33 причины думать о Драко Малфое

***

А он не сказал ни слова. Я возвращаюсь к этому. Я, если честно, не хочу возвращаться к этому, вы даже не представляете, как я не хочу к этому возвращаться, но каждый раз возвращаюсь. Начинается всё всегда с Мэнора: нас втаскивают в гостиную — меня, Рона, Гермиону. Меня поднимают за подбородок на свет, и лицо у меня не моё, Гермиона раздула его жалящим. Люциус говорит: Драко. Подойди. Скажи нам, кто это, сын. Просто скажи. Малфой подходит. Малфой смотрит внимательно, въедливо, и Малфой узнаёт. Он точно узнаёт, у меня нет ни одного сомнения, я чувствую это всем позвоночником. Я знаю, что он узнал, — я смотрел ему в лицо, он смотрел в моё, и этого хватило нам обоим. Он узнал. И он, глядя на меня в упор, сказал отцу: «я не уверен». А потом нас с Роном утащили в подвал, а Гермиону оставили наверху, и сверху был её крик и хохот Беллатрисы. Малфоя я в тот момент уже не видел — и, наверное, к лучшему, потому что тогда я бы помнил ещё и его лицо под этот крик. Я придумывал почему — целых пять лет, как проклятый, придумывал почему. Он испугался? Нет, он рассчитал. Он не хотел ставить на проигравшую сторону или, может, он надеялся, что Гарри Поттер ему ещё пригодится. Да он струсил и не хотел смотреть в лицо тому, что его тётка делала бы со мной, пока они ждали бы Тёмного Лорда. Нет. Он понял, что если сдаст, то это уже навсегда, а если не сдаст — у него остаётся вариант, маленькая возможность остаться не таким подонком. И каждое моё объяснение работает на минуту, ну, может, на пять минут. Потом я представляю того Малфоя — слизеринца, шестикурсника, мальчика с меткой на руке, который сломал мне нос за то, что я подслушивал, — и каждое объяснение разваливается. Мне кажется, тот Малфой, который сломал мне нос, который сдал нас Филчу, который украл у Невилла напоминалку, сдал бы сразу: громко, с криками, со всем своим фирменным: «Это Поттер, отец, лицо раздуто, но это он, я бы его узнал хоть в гробу». Тот Малфой делал так на каждом уроке Снейпа и опознавать тот Малфой умел просто прекрасно. А этот посмотрел мне прямо в раздутое лицо и не опознал. Я пытался объяснить это Рону, и он кивал. Рон ничего не говорил мне в ответ, не останавливал, но кивал. И это его молчание, знаете, оно необычное. Это когда он не верит, но не спорит, потому что я ему дорог. Я говорил Гермионе, и Гермиона тоже слушала. Гермиона однажды сказала: «возможно». Это её способ сказать «нет», но мягко. Я тогда подумал, почему «нет»? Потом отвлёкся и забыл спросить, почему она не согласна со мной. Или всё-таки её «возможно» было не несогласием, а ещё одним подтверждением, что я не один об этом думаю, но я не спросил ещё раз. Не хватило духу, наверное. В Аврорате нас учили: если объяснение рассыпается при ближайшем рассмотрении, оно неверное. То есть не надо его латать, надо искать другое. Я этому учу стажёров. Понимаете? Я этому учу стажёров, а сам пять лет латаю одно и то же объяснение. Ладно, объяснение не одно и то же, но я пытаюсь натянуть это объяснение на человека, а оно ему просто не по размеру. На суде я свидетельствовал в его пользу. Я сказал перед Визенгамотом: «Малфой имел возможность опознать меня в Мэноре. Не опознал». Я сказал это, но с трудом, он меня не звал как свидетеля, я вызвался сам и до сих пор не понимаю почему. Я не хотел его защищать, мне на него плевать, он гнилой человек, каких поискать, его тётка убила Сириуса. Он просто воплощение всего, что я презирал всю школу. Я не хотел его защищать, но я пришёл и сказал это. «Не опознал» — это что? Спасение? Не сдал? Случайность? У меня в голове не было слова. Я сказал «имел возможность. Не опознал». Это было самое нейтральное, что я мог собрать. Не сдал, но гонялся за мной по Выручай-комнате вместе со своими дружками, и чуть не сдох. Про