подол лип к телу, обрисовывая ягодицы при каждом шаге.       Мысль о том, есть ли под этой летящей тканью белье, почти свела Чана с ума, отдаваясь пульсацией в паху.       На перекрестке Лина остановилась, ожидая, пока светофор загорится зеленым. Пальцы игриво скользнули по плечу, поправляя тонкую бретельку сарафана. И Чан залюбовался тем, как на ее спине, словно крылья, двигаются лопатки.       За секунду до того, когда должен был потухнуть красный свет, Лина обернулась.       Их взгляды встретились.       Чан замер, сердце пропустило удар. Но она просто улыбнулась — не ему, а прохожему с большим белым самоедом на поводке, стоявшем у кафе, — и повернулась обратно.       Она не видела его, не могла видеть — он стоял слишком далеко.       Но в его голове эта улыбка была обращена только к нему.       Душный город продолжал жить своей жизнью, пока Чан по пятам преследовал Лину, двигаясь за ней, словно тень.       Дойдя до ворот парка, она скрылась среди деревьев, раскидистые кроны которых давали тень и желанную прохладу. Изнывая от жара внутри и снаружи, Чан был благодарен ей за такой выбор.       В такой час здесь почти никого не было — только гуляющие парочками старики и мамочки со спящими в колясках малышами. Поэтому Чан должен был оставаться осторожным и предусмотрительным, чтобы глупо не попасться на охоте.       Пройдя главную аллею, Лина свернула в сторону и остановилась у старого фонтана. Чан замер между деревьями, наблюдая, как она кладет свою плетеную сумочку на край мраморной чаши и устраивает рядом букет.       Лина нагнулась, зачерпнула воду, пропуская сквозь пальцы, и смочила запястья. А затем, оглянувшись, будто желая убедиться, что никто не видит, она провела влажными ладонями по шее и ключицам, спускаясь к ложбинке между грудей.       От такого интимного зрелища Чан перестал дышать.       Он следил за ней, как завороженный, с каждой секундой погружаясь в состояние, в котором реальность переставала существовать. И в этой новой вселенной его помешательства уже не было вопросов о том, правильно это или нет, опасно или нет, безумно или нет.       В мыслях Чана была только Лина — белое пятно ее сарафана, черные пряди волос и удушливый аромат лилий, смешанный с естественным запахом кожи.       Она стояла, привалившись к холодной чаше фонтана и подняв лицо вверх. Грелась в лучах пробивающегося сквозь ветви солнца, а ветер играл с тяжелыми прядями ее волос.       Если бы Чан отвлекся от созерцания ее образа, он бы наверняка упустил одну важную деталь. Едва заметное движение. Лина так и стояла, купаясь в лучах солнца, а ее рука опустилась. Пальцы схватили подол и потянули его вверх, открыв еще больше гладких бедер.       И там, на внутренней стороне, блестела капля пота. Едва заметная, прозрачная, как слеза. Капля задержалась и потекла вниз, оставляя на коже влажный след.       Горло Чана пересохло, пока он наслаждался этой одновременно невинной и развратной картиной. Он представил, как опускается на колени перед ней, как касается языком этой влаги, собирая вкус и жар ее лона.       Его собственное тело среагировало на это безумие мгновенно — низ живота свело свинцовым жаром, а член дернулся, наливаясь силой под тугим бельем.       Он сжал кулаки, чтобы не сорваться с места и не броситься к ней. Иначе, если бы Чан оказался рядом, то наверняка бы схватил Лину за волосы, наматывая на пальцы, а потом бы напал на ее рот, шею, выступающие ключицы, собирая их дивный вкус и запах.       Спустя пару мгновений, Лина собрала свои вещи и пошла дальше вглубь парка, а Чан остался стоять под тенью дерева.       Он не мог больше ждать. Он должен был войти в ее дом сегодня. Должен был коснуться ее. Должен был почувствовать ее влагу на своем языке.       Чан не думал о том, что Лина, возможно, знала. Не думал, что она приподняла край платья специально, чтобы заставить его нервничать еще больше. Он мог думать только о ней и о грядущей ночи.       Когда Лина вышла из парка, и ее белое платье мелькнуло в последний раз, Чан воспринял это как поднятый флаг капитуляции.

