братья

Было ли возможно его не любить?...

Полдень давно перевалил за зенит и медленно клонился к вечеру, окрашивая донскую степь в густое расплавленное золото. Выгоревшая за лето трава лениво покачивалась под горячим ветром, шурша так тихо, словно сама природа боялась нарушить редкий покой. Вдалеке паслись кони, время от времени взмахивая хвостами, а за курганами доносились приглушённые голоса казаков, разбивавших лагерь перед ночёвкой. После долгого перехода старшие наконец разрешили отдохнуть, и впервые за несколько дней степь перестала стихла, перестали слышаться грозные голоса атамана, ржание коней и громкие, казачьи переговоры. Лёша уснул почти сразу. Он вообще обладал редким даром засыпать без тревоги, где бы ни застала его усталость: на сеновале, у походного костра или прямо посреди степи, под открытым небом. Откинувшись на свёрнутую бурку, он сложил руки на груди, и лицо его, обычно живое и смеющееся, стало удивительно спокойным. В мягком свете заходящего солнца белый бешмет казался почти сияющим, словно впитал в себя весь дневной свет, а густые тёмные кудри, разметавшиеся по "подушке", едва заметно шевелил ветер. Во сне он выглядел совсем юным — не старшим братом, не мужем, не тем человеком, к которому постоянно тянулись другие, а просто молодым казаком, уставшим после дороги. Если не знать, что ему уже больше сотни лет, вполне можно было решить, что это совсем юнец на своём первом призыве в настоящую службу. Хотя Дарен выглядел куда моложе. Ещё почти детское лицо, ледянные голубые глаза и светлые волосы, выглядывающие из-под кубанки. Он долго сидел рядом, облокотившись на согнутую ногу, и рассеянно наблюдал, как ветер волнами перекатывает сухую траву. Он пытался смотреть куда угодно — на лошадей, на далёкий дым костров, на медленно плывущие облака, — только не на Лёшу. Но взгляд снова и снова возвращался к нему, ибо сил противостоять этому он в себе не мог найти. Наконец он осторожно придвинулся ближе, почти не дыша, словно боялся спугнуть этот сон, и медленно опустил голову ему на грудь. Сквозь плотную ткань мундира отчётливо слышалось размеренное биение сердца. Так близко он давно не был. И именно поэтому позволил себе закрыть глаза. Лёша всегда называл его братом. Произносил это легко, с той простой искренностью, которая не требует доказательств: «Ты ведь мне почти родной». Почти. Когда они были мальчишками, Дарену нравились эти слова. Тогда казалось, что нет на свете большего счастья, чем быть рядом, делить дорогу, хлеб, радости и беды. Брат — значит навсегда, значит никто не разлучит. Брат научит всему, будет рядом, защитит. Дарен хотел быть похожим на него, быть лучше для него, чтобы было не стыдно. Ведь Лёша ради него стал казаком, и опозорить его, осрамить своим неумением Дарен не мог. Но годы сделали своё дело, и однажды он поймал себя на том, что смотрит на Лёшу слишком долго, замечает каждое движение его рук, запоминает интонацию смеха и начинает ждать случайных прикосновений так, как другие ждут писем от невест. Он изменился. Он стал грязнее. Лёша по-прежнему видел в нём младшего брата, которого хотелось защищать, поддразнивать, хлопать по плечу и обнимать без всякой задней мысли. Для него эти прикосновения были такими же естественными, как рукопожатие или дружеская улыбка. Такими же необходимыми порой, как воздух. Для Дарена же каждое из них становилось испытанием, потому что сердце неизменно принимало братскую ласку за нечто большее, а разум тут же напоминал, насколько это невозможно. Руки держались на чужих плечах всегда на мгновения дольше, чем требовалось, и долгими ночами Дарен не мог уснуть, вспоминая, как ощущались эти объятья, эти руки. И каждый раз напоминал себе, что это грех. Что нельзя. Лёша сам так говорил. Дарен боялся спрашивать, но всё равно спросил. Спросил бывает ли так, возможно ли это, и Лёша тогда лишь покачал головой и спокойно, без осуждения, без ненависти, с той простой убеждённостью, с какой говорят о смене времён года или Божьем промысле, произнёс: — Грех это. И срам. Кто тебе такую грязь сказал? Кто надоумил? Ты даже думать не смей о таком, мужчину любить только женщина может. Дарен тогда только кивнул, сжимая дрожащие пальцы, чтобы не выдать себя. Разве мог он сказать человеку, которого любил сильнее собственной жизни, что каждое произнесённое им слово ложится в сердце раскалённым железом? Нельзя так, Дарь. Неправильно это. Грязно. С тех пор ему всё чаще казалось, что Господь, должно быть, ошибся, когда создавал его душу. Все вокруг любили правильно: женихи сватались к невестам, молодые жёны носили под сердцем детей, мужчины возвращались домой, где их ждали семьи, и всё в мире казалось устроенным по мудрому, нерушимому порядку. Один только он ощущал себя чем-то неправильным — словно рекой, которой приказали течь вверх по течению, или птицей, от которой ждут, что та будет плывать, а не летать. Он молился до боли в коленях, исповедовался, просил Господа избавить его от этого чувства, обещал стать лучше, чище, достойнее, но любовь не исчезала. Она не была болезнью, которую можно вылечить, или занозой, которую можно вытащить. Она давно пустила корни глубоко внутрь, переплелась с самой его сущностью, и теперь, пытаясь вырвать её, Дарен лишь раз за разом разрывал собственное сердце. Когда Лёша во сне глубоко вздохнул и, не просыпаясь, машинально положил ладонь ему на плечо, Дарен замер. Для одного это был бессознательный жест старшего брата, привычный и ничего не значащий. Для другого — целая жизнь, уместившаяся в одном прикосновении. Он не позволил себе ни улыбнуться, ни заплакать, хотя внутри всё болезненно сжалось. Странно было осознавать, что он способен пережить долгий поход, голод, лихорадку и даже пулю, но быть окончательно побеждённым простой нежностью, которая никогда не была предназначена ему. Лёша умел любить, его сердце было полно любви настолько, что она всегда искала выход, и нашла в Нарине. Потому что Лёша не мог любить Дарена так, как мог любить Нарине. Над степью лениво кружили коршуны, вечернее солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая ковыль в цвет старого золота. Этот переход был тяжелым, они все очень устали. Лёша спал спокойно, потому что сердце его давно нашло свой дом. Дарен рядом был для него естественным продолжением его самого, он бы не прогнал его со своего плеча, даже если бы проснулся, обнял бы крепче, позволяя спать, оберегал бы его от дурных снов. А Дарен не смел даже пошевелиться, потому что впервые за долгое время тоже чувствовал себя дома — пусть и понимал с мучительной ясностью, что этот дом никогда не станет его. Он лишь слушал размеренное биение чужого сердца, стараясь запомнить его навсегда, как запоминают последнюю песню птиц перед долгой зимой. Потому что такого, как Дарен, Лёша никогда не будет любить. Никогда не так, как Дарен этого хочет. Ведь они братья.