Память

Впервые Финдекано встречает его на осенней ярмарке в Альквалондэ. Нет, не так. Всё по порядку. Просто порядок и Финдекано — два понятия, находящиеся где-то на параллельных прямых, которые в лучшем случае могут сойтись в точку где-то на бесконечном удалении от наблюдателя. Он едет в Альквалондэ, чтобы купить жемчуг — а где еще его брать, если не там, — и встретиться с Нириэль, которая восемь лет тому назад вроде бы была к нему благосклонна. Настолько благосклонна, что приглашала заехать в гости снова, если он будет в тех краях, так почему бы нет. Если уже даже Анайрэ говорит, что он мог бы задуматься о женитьбе, хотя бы теперь, если уж не озаботился ею в первой жизни. Он не помнит, почему вышло именно так, но едва ли это важно. Должно быть, в прежней жизни этот вопрос просто беспокоил его так же мало, как в нынешней, или даже ещё меньше. Он говорит матери, что не помнит, чтобы страдал от одиночества; а та отвечает, что есть вещи страшнее одиночества. Какие именно, она не уточняет, а Финдекано не спрашивает. Он заплетает косы, как всегда, а потом берёт оставшуюся ленту и с её помощью заплетает и гриву Рохаллора тоже. Золочёный атлас переплетается с прядями цвета золы, пепла и угля одновременно, лишая коня возможности расплести косу о ближайшее дерево, которой он иначе воспользовался бы непременно. Жеребец терпит стоически, Финдекано — ещё более стоически, держа конец длинной ленты в зубах и за гриву притягивая его шею к земле, потому что холка коня уже почти сравнялась с его собственной макушкой. Память о прошлой жизни похожа на обрывки снов перед рассветом, сумрачных, неспокойных и почти забытых. В них он помнит Рохаллора под седлом отца — белее снега, всего на две ладони ниже Нахара. Таким он забирал его с лугов Оромэ, покидая Чертоги Мандоса — или ему это просто приснилось? Если так, то этот сон, пожалуй, был вещественнее и ярче памяти о прожитых когда-то веках. «Они могут вернуться, если захотят», — сказал ему Вала, указывая на спины коней среди зелёных лугов, за которыми Финдекано, как ни старался, не мог разглядеть ничего, и казалось, что трава на них просто смыкается с небом на протяжении всего горизонта. «Они могут вернуться, но не могут уйти отсюда, если не знают дороги — а дорога знакома только Детям Эру». Финдекано позвал жеребца за собой, и тот пошёл за ним, но его не было рядом, когда он проснулся. Они встретились через год, все трое: Финдекано, понемногу привыкающий к новой жизни, Аракано, давно уже к ней привыкший, и чёрный жеребёнок, который появился на свет на две трети. Оболочки порвались у него на морде в этот момент, и он заржал, серая кобыла Аракано заржала в ответ, а тот ругался и просил её сначала родить этого дурака целиком, а потом уже поднимать шум. Жеребёнок родился, огляделся, рывком оборвал пуповину и встал на дрожащие ноги — сразу же, ничуть не смущаясь своим видом, весь мокрый и в обрывках пузыря. Передние ноги подогнулись, он упал на запястья, но тут же встал снова и кое-как пошёл, но не к матери, а к Финдекано. Тогда тот понял. Аракано, который понял намного раньше, говорил впоследствии, что недавно вернувшиеся всегда туго соображают. Финдекано решил, что обижаться на него бессмысленно. Теперь Рохаллор уже не чёрный, как при рождении, и ещё не белый, каким остался в ненадёжной памяти. Он тёмно-серый в крупных яблоках, с чёрными ногами, хвостом, похожим на перец с солью, и гривой, где смешался волос всех оттенков от угля до снега. Чёрными остались только копыта, глаза и храп. Анайрэ воспринимает его возвращение с Финдекано со спокойной грустью. Тот не заговаривает