Маги: Последняя Листрейд

Глава 2. Уклад Меч ударился о каменные плиты с лязгом, от которого заныли корни зубов. Эфра увидела, как клинок отлетел в сторону, провернулся на полу и замер у ножки опрокинутого канделябра. Сталь была темной от крови — не алой, а бурой, уже загустевшей, похожей на вишневый сироп, который перестоял на огне. Шаги. Медленные. Размеренные. Подошвы сапог по камню — звук был липким, чавкающим. Пол в тронном зале пропитался кровью на палец, и каждый шаг отдавался влажным всхлипом. Эфра смотрела на приближающиеся сапоги и не могла поднять глаз. Мышцы шеи свело. Позвонки будто срослись в единый костяной столб. Он остановился в шаге от нее. Она видела его колени — кожаные штаны, добротная выделка, ни пятнышка грязи. Видела его руки — длинные пальцы, белые, с голубыми прожилками вен под кожей, как ветви зимнего дерева. На указательном пальце правой руки — перстень. Не золотой. Костяной. Тонкое кольцо, выточенное из фаланги. Он опустился на корточки. От него пахло не кровью. От него пахло холодом — тем особым запахом, что бывает у человека, который долго шел по морозу. Морозная пыль, застоявшаяся в складках одежды. И еще чем-то — железом. Пальцы коснулись ее подбородка. Не грубо — но и не нежно. Так прикасаются к вещи, которую нужно рассмотреть. Кончики пальцев были ледяными, и кожа Эфры отозвалась мурашками, побежавшими вниз по шее, к ключицам, к груди. Он приподнял ее лицо. Заставил смотреть. Глаза Эйдена были цвета мутного льда — голубо-серые, с темным ободком вокруг радужки. Она видела в них отражение пожара: два крошечных оранжевых пятнышка, застывших в зрачках. Ресницы у него были белые, почти прозрачные, и от этого взгляд казался голым, незащищенным. Но в нем не было ни гнева, ни торжества. Только узнавание. Он рассматривал ее лицо. Долго. Слишком долго. Его зрачки двигались — от ее лба к подбородку, от виска к виску, — будто он читал строчки в книге, которую давно потерял и не надеялся найти. В уголке его рта что-то дрогнуло. Не улыбка — тень улыбки. Спазм мышцы, подавленный прежде, чем стать выражением. Эфра сглотнула. Горло пересохло, язык прилипал к нёбу, и глотательное движение отозвалось болью — будто она давилась песком. — Если бы я знала, — прошептала она. Голос был чужим. Хриплым. Слова вышли скомканными, как мокрая бумага. Она поджала губы. Они оба поняли, о чем речь. Не о резне. Не о ее отце. О чулане в дальнем крыле. О повозке с овцами. О мальчике, которому она велела жить. Эйден сглотнул в ответ. Кадык дернулся — раз, другой. Пальцы на ее подбородке сжались крепче, а потом он отпустил ее. Резко. Будто обжегся. Ее голова качнулась, и она едва не упала лицом в пол, но удержалась, вцепившись пальцами в камень. Он молчал. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, как у спящего. И свое — сбитое, с присвистом, с бульканьем где-то в гортани. — Вы такое же чудовище, как мой отец. Слова вырвались сами. Эфра не планировала их говорить. Они просто выползли изо рта, — горячие, горькие, неконтролируемые. Губы дрожали. Она чувствовала, как вибрирует нижняя губа, как стучат зубы — мелко, часто, будто в ознобе. Он не дрогнул. Ни мускула. Ни ресницы. Лицо осталось неподвижным — как у восковой фигуры, как у трупа, у которого еще не успели расслабиться лицевые мышцы. Только зрачки чуть расширились, поглотив радужку еще на долю миллиметра. — Не такое же. Голос был низким. С хрипотцой — не простудной, а той, что появляется, когда человек долго молчит, а потом говорит через силу. Слова падали медленно, как капли воды с обледенелого карниза. Он помедлил. Его рука поднялась — медленно, плавно — и легла на ее плечо. Ладонь была