***

      Дверь на веранде была открыта — слишком беспечно для женщины, живущей одной в старом ханоке. Чана самого пробрало мурашками от мысли, что в его собственное убежище в любой момент мог проникнуть нежданный гость. Но Лина… Лина не запирала калитку на ночь, оставляла открытой дверь в свое безопасное место. Будто приглашала, будто ждала или надеялась, что кто-то нарушит покой.       Чан почти ухватился за хвост ускользающей мысли, которая вдруг перестала казаться абсурдной, но развить ее не успел. В чуть раздвинутых створках окон мелькнул силуэт, притягивая всё его внимание.       Всего секунда, за время которой Чан успел выхватить из темноты стройное, обтянутое шелковым халатом тело. Этого хватило ему не только чтобы забыть, как думать, но и как дышать.       Воздух внутри ханока был густым, почти осязаемым — тяжелый, приторный аромат лилий, которые она купила днем, витал повсюду, въедаясь в мебель и в его легкие. Этот запах поразил разум сильнее любого вина. Смешиваясь с терпким ароматом ее тела, с влажным запахом кожи, он создавал коктейль, от которого у Чана кружилась голова. Ему казалось, что он плывет в этом запахе, тонет в нем, как в темной воде.       Лина двигалась грациозно, неспешно. Была на своей территории и не чувствовала надвигающейся беды. Прошла по комнате и расположилась на циновке перед высоким зеркалом — старым, в потертой деревянной раме. Взяла гребень, чтобы расчесать влажные после душа волосы. Рука ее двигалась плавно, даже чуточку лениво. Ткань шелкового халата блестела на плечах, создавая тревожное тусклое сияние. Глубокая ложбинка между грудей приоткрывалась при каждом неспешном движении, и Чан видел, как блестит на коже тонкая испарина.       В зеркале отражалось ее лицо — спокойное, почти безмятежное, и темные глаза, в которых плясали отблески свечей. Она не смотрела на него. Вместо этого Лина вглядывалась в собственное отражение, изучала себя, разглядывала, как влажные пряди ложатся на плечи. Ее губы чуть приоткрылись, когда она провела гребнем по волосам, и в этом жесте было столько самолюбования, столько спокойной уверенности, что Чан почувствовал, как внутри него что-то сжалось.       Она наслаждалась этим моментом наедине с собой, не подозревая, что в ее интимный мир ворвался зритель, который прятался в тенях.       Чан замер на пороге, ближе чем когда-либо. Слышал ровное дыхание Лины. Видел, как чуть приподнимается и опускается грудь под шелком. Он не отводил взгляда от ее отражения в зеркале, а пальцы дрожали, впиваясь в деревянную раму бумажной двери.       Дерево было теплым от палящего дневного солнца — и это ощущение заземляло Чана, давало хоть какую-то связь с реальностью. До тех пор, пока в тихой комнате не раздался мелодичный голос Лины.       — Ты пришел, — сказала она.       Выражение лица в зеркале не изменилось. Лина выглядела такой же расслабленной, почти сонной — как сытая кошка, которая лениво наблюдала за мышью. Гребень продолжал с поистине королевской грацией скользить по смоляным прядям. И лишь изогнутые в легкой улыбке губы выдавали то, что в игру на данный момент играют двое.       Она сидела к нему спиной. Ровная, спокойная, будто всё происходящее было частью рутины — такой же естественной, как утренний чай или вечернее мытье головы. Ни капли страха. Ни одной напряженной мышцы. Никакой дрожи в руках, которая выдала бы волнение. Эта женщина не собиралась бежать и прятаться. Она собиралась напасть и просто ждала подходящего момента.       Чан видел, как пламя свечей отражается в ее черных глазах. И почему-то почувствовал, как внутри нарастает тревога. Липкая, холодная, совсем не похожая на тот пожар, который горел у него в груди.       — Так и знала, что ты придешь, — продолжила она, проводя гребнем по прядям. — Сегодня, пока я гуляла в парке, ты всё время был рядом. Смотрел так откровенно и похабно, что я чувствовала твой взгляд кожей. Понравились мои ножки?       