об этом, но понимает причины. Это значит, что отец, возможно, не вернётся ещё долго. Очень долго. Они не говорят «никогда», потому что «никогда» означает бесконечность — ту самую бесконечность, где в точку сходятся параллельные прямые, на которых находятся Финдекано и порядок. Но бесконечность возможна лишь математически. В реальности она лежит за пределами Арды, потому что Арда конечна. Поэтому Анайрэ заменяет «никогда» на «когда-нибудь». Очень далёкое, но достижимое. То же «когда-нибудь», когда Финдекано найдёт деву, к которой ляжет его сердце, заведёт семью и детей. Как все. И он спешит к этой точке «когда-нибудь», волей судеб оказавшейся в белых гаванях Альквалондэ. Спешит, потому что Рохаллор не умеет не спешить, дорога улетает под его копыта быстрее, чем мечутся от одного к другому суетливые мысли всадника. Дети Нахара и дети его детей не знают, что такое скакать медленно. Финдекано хочет оставить коня на лугах на подъезде к Альквалондэ, но Рохаллор не хочет. Ему слишком любопытно, что там дальше, поэтому Финдекано спешивается и, как собирался, идёт пешком, а жеребец идёт за его плечом. По случаю осени деревья одеты в золото, солнце сверкает на серебре украшений и гранях самоцветов, играет бликами на золотой ленте в косе Рохаллора, ветер с моря пахнет йодом и солью. И вот там, среди блеска, какофонии голосов, говорящих разом на всех языках, которые когда-либо звучали на этом берегу, музыки и смеха, Финдекано встречает его. Вернее, встречает — не то слово. Они случайно сталкиваются, потому что оба смотрят куда угодно, только не туда, куда идут. А, столкнувшись, Финдекано сперва извиняется, а потом поднимает глаза на того, в кого врезался, потому что незнакомец выше его на полголовы. Серые глаза, в которых ещё видно отражение ныне навсегда угасшего света, смотрят на него сверху вниз, а в медных волосах запутались лучи осеннего солнца. Незнакомец не произносит ни слова, Финдекано тоже, и он не понимает, почему, да и не задумывается об этом. Рохаллор за его плечом терпеливо ждёт — необычно терпеливо для его пламенной натуры; а толпа обтекает их, как речная вода камень. — Извини, — говорит незнакомец то же самое, что сказал Финдекано пару секунд, а, может быть, пару часов назад. Ему кажется, что время остановилось и снова потекло только что, когда прозвучало это слово. Он спрашивает: — Мы знакомы? — Я этого не помню, — говорит незнакомец. — Я тоже, — произносит он, и они идут дальше. Теперь уже в одну сторону. — Я не знаю твоего имени, — говорит Финдекано незнакомцу, и едва не добавляет «но это не важно», потому что имя ведь не может быть не важно, но, тем не менее, это так. — Называй меня Майтимо, — предлагает тот. От этого имени странно знакомый привкус на языке. Финдекано повторяет вслух. Ему нравится. — Оно тебе подходит, — говорит он, прежде чем представится, и видит, как уши его собеседника чуть заметно краснеют. Майтимо говорит, что он приехал, чтобы купить жемчуг для своей матери — как и Финдекано. Вместо жемчуга они почему-то покупают яблоки — огромные сочные желто-красные яблоки эрессийского сорта, и едят их прямо на ходу. А Рохаллор, уничтоживший свою долю в два укуса, терпеливо ждёт, когда ему достанутся огрызки. Вместо того, чтобы вернуться к ярмарке, они уходят с площади и отправляются гулять по городу, а потом, сами того не замечая, снова выходят к морю. Ветер несет над мачтами белых кораблей крики чаек, а потом затихает на закате, словно прячется среди скал. Солнце клонится к западу, тень от гор всё удлиняется, и зажигаются первые разноцветные огни. Рохаллор, соскучившись в обществе