Безысходность.

***

«Если это судьба, то мы еще встретимся?...»

***

Сентябрь в этом городе — всегда какое-то говно. Серый, туманный, с вечным запахом выхлопных газов и мокрого асфальта. Осень здесь явно не пахнет яблоками и корицей, она пахнет сыростью и промокшими от дождя листьями, которые никто не убирает. Т/и стояла на остановке, натянув капюшон до самых глаз, и смотрела, как автобусы один за другим уходят в никуда. Ты ждала свой, двадцать третий, который вечно опаздывал, потому что водитель судя по всему, считал расписание за какую-то шутку. В наушниках играл «Утро» — Дайте танк! на репите, уже третий раз подряд, потому что под эту музыку хотелось просто стоять и ни о чем не думать. Ты заметила его, когда он вышел какого-то из старого переулка. Высокий, слишком худой для своей комплекции, с черными волосами, которые вечно лезли в глаза. Он шёл в твою сторону, а точнее на остановку. Когда он только подходил к остановке, то не заметил бордюр и чуть не споткнулся. Он шопотом выругался. Т/и усмехнулась про себя. «Еще один клоун». Он встал рядом с тобой. Видимо тоже ждал двадцать третий. Ты хотела сделать вид, что смотришь в телефон, но экран был разбит, и там отражался только он — этот парень с красными от недосыпа глазами и нервными пальцами, которые теребили подол футболки. — Не дождешься, — сказал он вдруг, не глядя на тебя. — Чего? — вы стояли на остановке вдвоем, и ты не сразу поняла что он обращался к тебе. — Автобуса. Он обычно приходит на десять минут позже. Я тут уже полгода езжу. — А ты оптимист, на сколько я вижу — фыркнула Т/и Он повернул голову, и ваши взгляды встретились. У него были странные глаза — голубые, почти небесные, с каким-то бешеным блеском. Он смотрел так, будто видел тебя насквозь, будто читал все твои мысли. — Я не оптимист, — сказал он. — А ты веселый, — шутливо произнесла ты. — А ты смешная. Т/и не знала, как на это реагировать. Обычно ты посылала таких на три буквы, но тут что-то щелкнуло — может быть усталость, может быть просто бесконечная серость этого дня. Ты хмыкнула и отвернулась. — Как тебя зовут? — спросил он. — А тебе зачем? — Просто. Хочу знать, с кем стоять на остановке. — Т/и, — сказала ты, и сама удивилась, что назвала свое имя неизвестному тебе человеку. — А меня Питер, — он протянул руку. — Но можешь называть меня как хочешь, мне не очень нравится моё имя. Ты пожала ладонь твоего нового знакомого. Его Рука была холодной, пальцы длинные, с обкусанными ногтями. Он улыбнулся — криво, уголками губ, и эта улыбка была такой же неловкой, как и он сам. — Прикольно, рад познакомиться, Т/и — сказал он, хмыкнув. — А, ты всегда такой странный? — спросила Т/и. — Хах, ну типа. Ты засмеялась — негромко, впервые за неделю. Питер просто стоял и смотрел на тебя, и его глаза вдруг стали мягче, будто он увидел что-то, что искал всю жизнь. Потом подошел автобус. Вы сели на заднее сиденье, потому что больше нигде не было мест. Он сидел у окна, ты — рядом, и ваши плечи почти касались. Запах от него был странный: дешевый табак, что-то сладкое и еще какая-то горечь, которую ты не могла определить. Но это не отталкивало. Наоборот, хотелось втянуть этот запах глубже, запомнить. — Ты когда выходишь? — спросил Питер, когда автобус проехал уже три остановки. — Через три, — соврала Т/и. Тебе нужно было выходить через две, но ты не хотела, чтобы этот разговор заканчивался. С ним было странно, но почему-то хотелось остаться рядом ещё немного. — А я через пять, — сказал он, улыбнувшись. — Ну, тогда до встречи. Питер кивнул, и когда ты встала, чтобы выйти, он вдруг сказал: — Может, встретимся завтра? Тут недалеко парк. Я там часто сижу. Если хочешь. — Зачем? — спросила Т/и , хотя уже знала ответ. — Не знаю. Просто я еще никогда не встречал человека, который смеется над моими шутками. Обычно все думают, что я долбаный псих. — А ты и есть псих, — улыбнулась ты. — Ну, значит, ты тоже. — с некой ухмылкой сказал Питер. Т/и вышла, и автобус уехал. Питер смотрел на тебя через грязное стекло, пока Т/и шла по тротуару, и улыбался так, будто выиграл джекпот. На следующий день ты пришла в парк. Он сидел на скамейке возле фонтана, который уже давно не работал, и залипал в телефон. Увидев тебя, Питер убрал телефон и помахал тебе рукой. — Я думал, ты не придешь, — произнёс он. — Я тоже думала, что не приду, — ответила ты, садясь рядом. Вы сидели на этой скамейке до самого вечера. Питер рассказывал тебе про свои тупые идеи — сделать короткометражку про то, как все люди превращаются в кошкодевочек, или написать песню, в которой нет ни одного слова, только хрип. Т/и иногда смеялась над его кринжовыми фразами, и он смотрел на тебя так, будто ты была единственным ярким пятном в его сером мире. Через неделю вы уже встречались. Он брал тебя за руку, когда вы шли по улицам, и ты чувствовала, как его ладонь становится теплее. Он целовал тебя в подъезде, прижимая к стене, и ты тонула в этом поцелуе, забывая о времени. — Я тебя... — начинал он, но Т/и закрывала ему рот ладонью. — Не говори, я знаю. Он кивал. Питер всегда понимал тебя без слов. А потом что-то сломалось. Сначала по мелочи: он стал отвечать на сообщения через час, через два, а потом и вовсе перестал. Когда ты приходила в парк, он уже не сидел на скамейке. Т/и находила Питера в его же комнате, где он сидел с пустым взглядом и трясущимися руками. — Что с тобой? — спрашивала Т/и, присаживаясь рядом. Кровать скрипнула, когда ты села на неё. — Ничего. Просто устал. — Питер, я вижу что ты врешь. — с подозрением ответила ты. — Отстань, Т/и. Пожалуйста. Т/и не отставала. Ты хватала его за плечи и трясла, пока он не начинал смотреть на тебя. И тогда Т/и видела — его зрачки были неестественно расширены, под глазами были видны темные круги, пальцы дрожали так, будто он пытался удержать что-то невидимое. Оказалось, Питер начал тусить с бандой, что втихаря толкала закладки. Те кинули ему пакетик с наркотой, со словами: «Попробуй, это такой кайф, тем более от одного раза ниче не будет.». А он повёлся, думал — разок и всё... — Ты что, принимал наркотики?.. — спросила ты, и твой голос слегка дрогнул. Он довольно долго молчал... Потом сказал: — Только попробовал. Это не страшно. — с неуверенностью молвил Питер. — Не страшно? Ты только посмотри на себя! — Т/и, я контролирую. Честно. Т/и не поверила. Ты знала, что это ложь. Но ты не знала, что делать. Ты не могла оставить его, потому что он был твоим миром. Ты не могла смотреть на Питера, потому что он умирал у тебя на глазах.