Она хрипло рассмеялась, откладывая гребень в сторону. Черные локоны, словно погребальная вуаль, рассыпались по ее плечам, касаясь обнаженной кожи. Взгляд Чана неотрывно следил за тем, как волосы скользили по ключицам и это движение было почти неприличным. Таким одновременно целомудренным и развратным, что низ его живота свело от сладкой истомы.       — Видела, как ты стоял у того кафе, разглядывая меню. Был голоден, да? — хмыкнула Лина, в отражении зеркала ее глаза сияли предчувствием желанной победы. — Если честно, было не очень убедительно. Но ты хотя бы старался. Молодец.       Он не мог говорить. Кровь слишком громко стучала в ушах, дыхание срывалось. Чан чувствовал стыд — липкий, унизительный, — и одновременно облегчение. Да, его раскрыли, как нашкодившего мальчишку. Но маска сталкера-неудачника оказалась наконец-то сброшена и ему больше не нужно прятаться.       Конечно, он был таким глупцом. Думал, что ведет в этой маленькой игре. Думал, что методично загоняет жертву в угол, преследует, заставляет нервничать и совершать ошибки. Но правда, которая открылась сейчас, была совсем другой. Всё это время именно Лина вела его, словно пса на поводке. Дразнила, вынуждала возвращаться, подталкивала к краю пропасти. Заставляла Чана сходить с ума от желания коснуться, сжать в объятиях, тонуть в собственном безумии.       — Подойди, — сказала она. — Чего ты ждешь? Ты же пришел ради этого.       Чан кивнул, но не сдвинулся с места. Стоял, вцепившись пальцами в раму хлипкой двери, и смотрел на отражение Лины в зеркале. Она не торопилась и просто ждала.       Скользкий шелк прилип к ее телу, словно вторая кожа, не оставляя простора для фантазии. Подол халата задрался слишком высоко, открывая сочные бедра — и Чан некстати вспомнил, как сегодня днем по их внутренней стороне текла капля пота. Он хотел вцепиться в эти бедра пальцами и не отпускать. Хотел сжать их так сильно, чтобы остались следы. И сделать всё, чтобы она запомнила его присутствие навсегда.       Блестящая в свете свечей ткань, словно темная вода, текла по плечам Лины, обнимала тяжелую грудь и спускалась вниз, к самому манящему местечку между ног. Чан видел, как она чуть шевельнула бедрами, поправляя положение, — и это движение было таким естественным, таким обычным, что он чуть не застонал.       Лина снова ухмыльнулась так, будто с легкостью могла прочесть каждую грязную мысль в его голове.       И наслаждалась этим.       Она медленно повернулась к нему — всем телом, не спеша. Теперь она сидела лицом к нему, и он видел ее глаза уже не в отражении. Но зеркало всё равно молчаливо показывало их обоих: ее — сидящую на циновке, его — нависающего над ней, их отражения — близкие, почти слившиеся в одно.       — Ты так долго ждал, — прошептала она, и голос был низким, обещающим. — Две недели ты прятался за моей спиной, смотрел на меня, трогал себя по ночам, думая, что я не узнаю.       Она встала, подходя к нему ближе, и теперь он чувствовал ее запах в полную силу — смесь лилий, влажных волос и разгоряченной кожи. Взяла его руку и положила себе на бедро, прямо на ту самую гладкую, влажную плоть.       — Ты хотел прикоснуться ко мне. Ты хотел почувствовать меня, — она провела его пальцами по внутренней стороне бедра, и Чан едва не обжегся о горячую кожу. — Ты мечтал об этом каждую ночь, грязный мальчишка.       Чан не выдержал. Он рванул ткань халата, срывая его с плеч Лины, и она не сопротивлялась. Наоборот — обхватила его шею руками, притягивая ближе. Их губы почти соприкоснулись.       — Возьми меня, — прошептала она, опаляя жарким дыханием щеку. — Я хочу, чтобы ты взял меня, Чан.       Как подкошенный, Чан упал перед ней на колени, а потом схватил Лину за талию, утягивая к себе. Ее спина ударилась о его мускулистую грудь, а руки взметнулись вверх, зарываясь пальцами в короткие пряди выбеленных волос.       