эльфов, которым до него мало дела, и убедившись, что яблок у них не осталось, уходит пастись куда-нибудь, где есть трава, а они идут на пирсы. Всё это время они говорят. Не о жемчуге и не о серебре, даже не о яблоках с Тол Эрессеа, а о какой-то ерунде, совершенно не важной для двух эльфов, которые видят друг друга впервые, но для них она почему-то очень важна. Почему-то Финдекано важно рассказать о матери, о делах в Тирионе, об Аракано и его конях; о подвигах Рохаллора, который не далее как на прошлой неделе надел себе на шею оконную раму, и это не научило его решительно ничему. Он узнаёт, что Майтимо живёт на севере и почти не бывает в Тирионе, если только ему не приходится ехать туда по каким-то делам. Что в Форменосе отнюдь не темно и вовсе он не заброшен, хотя и был разрушен немного за несколько тысячелетий, которые простоял пустым, и что зимой там ложится снег, а озёра сковывает прозрачным льдом. Но реки слишком быстры, и лёд не держится на них, и поэтому зимой их не перейти иначе как по мостам… Ладья Ариэн заходит за горы, уступая в небесах место другому кораблю, который поднимается над своими морскими собратьями в сиянии серебристого света. Майтимо берёт Финдекано за руку, их пальцы переплетаются. Финдекано кладёт голову ему на плечо. В гавани, на берегу, на причалах и кормах кораблей зажигаются огни — алые, белые, жёлтые, синие, зелёные… — Что в кристаллах горит зелёным? — спрашивает Финдекано задумчиво. — Хром. Или фосфор, — отвечает Майтимо. — А ты это знаешь, потому что?.. Тот вздыхает. — Я делал светящиеся камни. Когда-то. — А сейчас не делаешь? — Сейчас не для кого. Мгновение Финдекано размышляет над этим. — Сделай для меня, — предлагает он. Майтимо усмехается: — А как же жемчуг? — Да во тьму жемчуг. Они смеются, но это грустный смех, потому что Финдекано знает, да и Майтимо наверняка знает, что мастеров, которые умеют делать светящиеся камни, не гаснущие со временем, в Тирионе не осталось. Остались мастерские эльфов из Гондолина и Эрегиона на Тол Эрессеа, а из Тириона все мастера ушли до восхода светил. И не вернулись. В ночных сумерках они всё ещё сидят на камнях у берега, медленно отдающих накопленное за день тепло. Никто не хочет уходить, потому что уйти означает расстаться, а расстаться они не готовы. Они ещё не договорили, и понятия не имеют, договорят ли в обозримом будущем. Может быть, на то, чтобы закончить разговор, потребуется всё оставшееся время мира. — Мы знали друг друга в прошлой жизни? — спрашивает Финдекано, и Майтимо отвечает, подумав немного: — Да, наверное, знали. — Почему тогда я тебя не помню? На этот раз ответ следует не сразу. — Говорят, — произносит Майтимо наконец, — что так бывает после возвращения из Чертогов, когда иного способа исцеления для фэа нет. Что иногда отказ от части памяти — единственная возможность вернуться к жизни. Финдекано хмурится. — Отрезать кусок памяти, чтобы исцелиться? Какое это исцеление? Майтимо пожимает плечами. — Иногда приходится отсечь малое, чтобы спасти большее. Белерианд, искажённый силой Врага, ушёл под воду. Так и здесь. — Как может быть искажена память? — возражает Финдекано. — Не знаю. Или не помню, — Майтимо вдруг улыбается, глядя на него. — После возвращения прошлая жизнь кажется сном, а ведь не все сны удаётся запомнить. Так уж устроены сновидения. — У Ирмо отвратительное чувство юмора, — ворчит Финдекано. — Хуже некуда, — соглашается Майтимо, и они смеются. Они проводят эту ночь на берегу вместе, так и не наговорившись вдоволь, а наутро вспоминают о жемчуге, который нужно было купить, и идут за ним вместе. Очень сложно выбирать