***

Зимой все стало хуже. Питер перестал ходить в колледж, перестал даже выходить из дома. Т/и приносила ему еду, садилась рядом, гладила его по голове, и Питер иногда позволял тебе это. Но чаще он просто отворачивался к стене и молчал. Т/и лишь знала, что он сидит на чем-то тяжелом. Т/и читала в интернете, как это ломает людей, но читать и видеть — это разные вещи. Видеть, как любимый человек превращается в нечто разлагающее, — это пиздец, который невозможно описать словами. Т/и пыталась говорить с его матерью или сестрой Сарой. Он им было абсолютно похуй на него и на его состояние. Т/и пыталась звонить в реабилитационные центры, но Питер отказывался ехать. Он кричал на нее, когда ты заводила этот разговор: — Ты не понимаешь! Это не так просто! Я не могу просто взять и остановиться! — постепенно переходя на крик нервно говорил Питер. — А я не могу просто смотреть, как ты умираешь! — кричала Т/и в ответ, и горькие слезы текли по ее щекам. Питер сжимал кулаки, ходил по комнате, как зверь в клетке, а потом падал на колени перед ней и шептал: — Прости. Прости меня, Т/и. Я не хочу тебя мучать. — его глаза были стеклянными от слёз которых постепенно становилось больше. — Тогда прекрати! — ты трясла его за плечи. — Прекрати, слышишь? Я не выдержу этого, если ты не остановишься! — раздражённо кричала на него ты. Питер обещал. Он всегда обещал, что это в последний раз. Но последний раз никак не наступал.