От этой возни ткань халата съехала почти до ее талии, полы раскрылись, и Чан забыл, что человек и нуждается в дыхании. Но Лина, эта дьявольски хитрая и красивая женщина, не собиралась его жалеть.       Она медленно, дразняще, развела ноги в стороны, позволяя ему любоваться собой в отражении зеркала.       Там на нежной бархатистой коже блестела влага. Густая, прозрачная, как щедрая утренняя роса на лепестках розы. Влажные складки порозовели и опухли от возбуждения, поблескивая в неровном свете свечей. Лина раскрылась для него, как бутон раскрывается навстречу утреннему солнцу. Чан видел, как капелька влаги дрожит в самом центре и медленно стекает по розовой щели, оставляя темный след на циновке.       Она была мокрой и готовой. И она ждала его.       Комната перед взором Чана поплыла, а уши заложило. Его рука, всё еще лежащая на ее бедре, дрожала так сильно, что он не мог контролировать пальцы. Он хотел коснуться ее там. Хотел провести пальцами по этим влажным, сочным складкам, почувствовать их шелковистость и жар. Хотел припасть губами к этому месту и пить сладкую влагу, пока не утолит жажду.       И Лина прекрасно видела его реакцию. Как хищно заострились черты лица этого глупого щенка, как расширились его зрачки и на вдохе замерла грудная клетка. На ее лице на мгновение мелькнула победоносная улыбка.       — Нравится? — прошептала она, и ее голос был хриплым от желания. — Я специально не надела белье сегодня. Знала, что ты придешь и хотела быть готовой для тебя.       Она взяла его руку и медленно, очень медленно, провела его пальцами вверх — от колена до самого центра, там, где ее тело было горячим и мокрым.       Чан застонал глухо, как зверь, попавший в капкан, ощущая на пальцах липкую влагу. Но этого было недостаточно — он хотел большего. Хотел всего.       Аккуратно, но без колебаний, Чан толкнул ее спиной на циновки. Так она оказалась прямо напротив зеркала и видела всё. Свои растрепанные волосы, округлую грудь с темными, затвердевшими сосками и его глаза. Глаза Чана буквально пылали от голода и желания, которое он уже не мог сдерживать.       Он сжал ее ноги под коленями, резко дергая в стороны и открывая для себя то, о чем мечтал, о чем фантазировал, когда мучился ночами в бреду. Чан представлял, как выглядит самая интимная часть тела Лины. И в реальности всё оказалось еще более нереальным, чем он себе напредставлял.       Разве мог он хотя бы предположить, как на самом деле выглядело совершенство?       Глаза Чана вспыхнули лихорадочной потребностью, пока он наблюдал за тем, как бедра Лины выгибались в этом откровенном, восхитительном приглашении. Видеть ее такой обнаженной, блестящей от нектара, сочной и жаждущей — это больше, чем мог вынести такой слабак, как Чан.       Первобытное желание завладеть, взять, пометить забурлило в крови, когда он нагнулся, прижимаясь носом к гладкой коже лобка и втягивая ее запах. Чистый пот, сладость возбуждения и густой аромат лилий смешались, заставляя Чана зарычать и всхлипнуть одновременно.       Он не стал ждать ни секунды, укладывая ноги Лины на свои плечи и раздвигая ее бедра так широко, чтобы обнажить розовое, блестящее лоно. Чан буквально напал на нее, лаская языком трепещущий вход в тело и посасывая медовые складки вульвы.       Чан был неумолим, подушечкой большого пальца растирая твердый клитор, пока всё тело Лины содрогалось от этой атаки. Он чувствовал, как острые ноготки женщины впились в его бедра, но этого было слишком мало, чтобы он отступил.       Каждая капля, упавшая на его язык, заставляла член Чана пульсировать в плену узких джинсов, а солено-сладкий вкус Лины кружил голову.       Когда она издавала высокие, пронзительные стоны, Чан только надавливал сильнее, его язык вылизывал бархатные внутренние стенки, а кончик носа вжимался в дрожащий от стимуляции клитор. Он хотел довести Лину до грани полного, блаженного безумия, в котором они оба растворятся без остатка.       