это я, конечно, умолчал. Визенгамот это учёл: Малфоя не посадили, Люциуса посадили, Нарциссу не тронули. Я выходил из зала и думал: я сейчас спас этого человека. Технически, как бы спас, тем, что не сказал всего, а сказал одну мелочь, которую услышали и восприняли как смягчение. Мне это в голове всё ещё никак не уложить. А ещё был лес… Я лежу, я для них мёртвый, и Нарцисса наклоняется надо мной так низко, что у меня закрыты глаза, но я слышу, как она дышит. Она кладёт руку мне на грудь. Сердце у меня колотится так, что не услышать нельзя, а я сам не дышу. Она шёпотом спрашивает про Драко — жив ли. Я едва заметно киваю. Она встаёт и говорит Волдеморту: «Мёртв». Я к этому тоже возвращаюсь не часто, раз в полгода, но возвращаюсь. Я тогда понял про мать Малфоя одну вещь: она соврала не за меня, а за сына, я в этой сделке был просто валютой. Это я могу уложить, это нормальная сделка: мать врёт за сына — я понимаю. А вот сын в Мэноре — это не сделка. Это никому не нужное. Это работает только в одну сторону: если он не опознаёт, ему хуже, если опознаёт — ему лучше. А он взял и выбрал хуже. Этого я, хоть убейте, не понимаю до сих пор. Раз в пару месяцев я проигрываю эту сцену в голове, она мне снится. Джинни иногда кладёт мне руку на грудь и говорит «опять?». Я говорю «опять». Она ничего больше не говорит, потому что она лучше всех знает, как с этим обходиться: не объяснять и не утешать. Просто ждать, когда я снова начну дышать нормально. Иногда я думаю, что это она должна стать автором объяснения, почему он нас не сдал. То есть не я, не Гермиона, а именно Джинни. У Джинни глаз, у неё нет старой вражды со школы, она, конечно, тоже на него гавкала, но она была младше на год, она была как бы вне этих постоянных разборок. Наверное, стоит спросить её при случае. Она всегда что-то видит и молчит, пока не спросишь. Я однажды столкнулся с Малфоем в коридоре Аврората. Он был там по делу — какое-то имущественное. Мы не поздоровались, мы не разошлись со злостью, знаете, просто разминулись. И вот это «просто разминулись» — это тоже в моей голове не сходится. Тот Малфой с пятого курса не разминулся бы, он бросил бы взгляд хотя бы какой-то — косой, оценивающий, презрительный, но бросил бы, может, даже плечом бы задел, может, съехидничал. А этот Малфой не бросил и просто прошёл мимо, как будто я часть стены, как будто не я спас его от Азкабана, хотя он и не просил. Я стоял ещё секунд десять в коридоре, а потом весь день думал — а что я вообще хотел? Чтобы он со мной поздоровался? Чтобы кивнул? Чтобы заговорил? Чтобы сказал спасибо? Ну спасибо можно было бы и сказать, конечно, но я каждый раз думаю о том, что он правда не просил, и он очень удивился, когда я выступил с показаниями, но даже после конца заседания он не подошёл ко мне. Может, я ему планы нарушил, может, он хотел сесть. Я так и не знаю, чего я тогда хотел, — и уж тем более не знаю, чего он хотел. А ещё были похороны Крэбба. Я туда пошёл, только потому что я был там, в Выручай-комнате, и я не мог не пойти. На кладбище было человек двенадцать: Гойл с матерью стояли отдельно, мать Крэбба отдельно. И Малфой — отдельно ото всех, даже не с Гойлом, совсем один. Он стоял ровно и не плакал. Руки у него были опущены, и одна — левая — слегка дрожала. Я смотрел на неё, наверное, минуту, а потом отвернулся, потому что мне стало как-то стыдно смотреть. Он простоял до конца, и когда все ушли — он остался. Я уходил последним из тех, кто пришёл, а он всё ещё стоял. Я тогда подумал: для него это похороны его собственной жизни до. Он там, мне кажется, тоже остался — в Выручай-комнате, в огне, — просто тело вышло. Это я тоже не уложил. Я положил это рядом с «не опознал в Мэноре» — они у меня лежат на одной полке, и я стараюсь к этой полке лишний раз не подходить. Андромеда