Рифма любви

Вначале был звук: не шаги, не аккорд, а хруст позвонка, что скривился в пролёте. И чашка упала на кафельный полёт, где кофе расплёсканным временем тёк по белой кафели, как выдох, как вздор, как будто пространство разбилось о локоть. Я слышал, как треснула суть пополам, — осколок впивался в ладонь, как улика. Ты пальцем вела по стеклянным холмам, и в этом движеньи была материка осадка, где берег встречается с дном, где рыба глотает пыльцу языком. Ты пахла вареньем и жжёной корой, и кожей, что помнит чернила и тлен. Я думал: «Она не закроет мне рой созвездий, что в чашке остыли до дна». Но ты подняла эту чашку — и вот во рту у меня поселился компот из листьев и цинка, из соли и льна, где каждая косточка — новая нота. А рифмы — зазубрины, что не свести к одной гребенке. Это — стык, где локоть встречается с рёбрами. Где олово плавится в ложе рта, где «ты» — это только начало черты, которая в «я» упирается ребром. Мы пили из трещин. Мы ели песок. Мы гладили стены — и стены росли. Твой голос был мелким, как рыбий глазок, и в нём утопали мои корабли. Не «любовь» — это скрип половиц поутру, когда ты встаёшь, и я слышу — трут позвонки о позвонки, и ветер в трубе выводит гамму на одной струне. Я помню: ты встала у окна. Там, где свет ломился, как нищий, в стеклянный кессон, и ты положила ладонь на излом рамы, и сказала: «Вот видишь — нет ни неба, ни ада. Есть только излом, и в нём мы — как уголь, как снег, как соль, как то, что не лезет в ребра. Доколь я буду считать твои вдохи?» — и вот часы покатились, как яблоко, вниз, и каждый удар был — как вскрик, как каприз, как выстрел в упор в молочный живот минуты, которая стала не в рост. Мы жили в скорлупке. Мы ждали грозы. Ты гладила шрамы на спинке стула. И музыка эта — от скрежета пил, от хрипа, что в горле застрял, как булыжник, — она не кончалась. Она перешла в июнь, где трава полегла, как беда, и в август, где липнет к ноге паутина, и в осень, где буквы гниют, как рябина. А ты всё стояла. Спиной ко мне. И я понимал: нету слова «вдвоём». Есть только движенье руки в полусне, когда ты касаешься — и мы живём не в теле, а в зазоре меж двух теплот, где воздух звенит, как натянутый шёлк, где время застряло, как рыбья кость, и каждая косточка — «ты» или «ось», крутящая мир вкруг своей пустоты. Я выпил твой выдох. Я съел твой зрачок, в котором горел нефтезавод. Ты стала — не имя, а просто щелчок, которым я взведён. И вот последняя строка — как первый звук: не рифма, а острая боль в суставу, когда позвонки, наконец, сомкнув, встают в хоровод. И я повторяю: «Ты…» Но этого слова нет. Есть только свист, что идёт от стен, когда ты уходишь, а я — как нож, что в чашку упал, навсегда разлив тот самый компот из листьев и льна. И круг замкнут. И тишина звенит, как осколок. И это — она.