Спустя, кажется, целую вечность, пальцы Лины впились в пряди его волос на затылке, прижимая жадный рот Чана ближе. Она напрягла бедра, используя его плечи как рычаг, чтобы тереться о твердые губы и большой нос так, как ей хотелось.       Это было слишком. Ощущения захватили ее тело и разум, и казались слишком интенсивными, гораздо более подавляющими, чем всё, что она испытывала раньше. Ее вульва набухла и стала такой чертовски чувствительной, что каждое касание языка или пальцев Чана отдавалось вспышкой болезненного наслаждения в нервах.       То, как Чан жадно и безудержно ласкал ее, заставляло Лину чувствовать, будто ее пожирают изнутри.       — Черт, Чан! Ах… Пожалуйста! — сладко завыла она, выгибаясь на циновке и теряя привычное самообладание.       По тому, как дрожали бедра Лины, а ее влагалище буквально засасывало его язык внутрь, Чан понял, что она близко. И он ел ее с безжалостной точностью, полностью сосредоточившись на набухшем, пульсирующем центре возбуждения.       Когда ее тело напряглось, а крик мучительной агонии наслаждения разорвал тишину ночи, Чан сильнее сжал бедра Лины, не позволяя ей отстраниться. Он пил ее оргазм, прикрыв глаза от удовольствия, пока теплые капли наполняли рот, стекая по подбородку на шею.       В его крови бурлил экстаз не только от сладкого вкуса ее разрядки, но и от полной капитуляции Лины, которая выглядела полностью разбитой, тяжело дыша и раскинув руки на циновках.       — Ты… ты как голодный пес, — пробормотала она, смахивая с вспотевшего лица пряди налипших волос.       Чан издал мрачный, торжествующий смешок в ответ на оскорбление, его глаза сверкали хищным блеском, который позволил Лине понять, что он еще не закончил с ней.       Он не дал женщине ни секунды, чтобы прийти в себя или восстановить свое достоинство; вместо этого Чан резко и властно схватил Лину за бедра, ставя ее на четвереньки. Она послушно выгнула спину, упираясь в жесткие циновки коленями и мягкими ладонями, и посмотрела на Чана в отражении зеркала.       — Пес? Может быть, — хрипло выдохнул он, расстегивая пуговицу джинс и молнию, спустив штаны до середины бедер, — но ты же сама напрашивалась именно на это.       Его тяжелый, увитый венами член лег в ложбинку между ягодиц Лины, капая с крупной головки густой предсеменной жидкостью. Он сжал ее попку в ладонях, буквально обнимая свою плоть ее плотью и подвигался. Ощущения были запредельным — горячая, влажная кожа ее тела ощущалась как бархат, скользящий по натянутым, искрящимся нервам.       Лина захныкала от этого ощущения. Она выгнулась, приподнимая задницу выше, буквально умоляя трахнуть себя, пока из головы не пропадут все мысли, оставив только его, Чана.       Чан наклонился, прижимаясь грудью к ее дрожащей спине, и закрывая миниатюрную фигурку Лины шириной своих плеч. Его пальцы скользнули по столбу ее позвоночника, собирая капельки пота, а потом вплелись в волосы, грубо сжимая пряди и оттягивая назад.       — Смотри на себя, Лина, — хрипло скомандовал Чан, обхватывая свой член и прижимая головку к распухшим складкам вульвы. — Смотри, как ты и твое тело развалитесь к тому моменту, как я закончу.       Даже если кровь кипела в его венах от желания, он терпеливо дождался, когда Лина найдет в себе силы, чтобы посмотреть на них. И когда она подняла лицо, смотря на него черными глубинами сияющих глаз, Чан увидел, как изменилось ее лицо: улыбка исчезла, губы раскрылись, будто ей не терпелось закричать от первого проникновения его плоти.       — Прекрати болтать и сделай это, — фыркнула Лина и ее губы в отражении капризно изогнулись.       Чан поверить не мог своему счастью, что сумел поймать такую женщину.       