жемчуг, когда смотришь не на него, а на того, кто рядом, но в конце концов им удаётся справиться с нелёгкой задачей. И тогда Финдекано понимает, что теперь они должны расстаться. До этого такая мысль даже не приходит ему в голову. Ему кажется, что теперь, когда он встретил Майтимо, они будут вместе всегда, смогут говорить вот так каждую ночь напролёт, и никогда, ни за что не расстанутся. Однако новый день разрушает эту иллюзию. Время, остановившееся для них в тот момент, когда они столкнулись в разгар ярмарки, вновь течёт, движется, меняется. Всё на свете, хорошее или плохое, вновь становится конечно. Майтимо должен вернуться на север, а он — в Тирион, где его ждут, и он не может не вернуться, так же, как не может отказаться от своих обязанностей Майтимо. Всё это кажется ужасно несправедливым. Почему сейчас? Почему именно в тот момент, когда Финдекано кажется, что он наконец нашёл последнюю частичку себя, которой ему недоставало со дня возвращения к живущим, он должен от неё отказаться? Он делится этой мыслью с Майтимо. Тот улыбается, хотя в глазах остаётся тоска, и кладёт руку ему на плечо. — Но это ведь временно, — говорит он, — всего на несколько недель, вот увидишь. Я закончу с делами и приеду к тебе, так что мы снова встретимся в начале зимы, хочешь? До начала зимы ещё почти два месяца. С тем же успехом он мог бы сказать «мы снова встретимся спустя вечность». Финдекано не может ждать так долго. — Я сам к тебе приеду, — заявляет он. — А ты знаешь дорогу? Если Финдекано и знал её когда-то, в прошлой жизни, то это было очень давно. В те времена, когда горы были ниже, а в небесах не было ни солнца, ни луны. — Я спрошу, — говорит он. — Вот тебя сейчас и спрошу — расскажи мне, как доехать до Форменоса? Тогда Майтимо рассказывает, а Финдекано повторяет, чтобы убедиться, что он запомнил всё. Слова не рождают в его памяти картин, это просто слова о местах, где он, кажется, никогда раньше не был, но он уверен, что найдёт дорогу. В конце осени Финдекано едет на север. Он целует на прощание мать, обещая, что вернётся, просто пока не знает, когда именно; обнимает Аракано, на лице которого сияет исполненная глубокого понимания улыбка, и зовёт Рохаллора. — Мы едем на север, — говори он коню. Тот фыркает и встряхивает гривой. Он никогда в этой жизни не был на севере, а о прошлой помнит ещё меньше, чем Финдекано, и потому полагается на то, что всадник знает дорогу. Всадник имеет о дороге самое смутное представление, но уверен, что не заблудится. В конце концов, он может просто спрашивать каждого встречного, как проехать в Форменос, и рано или поздно отыщет путь. Орлы в горах наверняка знают, как туда попасть. И может быть, там даже есть дороги. Наверное, следовало спросить Майтимо, есть ли у них там дороги, или только направления. Тогда он об этом не подумал. Чем дальше на север они едут, тем ярче становятся краски и тем более бурными делаются небольшие реки. Золото и багрянец осенней палитры начинает разбавлять хвойная зелень, вместе с кедрами и пихтами в небо устремляются сосны и ели, карабкаясь по горным склонам. Здесь, вдали от обжитых мест, где нет больших городов, как Тирион или Валмар, почти нет паханой земли — только луга и леса, особенно леса, бескрайние охотничьи угодья Оромэ. В конце концов он даже находит дорогу — или то, что можно назвать дорогой, только уходит она в направлении не Тириона, а Валмара, но ему всё равно. Едва ли в этом краю много дорог. Рохаллор, вдохновлённый твёрдой почвой под ногами, скачет вперёд, не зная усталости. Он может скакать днями напролёт, мало нуждаясь в еде и отдыхе, только