тяжелой. Не давила, но ощущалась каждой косточкой, каждым нервом под кожей. — Девять лет назад, — сказал он, — в этом замке нельзя было найти ни одной женщины, которая не была бы обесчещена. Эфра замерла. Воздух застрял в легких — она вдохнула и не смогла выдохнуть. Внутри что-то рухнуло — не сердце, не желудок, а та тонкая перегородка, что отделяла память от забвения. Она слышала это. В ту ночь. Девять лет назад. Крики в дальних покоях — не боевые, не предсмертные, а другие. Те, что она запретила себе помнить. Женские голоса — высокие, срывающиеся, — и низкий мужской смех. Она стояла в коридоре, вжимаясь в стену, и слышала, как рвется ткань. Как что-то падает — канделябр? ваза? Стихия? — и катится по полу, отдает гулом, магией, которой не дали ни начаться, ни завершиться. Как кто-то молит: «Пожалуйста, у меня дети, пожалуйста...» Она помнила. Просто не думала об этом. Психика сжалась, как ошпаренная кожа, и затянулась коркой — твердой, нечувствительной. Теперь корка лопнула. Эфра представила его мать. Его двух сестер. Любимую служанку — у каждого ребенка есть любимая служанка, та, что рассказывает сказки и приносит тайком сладости. Представила их лица — размытые, без деталей, но женские, живые. Представила, что было с ними до того, как их убили. Кишечник сжался. Не в метафору — в тугой, горячий комок, который давил на мочевой пузырь. Во рту стало солоно. Она прикусила щеку изнутри — регенерация затянула ранку мгновенно, но привкус крови остался. Она бы тоже вернулась. Чтобы мстить. Чтобы жечь. Чтобы резать. В этом не было сомнений. Эйден взял прядь ее волос. Черную, сальную, спутанную. Пропустил между пальцами — медленно, почти задумчиво. Жест был не угрожающим. Изучающим. Так ребенок трогает дохлую птицу: не из жестокости, а потому что интересно, как устроены перья. Эфра поняла намек. В глубине живота, где-то под диафрагмой, все оборвалось и ухнуло вниз. Он оставил ее в живых. Одну. Из всего рода. Зачем? Ответ был очевиден. Слишком очевиден. Она видела, что делали солдаты ее отца с женщинами Тайренгтронов. Теперь — ее очередь? Ее рука дернулась сама. Пальцы сомкнулись на запястье Эйдена — его кожа была ледяной и гладкой, как речная галька, — и рванули в сторону, выбивая прядь из его хватки. — Мстите быстрее, — голос сорвался на сип. — Мне не терпится на тот свет. Она огрызнулась. Посмела. В другое время она бы удивилась себе — откуда взялась эта дерзость? Но сейчас внутри было пусто, и пустота звенела, и звон этот требовал выхода. Эйден посмотрел на нее. В его лице что-то сместилось — не выражение, а тень выражения. Будто за белой кожей на секунду проступило другое лицо, более старое, более усталое. — От вас разит. Голос был ровным. Без гнева. Без брезгливости. Констатация факта. Он отстранился. Поднялся — плавно, без усилия, — и отвернулся. Поднял меч с пола. Вытер лезвие о спину ближайшего трупа — того самого, что лежал у трона, раскинув руки. Ткань была уже пропитана кровью, и сталь только размазала бурую жижу по ворсу. Эфра смотрела на его спину. Плечи — широкие, но угловатые, как у подростка, который еще не привык к собственному телу. Лопатки двигались под кожей — она видела их рельеф сквозь ткань. Шея — длинная, бледная, с выступающим седьмым позвонком. Он был гораздо младше неё самой. Совсем юный, но уже убийца. Она ждала удара. Ждала, что он передумает, обернется, взмахнет мечом. Но он не обернулся. Из-за ее спины послышались шаги. Кто-то вошел в зал — она услышала звяканье кольчуги, тяжелое дыхание. Гвардеец. Один из тех, кто пришел с Эйденом. Он что-то докладывал — быстро, вполголоса, — но слова доносились до Эфры как сквозь толщу воды. Уши заложило. Перед глазами все плыло — лица, огонь, трупы, — сливаясь в мутное пятно. — ...