Но прежде чем войти в нее, он ухмыльнулся и шлепнул ладонью по выставленной заднице, наблюдая, как дрожит и краснеет плоть. Он сжал одну ягодицу, оттягивая в сторону и обнажая тугое колечко розового ануса, который чувственно растер подушечкой большого пальца.       «В следующий раз», — пронеслась в его голове мысль, от которой внизу живота стало больно.       — Как скажете, госпожа, — выдохнул он, прижимаясь к ней бедрами.       Член Чана входил медленно, но неумолимо. Лина была такой тугой внутри, бархатной и неподатливой, словно девственница. За те две недели, что Чан наблюдал за ней, он часто замечал сальные взгляды мужчин на ее теле. Но Лина раз за разом отшивала поклонников. Иногда ей для этого было достаточно одного тяжелого, насмешливого взгляда и кроткой, колкой фразы.       Видимо взять ее можно было только вот так — силой.       И это осознание наполнило его какой-то почти примитивной властью. Будто он внезапно стал тем завоевателем, который мог свалить дикого зверя одними руками и взять понравившуюся женщину, просто закинув ее на плечо и с рычанием скрыться в пещере.       Хотя Лина, конечно, заставила Чана понервничать и помучаться за время слежки. Поэтому сейчас он не собирался себе ни в чем отказывать.       Без малейшего колебания Чан рванулся вперед, вбивая свой пульсирующий член глубоко в ее тело одним яростным, неумолимым толчком. Член вошел до самого основания, и он почувствовал, как горячие стенки сжимаются вокруг него, как Лина вздрагивает под этим внезапным вторжением. Его бедра с громким, влажным шлепком ударились о ее задницу, и этот звук — отвратительный, почти неприличный — разнесся по тихой комнате, смешиваясь с треском свечей и ее сдавленным стоном.       Он не дал ей опомниться. Рука Чана сжала волосы Лины, наматывая влажные пряди на кулак, оттягивая голову назад, заставляя выгнуть спину и открыть шею. Вторая рука впилась в талию, фиксируя ее на месте, не позволяя отстраниться.       Давление вокруг его плоти было почти болезненным — горячим, влажным, невыносимо тесным. Член заполнил всё пространство узкого канала, и стенки влагалища сжимали его, словно шелковые тиски, пульсируя в такт дыханию Лины.       — Ты… — выдохнул он, склоняясь к ее уху. — Ты даже не представляешь, как я хотел тебя. Каждую секунду каждого дня и каждой ночи.       Лина не ответила, а только выдохнула хрипло, почти беззвучно, и ее тело расслабилось, принимая его. Принимая его грубость, его нетерпение, его безумие.       Чан начал двигаться — резко, глубоко, чувствуя, как вся она подчиняется ему, как она подается навстречу каждому толчку. Зеркало перед ними отражало их теперь сплетенные фигуры: его — безумного и нависающего над ней, ее — на четвереньках, с откинутой головой и влажными от слёз глазами.       Он смотрел в зеркало и видел того, кем стал. И не узнавал себя. Но Чану было всё равно.       Имел значение только влажный жар вокруг его члена и Лина, трепещущая и блестящая от пота, в его руках.       И сама Лина казалась не менее безумной, чем Чан.       Она чувствовала себя абсолютно разбитой, растянутой до предела, но это было именно то, о чем она мечтала — оказаться полностью захваченной этой первобытной силой. Ее голос, обычно такой уверенный и дерзкий, сорвался на хриплый, почти животный стон, когда Чан ударил в самую чувствительную точку внутри, заставляя Лину содрогнуться всем телом.       Чан двигался, с хлюпаньем натягивая Лину на свой член, и она не просто принимала это. Она гнулась в его руках, подставлялась, алчно подаваясь навстречу каждому толчку, будто желая впитать в себя всю ярость этого мужчины.       Ее стоны стали самой прекрасной песней, что Чан когда-либо слышал. Каждый раз, когда он резко двигал бедрами вперед, влажный, шлепающий звук их тел, соприкасающихся друг с другом, наполнял комнату, отбивая ритм неистовым, пронзительным крикам Лины. Ощущение того, как стенки доят его член с каждой отчаянной фрикцией, толкало Чана в состояние абсолютного безумия.       