была бы вода. Финдекано смутно помнит о том, как в прежней, другой жизни, эта способность вышла ему боком, но что именно тогда произошло, вспомнить не может. Те далёкие события теряются в глубинах памяти, словно увиденный перед самым рассветом тревожный сон. Что до Рохаллора, то он не помнит даже этого. Лошади не считают нужным задумываться о прошлой жизни, когда нынешняя так хороша. Майтимо встречает их там, где дорога, поднимаясь в гору, делает резкий поворот, как свойственно горным дорогам. Повинуясь внезапному порыву, Финдекано смотрит вверх и видит всадника на выдающемся вперёд утёсе. Вороная лошадь под ним бесстрашно стоит над обрывом, ветер треплет её длинную гриву — и медные волосы всадника треплет тоже. Приглядевшись, Финдекано может рассмотреть даже улыбку на лице всадника, и, когда он видит это, сердце как будто пропускает удар. В груди разливается странное тепло, расползается по жилам, словно жар от креплёного вина. Он улыбается в ответ, точно зная, что всадник там наверху смотрит на него тоже, и пригибается к шее коня. Пальцы сжимают толстую косу вдоль гребня. Рохаллор понимает и галопом устремляется наверх. Вороная лошадь, помедлив, разворачивается на задних ногах и спускается ему навстречу — наполовину скачет, наполовину едет по горной тропе, увлекая за собой осыпь из мелких камешков. На середине пути они встречаются: взмыленные кони и взъерошенные всадники, которые смеются, как дети, и протягивают друг другу руки, не сходя с седла. Рохаллор фамильярно кладёт голову на шею вороной кобыле, та оскорблённо взвизгивает, но и только. — Как ты догадался, что я буду именно здесь и именно сегодня? — спрашивает Финдекано, когда первая волна безумной, какой-то детской радости отступает, и снова можно спокойно дышать. Майтимо пожимает плечами. — Так дорога-то всего одна, — резонно замечает он, и они вместе смеются. — Да, но именно сегодня? Он пожимает плечами снова. Так вышло. Совпало. Какая разница? Главное, что он здесь, и Финдекано тоже здесь, и теперь они едут рядом, нога к ноге, глядя друг на друга, а не на дорогу. На дорогу пусть смотрят кони. Рохаллор обнюхивает кобылу. Та прижимает уши, но больше не визжит. — Осторожнее, — замечает Финдекано. — От него могут быть только серые жеребята. Майтимо качает головой. — В этом краю уже много веков не рождалось серых лошадей. В тот момент Финдекано не спрашивает, почему, он просто принимает эти слова как данность. Это позже, гораздо позже Майтимо покажет ему чёрный след на камнях, который не смыли дожди и который не поблек в солнечном свете — след, оставленный убегающим Врагом, который Валар не смогли или не захотели стереть. Но это будет позже, а пока они просто едут по узкой дороге, взявшись за руки, потому что ни один не хочет пропустить вперёд другого. Майтимо рассказывает, что Форменос был покинут до недавнего времени, но теперь всё изменилось и ещё многое изменится. Что многие из вернувшихся нолдор хотят уйти на север, туда, где воздух холоднее и прозрачнее, где звёзды кажутся ближе и где в печах выплавляется лучшая сталь. Когда он говорит об этом, его глаза сияют, и Финдекано думает, что может вот так смотреть на него и слушать вечность напролёт. Ему совершенно всё равно, о чём пойдёт речь, о стали или звёздах — главное, чтоб он снова может слышать этот голос и видеть свет в серых глазах. Наверное, этого ему не и хватало в новой жизни, только он сам не осознавал, как сильно не хватало. И теперь, когда всё встало на свои места, он наслаждается вновь обретённой целостностью. Теперь всё так, как надо. Теперь мир вокруг обрёл завершённость.