сбежал. Печать сломана. Демон на свободе. Последнее, что она услышала. Потом веки налились свинцом и сомкнулись. Она не помнила, как ее тащили в камеру. Не помнила, сколько дней прошло. Время в подземелье не текло — оно стояло, загустевшее, как жир на остывшем бульоне. Камера была размером четыре на пять шагов. Стены — грубый камень, влажный, покрытый слизью там, где сочилась грунтовая вода. Пол — утоптанная земля, в которую въелась солома, старая, прелая, пахнущая плесенью и крысиным пометом. В углу — параша. Деревянное ведро с отбитой ручкой, которое опорожняли раз в три дня — она считала по смене запаха. Спала она на охапке соломы, брошенной у стены. Солома была колючей, и каждое утро Эфра находила на коже новые ссадины — на бедрах, на боках, на лопатках. Регенерация затягивала их, но зуд оставался. Она чесалась до крови, кровь засыхала коркой, корка отпадала, и все начиналось заново. Кормили раз в день. Хлеб — черствый, с синеватыми прожилками плесени, — и вода в жестяной кружке. Хлеб просовывали сквозь прутья решетки — рука в кожаной перчатке, всегда одна и та же, с обломанным ногтем на большом пальце. Воду просто плескали из ведра. Ледяную. Прямо сквозь решетку. Эфра научилась отходить к дальней стене, когда слышала шаги, но не всегда успевала. Она пыталась мыться этой водой — набирала в ладони, терла лицо, шею, подмышки. Вода была колодезной, жесткой, от нее кожа стягивалась и трескалась. Волосы слиплись в колтун, который она раздирала пальцами, вырывая целые пряди. Прошел месяц. Второй. Третий. Она считала дни по смене стражи. Утренняя стража пахла луком и кислым пивом. Вечерняя — мокрой шерстью и конским потом. Когда запахи смешались в пятый раз, она поняла, что прошло полгода. В соседнюю камеру поместили вассала. Она услышала его прежде, чем увидела. Шаркающие шаги. Кашель — сухой, надсадный, с бульканьем мокроты. Запах — немытое тело, застарелая кровь, гной. Его втолкнули в камеру ночью, и он рухнул на солому, хрипя и отплевываясь. Первые дни он молчал. Потом заговорил. Сначала — бред, обрывки фраз, имена, которые Эфра не знала. Потом — связная речь. Его звали Годрик. Он был вассалом одного из восточных домов, поддержавших переворот Эйдена, но что-то пошло не так. Измена. Заговор. Или просто не угодил. Эфра вытягивала из него информацию по крупицам — медленно, терпеливо, как вытягивают нить из старого гобелена. Она научилась задавать вопросы так, чтобы он не замечал. Просто слушала его бесконечные жалобы и вплетала в них свои слова — осторожно, почти невесомо. Новый король вводил реформы. Налоги на торговлю зерном снизили, на импорт железа — подняли. Дома, поддержавшие Тайренгтрона, получили места в совете. Те, кто колебался, — предупреждение. Те, кто выступил против, — огонь и сталь. Король ходил войной на соседние земли — южные княжества, которые отказались присягать. Взял два города. Осадил третий. Потери — минимальные. Тактика — неожиданная, дерзкая. Говорили, что он сам вел авангард. Король собирал экспедиции. Отправлял отряды в Пустоши, в Мертвые Леса, в Подземные Чертоги. Искал что-то. Или кого-то. Годрик не знал точно, но слышал слово «Абраксас» — и сразу крестился, хотя был не из верующих. Его готовили стать королем, думала Эфра, слушая. Не просто мальчика, который выжил и вернулся мстить. Его растили для этого. Кто-то приютил его, обучил, вложил в голову стратегию и тактику. Кто-то из приближенных ко двору. Кто-то, кто ненавидел Листрейдов так же сильно, как он сам. А таких было много. Листрейды умели только запугивать и убивать. Они правили тринадцать