Так они и двигались: два человека, полностью отдавшиеся своим инстинктам. Чан рычал над ней, пока Лина хрипло стонала, царапая пол и ломая ноготки с идеальным маникюром. Сейчас ей вряд ли было дело хоть до чего-то, кроме члена Чана, поршнем ходящего в ее растянутом до предела влагалище.       Отдавшись своему наслаждению, Чан отпустил волосы Лины, и вместо этого властно сжал ее шею. Не для того, чтобы задушить, а чтобы удержать ее, заземлить. Он хотел, чтобы Лина почувствовала, что она больше не принадлежит сама себе. Что именно Чан держит ее в руках, пальцами отслеживая бешеное биение пульса.       И это стало тем, что приблизило Лину к краю.       Она сжалась вокруг толстой плоти, ее глаза закатились. Лина чувствовала себя совершенно измотанной, дрожащей массой, пока тяжелые яйца Чана ритмично шлепали по распухшему, чувствительному клитору с каждым сокрушительным толчком. Каждое глубокое, проникающее в саму душу движение ощущалось так, будто Чан пытался разорвать ее на части, упираясь в шейку матки и заставляя весь мир гореть в их страсти.       Удовольствие становилось невыносимым, резкое, электрическое напряжение сжималось в животе, обещая бурный, неистовый оргазм. Но когда Лина почувствовала как член Чана запульсировал внутри — безошибочный знак того, что мужчина вот-вот взорвется, — внезапная, безумная вспышка реальности уничтожила похоть. Паника вспыхнула в ее груди, смешавшись с всепоглощающим экстазом.       — Не смей кончать внутрь, — зловеще прошептала Лина, сияя черными глазами и прожигая тело Чана в отражении.       Но Чан уже слишком глубоко погряз в своем удовольствии, чтобы относиться к словам женщины серьезно. Он хрипел, продолжая двигаться и гнаться за своим оргазмом, который вот-вот должен был обрушиться и уничтожить его.       То, что они занимаются сексом без защиты, а Лина была на пике своей фертильности, совершенно не заботило Чана. Наоборот, мысль о том, что она, роскошная и недоступная, примет его семя, пронзала Чана искрами темного блаженства.       — Слишком поздно, — простонал он, и голос его звучал надломлено и глухо.       С последним, сокрушительным толчком Чан погрузился в пульсирующее влагалище Лины по самое основание. Первобытный, торжествующий рев вырвался из его горла, мышцы сжались, и первая горячая струя густой спермы изверглась глубоко в лоно Лины.       Он чувствовал, как внутренние стенки Лины подергиваются в отчаянной попытке сдержать поток, пока семя заполняло узкое пространство, вытекая и капая наружу, стекая по внутренней стороне бедра, смешиваясь с ее влагой.       Чан почувствовал, как его тело обмякает, как напряжение двух недель отпускает его, оставляя только пустоту и тепло. Он упал на дрожащую спину Лины, прижимаясь лбом к ее мокрой коже, чувствуя, как ее позвоночник поднимается и опускается от каждого вздоха.       — Теперь ты моя, — выдохнул он, устало прикрывая глаза.       Его сердце бешено стучало, отдаваясь глубоко внутри Лины. Она чувствовала каждый удар — как будто оно билось прямо у нее в груди, пульсируя в такт ее собственному сердцу. Она тихо, протяжно скулила, прижатая мускулистым телом к циновкам, чувствуя, как сознание медленно возвращается к реальности.       Лина с трудом дышала, смаргивая с длинных ресниц соленые слёзы. Пульсация оргазма разливалась по телу — горячие волны затухали, но не исчезали. Семя Чана ощущалось внутри чем-то тяжелым, плотным, почти осязаемым. Будто он оставил в ней не просто частицу себя, а клеймо. Знак, что теперь она правда принадлежит ему.       И это, вопреки убеждениям ее свободолюбивой натуры, наполняло Лину чем-то очень похожим на восторг.       — Твоя? — Прошептала она в ответ. — Это ты теперь мой.       Чан не ответил. Просто прижался к ней ближе, уткнувшись лицом во влажные волосы, вдыхая запах лилий с кожи.       Свечи догорали, отбрасывая последние тени на бумажные стены ханока.