***

Весной Т/и нашла его в разрушенной, разрисованной графити, заброшке на окраине города. Питер лежал на матрасе, грязном и вонючем, и его лицо было серым, как асфальт. Ты присела рядом, взяла его голову в ладони. — Питер, посмотри на меня. Он открыл глаза. В них было столько боли, что она не выдержала — отвернулась и зажмурилась. — Уходи, — с хрипом прошептал он. — Пожалуйста. Не надо меня видеть таким. Уходи, прошу! — Я не уйду. Я не оставлю тебя одного в таком состоянии. — с беспокойством в голосе протараторила ты. Т/и осталась с ним до утра. Сидела на холодном полу, пока он спал, обняв твои ноги, как ребенок. Т/и гладила его по волосам и шептала, что все будет хорошо, хотя сама уже не верила. Утром он очнулся, посмотрел на нее и сказал: — Т/и, ты лучшее, что было в моей жизни. Но я не могу тебя тянуть в это дерьмо. Ты заслуживаешь нормальной жизни. — подавленно произнёс Питер. — Не говори так, — прошептала Т/и. — Мы вместе выберемся, и я тебе в этом помогу, мы сможем. Он усмехнулся. Безрадостно, горько. — Увы, меня не спасти. Я уже слишком глубоко погряз в наркотиках. И тогда Т/и сделала то, что никогда не делала раньше: ты встала, развернулась и ушла. Потому что поняла — словами его не спасти. Т/и должна была найти другой способ помочь ему. После твоего ухода ты искала его три недели. Обзвонила всех его знакомых, друзей, родственников, обошла все места, где он мог бы быть. Ты писала ему каждый день, но Питер не отвечал. Т/и почти сходила с ума от неизвестности и безысходности. А потом ей позвонили с незнакомого номера. — Т/и? — голос был мужским, хриплым, чужим. — Ты знаешь Питера? — Кто это? — твоё сердце вмиг рухнуло в пятки. — Что с ним? — с беспокойством протараторила ты. — Он должен нам деньги. Двести тысяч. Если ты хочешь его живым, приноси деньги завтра в десять вечера. У старого склада на *** улице. И давай обойдёмся без полиции, иначе будет хуже. Как только трубку сбросили, ты не думала ни секунды. Т/и не знала, где взять деньги, но ты знала, что придёшь. Тогда ты достала из шкафа отцовский нож, сунула в карман и пошла. На складе было темно, пахло ржавчиной, кровью и гнилью. Т/и нашла Питера в углу, прикованного цепями к трубе. Лицо его было разбито, губа рассечена, один глаз заплыл. Увидев тебя, он дернулся, но цепь не дала ему подняться. — Зачем ты пришла? — прохрипел со злостью и насторожённостью Питер. — Убирайся отсюда! — Я не уйду без тебя, — сказала Т/и твердо. — А ты смелая, — раздался голос за спиной. Ты обернулась — трое мужчин, все с какими-то безэмоциональными мордами. Тот, что был в центре, ухмылялся, поигрывая ножом. — Ну, деньги то у тебя хотя бы есть? — раздражённо буркнул мужчина. — Нет, — сказала ты, глядя ему в глаза. — Но-но... ты меня не тронешь. — Это еще почему? Хах. — с интересом ответил мужчина. — Потому что я уже вызвала полицию. Они будут здесь уже через пару минут. Это была ложь, но мужчина на секунду дрогнул. И этой секунды хватило. Питер, собрав последние силы, резко рванул цепь и ударил мужчину своей ногой ему в голень... Нож мужика выпал из его рук, Т/и подхватила его и всадила в плечо главарю. Дальше — хаос. Кровь, крики, бег. Ты с Питером бежали через ржавые контейнеры, через мусор, через битое стекло. Бежали, пока не упали в какой-то канаве, задыхаясь и бешенно кашляя. Питер лежал в твоих руках, и кровь текла из его раны, пропитывая твою куртку. — Ты дура, — прошептал он. — Зачем ты это сделала? — Я люблю тебя, — сказала Т/и, твои тёплые слёзы текли по щекам. — Я не могла потерять тебя. Он улыбнулся — слабо, но впервые за долгое время в его глазах было что-то живое. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Прости, что я такой мудак... Ты держала его, пока не приехала скорая. В больнице, врачи сказали что у него перелом ребра и сотрясение, но он выживет. И слава Богу. Т/и сидела у койки Питера, держала его руку и верила, что все наладится.