лет — и все тринадцать лет держались на страхе. Отец Эфры не строил союзов. Не торговал. Не договаривался. Он брал. И когда он взял слишком много, его просто смели. Она лежала на соломе, смотрела в каменный потолок и думала о справедливости. О том, что все свершилось правильно. Ее отец получил по заслугам. Ее братья — тоже. Исида... Исида была невиновна, но Исида сама отперла дверь, сама впустила демона. Сердце болело за каждого. Не всех она любила. Отца — боялась. Братьев — сторонилась. Близнецов едва знала. Но всех было жаль. Никто не заслуживал такой смерти — с размозженным лицом, с перерубленной шеей, с раной в спине, в которую можно было засунуть кулак. Она не будет мстить. Она не будет биться. Она знала это так же твердо, как знала, что камень холоден, а вода мокра. Даже если выберется. Даже если сможет. Месть не вернет мертвых, а живых она уже погубила достаточно. Одного — точно. Стража пришла ночью. Эфра проснулась от лязга засова. Факелы на стенах — она отвыкла от света и зажмурилась, прикрывая глаза ладонью. Двое гвардейцев. Кольчуги, шлемы, перчатки с металлическими вставками на костяшках. От них пахло железом и кожей — запах был резким, режущим ноздри после полугода подземельной вони. — Вставай. Она встала. Ноги затекли, и она пошатнулась. Один из гвардейцев схватил ее за локоть — грубо, до синяка, — и потащил по коридору. Они поднимались по лестницам. Каменные ступени, стертые тысячами ног, скользкие от сырости. Запах менялся: плесень и крысиный помет уступали место чему-то другому — воску, старому дереву, пыли. Замок жил. Дышал. Но не так, как раньше. При отце по ночам здесь гремела музыка. Кричали гости. Звенели кубки. Пахло жареным мясом, вином, духами. Теперь было тихо. Только шаги стражи. Только треск факелов. Только ветер в пустых коридорах. Ее вывели во двор. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий прелыми листьями и дымом далеких костров. Эфра вдохнула полной грудью — впервые за полгода. Легкие расширились, заныли, будто их растягивали изнутри. Она закашлялась, согнулась, упершись руками в колени. — Пошла. Ее поволокли дальше. Через двор, к дальнему крылу центрального замка. Тяжелые дубовые двери, обитые медными полосами. Медь позеленела от времени, покрылась патиной — ядовито-зеленой, как старая рана. Двери отворились. Свет ударил в глаза — яркий, желтый, живой. Эфра зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Слезы потекли по щекам — не от эмоций, а от рези, пронзившей глазные яблоки до затылка. Она терла веки кулаками, но слезы все текли, и свет все резал, и она ничего не видела. Голоса. Мужские. Перешептывания. Шорох одежд. Скрип стульев. Запах — воск, чернила, старая бумага, сухое дерево и что-то еще, металлическое, похожее на кровь. Эфра разлепила веки. Превозмогая резь, распахнула глаза. Комната была круглой. Высокие стрельчатые окна, забранные витражами — мутными, темными, не пропускающими ночного неба. Вдоль стен — стеллажи с книгами и свитками. В центре — стол. Тяжелый, дубовый, покрытый картами и бумагами. Вокруг стола сидели шестеро. Первый — старик с лицом, похожим на печеное яблоко. Морщины глубокие, как шрамы. Глаза маленькие, темные, блестящие — как пуговицы на мертвеце. Одет в серую шерсть, на плечах — меховая накидка, траченная молью. От него пахло лавандой и старостью. Лорд северных земель — Эфра догадалась по гербу на перстне: волчья голова на фоне скрещенных мечей. Второй — толстяк с багровым лицом и потной лысиной. Дышал тяжело, с присвистом. Пальцы — короткие, как сардельки, унизанные перстнями. На губе — капелька слюны, которую он то и дело слизывал. От него пахло кислым вином и застарелым