***

      Любимое кафе встретило Лину привычным ароматом жареных кофейных зерен и сладковатой выпечки. Она кивнула улыбчивому бариста — кажется, иностранцу, судя по акценту, — и сделала свой обычный заказ: айс-американо и ореховый финансье.       Взяв чек, она отошла к стойке выдачи, где за стеклянной витриной сияли свежие десерты. Гудела кофемашина и делать ей было особо нечего — среда, три часа дня, кафе почти пустовало, даже поболтать о погоде оказалось не с кем. Поэтому Лина без интереса разглядывала обстановку: мягкие пастельные оттенки, легкий лаунж из колонок, баюкающий тишину зала. Ей повезло — она могла позволить себе не сидеть в офисе, закапывая жизнь в дедлайнах по отчетам. Состояние покойного мужа позволило ей пить кофе в любое время, не думая о завтрашнем дне.       Телефон в сумочке пискнул новым сообщением в Какао, и Лина почти потянулась, чтобы достать его. Но ее прервал внезапный шум — тот, которого раньше не было в размеренной рутине.       Почти неловкий грохот раздался за спиной, сопровождаемый руганью на английском и перезвоном кубиков льда по паркету. Лина медленно обернулась и заметила, как розовое озеро клубничного милк-шейка почти коснулось ее пальцев, не скрытых босоножками.       — Простите, — пробормотал молодой мужчина, присаживаясь у ее ног с пачкой салфеток. — Я такой неловкий по утрам.       Лина посмотрела на него и хмыкнула.       — Время — четвертый час, — улыбнулась она, присаживаясь рядом, чтобы помочь убрать беспорядок. — Доброе утро.       Мужчина неловко потер мощную шею, улыбаясь ей как-то по-дурацки. И не сказал больше ничего — только взгляд его, вспыхнувший каким-то безумным огоньком, задержался на том месте, где ткань платья натянулась на ее бёдрах.       Лина подобрала уже пустой стакан из-под напитка. Прочитала имя на наклейке. Чан. Даже имя его звучало по-дурацки. Как и он сам — нескладный, краснеющий, с глазами, которые не могли оторваться от нее.       Тем временем этот Чан тихо ругался под нос, собирая с пола кубики льда, которые постоянно выскальзывали из пальцев. А Лина смотрела на него с чем-то, похожим на интерес.       Белая майка-алкоголичка, всклокоченный ежик выбеленных волос — будто он красил их дома в ванной и переборщил с порошком. На светлой макушке — кепка — стильная, с кричащим логотипом, надетая словно для того, что он хотел казаться невидимым, но не знал, как это делается. Лина решила, что он наверняка какой-то фриканутый айтишник.       — Спасибо, — бормотал Чан, краснея до самой шеи, когда Лина подала ему в спешке оброненный блокнот. Там на одной из страниц ровным почерком было выведено 25.10, но Лина почему-то не подумала о том, что это день ее рождения. Просто заметила это мельком, краем глаза, и забыла.       Он наклонил голову, смотря на нее, словно потерянный щенок. Эта ассоциация показалась Лине забавной — такой большой, мускулистый, но такой беспомощный. И она улыбнулась.       — Простите, — заикаясь, проговорил он, нервно перебирая в пальцах мокрые от клубничного коктейля салфетки. Розовая жидкость пачкала его кожу и капала на джинсы, чего Чан не замечал, потому что смотрел на нее — на ее лицо, на ее губы, на ложбинку между грудей. Он с усилием поднял взгляд выше, встречаясь с глазами. — Я не мог… видеть вас раньше? Скажем, во сне?       Лина выгнула бровь от этого избитого подката. Какой же он был смешной. И такой же красивый.       Она взяла свой кофе и десерт с подноса и повернулась к выходу. Сделала пару шагов, но обернулась у самой двери. Чан стоял посреди пустого кафе, замерший, с салфетками в руках, и смотрел на нее так, будто его жизнь закончится, если она выйдет в эту дверь на жаркую июльскую улицу.       — Возможно, вы правда видели меня во сне, — улыбнулась Лина, смотря на него чуть насмешливо. — Мне тоже иногда снятся кошмары.       И она вышла не оглядываясь. Зная, что он придет. Зная, что она оставила ему достаточно подсказок: открытую калитку, запах и улыбку, которая обещала больше, чем просто теплый прием.       Чан стоял в пустом кафе, прижимая мокрые салфетки к груди, и смотрел на дверь, за которой она исчезла.       Он не знал, что она уже выбрала его. Не знал, что эта мнимая случайность была на самом деле ее игрой. Чан — глупец — думал, что это судьба.       Но Лина знала правду. И знала ее с самого начала.