***

Лето. Он выписался. Питер стал выглядеть лучше — его состояние заметно улучшилось. Он сказал, что хочет завязать. Что он устал. Что он хочет жить с Т/и. Ты поверила. Вы начали снимать маленькую квартирку на окраине. Питер пытался найти работу, но каждый раз что-то шло не так. В последний раз он сорвался, ушёл на ночь из квартиры и вернулся с пустыми глазами. Т/и не выдерживала. Ты кричала на него, плакала, била его по груди, а он стоял и молчал. — Ты обещал! — жалобно кричала Т/и. — Ты обещал, что прекратишь! — Я стараюсь, — подавленно шептал Питер. — Т/и, я правда стараюсь. Но стараний было мало.

***

Август. Т/и вернулась домой поздно — работала сверхурочно, чтобы оплатить его лечение. Стоит Т/и только открыть дверь в квартиру, как в нос тут же ударяет резкий химический привкус инъекции, липкий пот и густая, спёртая тишина закрытого помещения. Шаг внутрь, щелчок закрывающейся двери, а затем абсолютная тишина. Всё помещение пропитано чем-то неясным. Тоской, унынием и... ? Из твоей груди вырывается протяжный вздох, а затем ты срываешься с места и идёшь вперёд по коридору. Шаг, второй, пятый, и вот ты уже стоишься перед измученным телом, лежащем на полу. Иначе это назвать нельзя. Питер давно перестал походить на себя прежнего: длинные чёрные волосы, ранее иногда расчёсанные, теперь отросли и спутались; голубые глаза стали выглядеть безжизненнее, а щеки впали; кожа приняла бледный, почти синий оттенок; вес снизился до критической отметки, из-за чего Питер сейчас выглядел подобно трупу; глаза открыты и смотрят в потолок. Ты упала на колени рядом с ним, схватила Питера за плечи и кричала на него. Ты трясла его, звала по имени, но он не отвечал. Дрожащими руками Т/и звонила в скорую, но ты знала, что уже поздно, ему не помочь. Ты сидела на полу рядом с холодным телом, держа руку Питера, и рыдала так, что сорвала голос. В этот момент для тебя рухнул весь мир. Когда приехали врачи, они констатировали смерть. Передозировка. Питер был холодный уже как три часа. Вряд ли уже можно было что-то изменить или попытаться это сделать. Т/и стояла в коридоре, наблюдая, как его тело увозят. Т/и казалось, что вместе с ним исчезает и часть тебя самой. Ты никогда не узнаешь, почему он сорвался в тот день. Ты никогда не узнаешь, что он думал перед тем, как сделать последний укол. Перед тем как приехала скорая помощь, ты обнаружила записку в кармане брюк Питера. Криво написанную, и сделанную будто-то бы в спешке: «Т/и, если ты это читаешь, то меня уже нет в живых, прости. Я не смог выпутаться из этого дерьма. Надеюсь ты не будешь сильно сердиться на себя, ты ни в чём не виновата. Я правда был рад проведённому времени вместе, я чувствовал радость от наших разговоров, поцелуев, ты была самым близким человеком в моей жизни. Мне очень стыдно, но сильно не переживай. Ты заслуживаешь лучшего. Я был для тебя лишь обузой. Я не выдержал и решил уйти из этого мира. Ты навсегда останешься в моём сердце. Знай, я люблю тебя. Прощай». Т/и сжала эту бумажку в руках, и всё расплылось перед глазами. Питер ушел, оставив тебя одну в этом сером, гнилом городе. И никакие обещания, никакая любовь не могли его вернуть.