потом. Южный дом — она узнала цвета на его плаще: золото и пурпур. Третий — человек с половиной лица. Вторая половина была скрыта под кожаной маской, из-под которой выглядывал край рубца — розовый, бугристый, похожий на расползшегося червя. Глаз на маске был стеклянным — неподвижным, тусклым. Живой глаз смотрел на Эфру с холодным любопытством. Военный советник — она поняла по выправке, по шрамам на руках, по тому, как он сидел: прямо, неподвижно, будто проглотил шпагу. Четвертый — мужчина лет сорока, тонкий, как клинок. Одет в черное, без украшений. Волосы темные, гладко зачесанные назад. Лицо длинное, с острым подбородком и тонкими губами, сжатыми в нитку. На столе перед ним лежал свиток с печатью — красный воск, оттиск короны. Канцлер. Пятый — почти мальчик, лет шестнадцати, с прыщавым лицом и жидкой бородкой. Одет богато, но не по возрасту — бархат, кружева, брошь с рубином. Он нервно крутил кольцо на пальце и не смотрел на Эфру. Наследник какого-то дома — прислан ко двору для обучения. Шестой — Эйден. Он сидел во главе стола. Одежда — темно-синий дублет, без вышивки, без украшений. Волосы — белые, подстриженные короче, чем раньше, торчали непослушными прядями. На скуле — свежий порез, еще розовый, затягивающийся. Он смотрел на Эфру, и в его глазах не было ни любопытства, ни гнева. Только расчет. — Ты знаешь, как запечатать демона? Голос был тем же — низким, с хрипотцой. Он не поздоровался. Не объяснил, зачем ее привели. Просто задал вопрос — как нож приставил к горлу. Эфра молчала. Она стояла у дверей, все еще щурясь от света, все еще дрожа от холода — ее платье, ветхое, истлевшее за полгода, не грело. Она смотрела на советников, на короля, на карты и свитки. Знала ли она? Отец что-то говорил о Ключе. О крови Листрейдов. О том, что только их род может запереть печать. Но как — он не сказал. Может быть, не успел. Может быть, не хотел. Может быть, знание умерло вместе с ним. Или знания хранились в библиотеке. Эфра этим не интересовалась. Она покачала головой. Совет взорвался. Толстяк ударил ладонью по столу — перстни звякнули о дерево. Старик что-то прошамкал — она не разобрала слов. Человек с половиной лица заговорил резко, отрывисто, будто отдавал команды. Мальчик в кружевах пискнул что-то про политический брак — «объединить династии, укрепить право на трон» — и тут же осекся под взглядом Эйдена. Эйден поднял руку. Все замолчали. Не постепенно — разом. Как отрезало. Он не кричал. Не стучал по столу. Просто поднял руку — длинные белые пальцы, костяное кольцо на указательном — и в комнате стало тихо. Слышно было только, как трещат свечи и как потрескивает воск, стекая на стол. — Уведи ее. Он обращался не к страже. К кому-то у дверей. Эфра обернулась. Там стояла девочка. Тонкая, как тростинка. Белые волосы до плеч, молочно-белая кожа, светлые глаза — почти прозрачные, как вода в мелком ручье. Она смотрела на Эфру и не видела ее. Ее зрачки были подернуты белесой пленкой — катарактой или чем-то иным, врожденным, неизлечимым. Слепая слуга. Из рода, что прислуживал Тайренгтронам поколениями. Поговаривали, что их слепота была проклятием — платой за какой-то древний ритуал, нарушенную клятву, преданного бога. Эфра слышала о них раньше, но никогда не видела. Девочка протянула руку. Тонкую, с голубыми прожилками вен. Ждала. Эфра взяла ее за запястье — кожа была сухой и прохладной, как старая бумага, — и позволила увести себя. За спиной снова зашумели голоса, но дверь закрылась, и все стихло. Она шла по коридору, ведомая слепой, и думала о том, что Эйден совершил ту же ошибку, что и она. Но он за неё не расплатится, в отличии от Эйры, от последней Листрейд.