сказала однажды: «Драко был у нас. Принёс Тедди игрушку». Я сделал вид, что не слышал. Я тогда наливал чай, и часть полилась мимо кружки, со мной частенько такое бывало после круциатуса, но вот эта фраза подействовала примерно так же. Андромеда посмотрела на меня, как смотрят на ребёнка, который притворяется, что не слышал ругательное слово, но точно добавил его в словарный запас, — и больше она этого при мне не упоминала. Дома до меня дошло: он ходит к Андромеде, он играет с Тедди, он купил ему игрушку. Да пошёл он, чёрт возьми. Как он смеет туда ходить? Мать Тедди… Люпин… и как Андромеда вообще пускает его на порог? Я не знаю, что с этим делать. Это к делу отно… — нет… Это к делу определённо относится и очень сильно, я просто ещё не знаю к какому. Тедди мне в прошлом месяце сказал: «дядя Драко научил меня снитч ловить не ладонью, а перчаткой». Тедди пять лет, и он сказал «дядя Драко» так же просто, как говорят «дядя Рон», — без паузы, без запинки, это слово у него уже стояло в одном ряду с нашими. Я улыбнулся и сказал «молодец, что слушаешь дядю Драко». Я сказал это вслух, я слышал, как я это сказал, но внутри у меня всё скрипело в этот момент. Потом я сидел на полу с Тедди, собирал ему модель метлы, и прокручивалось одно: я сейчас сказал «дядя Драко» — своему крестнику, вслух, сам. И ведь я не подавился, не поправил его, даже глаза не отвёл. Это случилось как-то само. А потом я просто не заметил, в какой момент это перестало быть невозможным. В деле о контрабанде проклятых артефактов через Лютный — позапрошлый год — я допрашивал свидетеля, который ссылался на Малфоя. Я просмотрел его показания и поднял Малфою повестку. Он пришёл вовремя, даже на минуту раньше, сел, назвал имя для протокола — Драко Люциус Малфой, — ответил на все мои вопросы, не юлил, не звал адвоката, подписал протокол и ушёл. Я после допроса сидел и смотрел на лист, на его подпись — острую, тонкую, без завитков. Я её помнил по школьным эссе: раньше у него было с завитками, а сейчас без. Ему двадцать один, подумал я, а он подписывает протокол так, как пишут отчёты — без украшений. У меня ведь тоже без украшений, у авроров со временем у всех так. И почерк портится, потому что обычно перо пишет за тебя. И вот это сходство мне не понравилось — не потому что плохое, а потому что моя голова к нему не была готова. Я думал, что когда-нибудь весь пазл сложится как-то сам. Что я найду версию, в которой Малфой остаётся Малфоем — таким, каким я его собрал за двенадцать лет, что я его знаю: расчётливый, трусливый, вовремя сообразивший, на чью сторону бежать, слизеринец-до-конца. А оно не сложилось, ни одна версия не выдержала. Молли как-то в воскресенье на обеде поставила лишний прибор. Я сначала подумал — Чарли приехал. Потом подумал — кто-то из друзей Джинни. Молли сказала: «Гермиона придёт с Драко» — и поджала губы. Я кивнул и взял салфетку, промокнул губы и мне хотелось перевернуть этот чёртов стол, потому что нет. Это нора, ему здесь не место. Змеи они не живут в норах. Они их похищают у других зверей и откладывают яйца. Змеи вообще мерзкие создания. В тот раз они не пришли — у Гермионы что-то по работе, и я выдохнул с облегчением. Я смотрел, как Молли уносит прибор, и думал: у меня в голове это уже было. Не первый раз. Я до сих пор не могу понять Молли: если я в теории могу допустить, что Драко общается с Тедди, с Гермионой… то она это не принимает. У неё по лицу видно, как она всем сердцем его не принимает, и она взрослый человек, её право. Но тем не менее каждый раз она ставит на них двоих приборы и зовёт их вдвоём, зная, что они по итогу не придут. В общем, я перестал придумывать. Это не значит, что я его понял или что простил, это значит только, что я устал придумывать. Просто он тогда не сказал ни слова — и спас этим нам жизни.