***

Осень. Т/и вышла на улицу после сеанса с психологом и смотрела на пасмурное осеннее небо. Оно было таким же серым, как в день их знакомства. Т/и пыталась забыть его, но не получалось. Теперь Т/и живет с этим опустошённым чувством каждый день. Т/и просыпается в пустой квартире, где все еще пахнет им — табаком, чем-то сладким, и горечью. Ты ходишь на работу, улыбаешься людям, платишь за свет и воду. Ты иногда даже смеёшься над шутками в тиктоке. Но внутри тебя — пустота, которая никогда не заполнится. Ты не ищешь ему замену. Ты не хочешь забыть его. Потому что забыть его — значит предать ту девочку, которая поверила, что можно спасти человека, если просто любить его. И иногда, когда ты идёшь по ночному городу, тебе кажется, что ты видишь его в толпе — высокого, худого, с черными волосами и голубыми глазами. Но это всего лишь воображение, которое делает похожего человека им. Ты не знаешь, есть ли жизнь после смерти. Но ты надеешься, что есть. Потому что если есть, то он там, где нет наркотиков, где нет ломки и обещаний, которые он не сдерживал. Ты надеешься что это не конец, ведь конец бывает только хорошим. Так ведь?... Теперь ты просто смотришь на небо и ждёшь. Чего? Сама не знаешь. Может, какого-нибудь знака. Может быть, просто того момента, когда боль перестанет быть острой. Когда ты сможешь сделать то, о чём думаешь каждую ночь после его смерти. В пятницу вечером ты заходишь в ванную. Щелчок выключателя — и под потолком загорается тусклая лампа. Холодный кафель обжигает босые ступни. Ты садишься на пол, прислонившись спиной к стене. Достаёшь лезвие — то самое, что лежало в его канцелярском ножике. Т/и смотришь на свою левую руку. На бледную кожу запястья, где под тонкой кожей пульсируют голубые вены. Там, где он когда-то целовал твою кожу, сжимая пальцы. Ты берёшь лезвие. Держа его в правой руке, пальцы слегка дрожат. Ты проводишь лезвием по коже. Сначала — неглубоко, почти пробуя. Тонкая красная линия выступает на поверхности. Боль — острая, но незначительная, как укол булавкой. Кровь собирается в капли и начинает медленно стекать вниз, оставляя на коже красно-алый след. Ты делаешь второй надрез. Уже глубже. Лезвие врезается в плоть, и ты чувствуешь, как режется кожа, как лезвие проходит через что-то плотное. Тебе на секунду кажется, что ты перерезала что-то важное — боль становится яркой, пронизывающей, заполняя собой всю пустоту твоего душевного мира. Но это лишь на миг. Ты смотришь, как кровь вытекает из раны. Сначала тонкой струйкой, а потом быстрее. Тёплая, почти живая, она растекается по запястью, быстро капая на кафель. Капли, соприкасаясь с полом, разлетаются в разные стороны — одна, вторая, потом уже целая лужа расплывается у твоих ног. Ты делаешь третий надрез. Продольный, от локтя до запястья. Это уже больно по-настоящему — режущая, глубокая, она пробивает руку насквозь. Из раны хлещет кровь, густая и алая. Она заливает бледные пальцы и оставляет мокрые следы на футболке. Ты кладёшь лезвие на пол и откидываешь голову назад. Рука тяжелеет. Глаза затягивает пеленой. Ты чувствуеешь, как холод поднимается от ног. Как тело становится лёгким, будто наполняется воздухом. В ушах — звон, который постепенно превращается в тишину. Много крови вытекает тёплой, почти живой струёй. Ты смотришь, как она быстро растекается по кафелю, и думаешь только об одном: «Теперь я не одна». Тело тяжелеет. Глаза закрываются. И в последний момент ты слышишь его нежный голос — тот самый, каким он говорил: «Я люблю тебя». Ты улыбаешься. Впервые за год — искренне и спокойно. Находят тебя на следующее утро. Кафель в ванной вокруг твоего тела стал тёмно-красный. Лицо — бледное, но умиротворённое. Рядом, на краю ванны, лежит мокрый листок, где твоей рукой выведено одно слово: Безысходность.