петля обратного удушья

ноябрьский дождь хлестал по стеклам панорамных окон квартиры на двадцатом этаже. сеул внизу расплывался грязными пятнами неоновых вывесок, похожими на акварель, которую забыли высушить. в этой квартире всегда было слишком тихо. умути любил тишину — она помогала ему собирать музыку из хаоса мыслей, но в последнее время эта тишина казалась ему тяжелой, почти осязаемой, словно воздух в комнатах стал слишком плотным для того, чтобы делать обычный вдох. умути повернул ключ в замке и тихо вошел в прихожую. часы на стене показывали половину третьего ночи. встреча с инвесторами и обсуждение нового концепта XLOV затянулись, и он чувствовал себя физически истощенным. его плечи ломило от усталости, а в голове все еще крутился бесконечный ритм новой демо-записи. он сбросил тяжелое пальто и разулся, стараясь не шуметь. в квартире было темно. ни одной включенной лампы, только синеватый свет уличных фонарей пробивался сквозь приоткрытые шторы в гостиной. умути вздохнул, предчувствуя то, что увидит. это происходило каждый раз, когда он задерживался дольше, чем на час. он прошел вглубь комнаты и замер. руи сидел на полу возле дивана, поджав под себя свои длинные, худые ноги. его бледные колени были плотно прижаты к груди, а голова опущена так низко, что черные пряди волос полностью закрывали лицо. он не двигался, но умути даже на расстоянии слышал его прерывистое, свистящее дыхание. руи дрожал — мелкой, непрекращающейся дрожью, от которой его плечи судорожно дергались каждые несколько секунд. — руи… — тихо позвал умути, опускаясь на колени рядом с ним на холодный ламинат. — малыш, почему ты сидишь на полу? почему свет не включил? вставай, пол холодный руи не ответил. он только сильнее сжался, пряча лицо в ладонях. его длинные ногти, выкрашенные в темный матовый цвет, глубоко впились в бледную кожу предплечий, оставляя на ней четкие, наливающиеся красным следы. умути аккуратно, стараясь не делать резких движений, протянул руку и коснулся его запястья. кожа руи была ледяной, покрытой мелкой испариной. — посмотри на меня, — мягко попросил умути, его голос вибрировал от нежности и глубокой, щемящей боли. он ненавидел видеть его таким. — ну же, руи. я здесь. я вернулся. все хорошо. руи резко поднял голову. его глаза, огромные, воспаленные от слез и темноты, были полны такого дикого, первобытного страха, словно он только что стоял на краю пропасти. его губы дрожали, а по щекам катились свежие, блестящие в полумраке слезы. — ты… ты опоздал, — прошептал руи, его голос сорвался на хрип. он схватил умути за рукав свитера, вцепившись в него так крепко, что его ногти побелели от напряжения. — ты сказал, что будешь в два. на часах два тридцать. я звонил тебе… три раза. ты не брал трубку. — у меня села батарея, руи, — умути терпеливо вздохнул, накрывая его ладонь своей. он мягко разжал его пальцы, освобождая свой рукав. — мы были на встрече с отцом и топовыми композиторами. я не мог уйти раньше. ты же знаешь, как важен этот камбэк для нашей группы. — мне плевать на группу! — вдруг выкрикнул руи, и в его голосе прозвучала такая отчаянная, болезненная ярость, от которой умути невольно вздрогнул. — мне плевать на твоего отца и на эти чертовы контракты! ты оставил меня одного в этой темноте. мне казалось… мне казалось, что ты попал в аварию. или что ты решил не возвращаться. что ты просто оставил меня здесь, потому что я… потому что я утомляю тебя. — руи, это безумие, — умути придвинулся ближе и крепко обнял его, прижимая его дрожащее тело к своей широкой, теплой груди. он зарылся пальцами в его мягкие волосы, пытаясь успокоить этот безумный приступ паники. — как я могу оставить тебя? ты — моя жизнь. ты — мой штурман, любимый. перестань придумывать то, чего нет. руи уткнулся носом в его шею, шумно и судорожно вдыхая родной запах. его руки обвили талию умути с такой силой, что у того перехватило дыхание. руи буквально вжимался в него, пытаясь раствориться, стать частью его тела, чтобы между ними не оставалось ни единого миллиметра пустоты. это была не просто любовь. это была болезнь. руи рос в семье, где его существование замечали только тогда, когда он совершал ошибки. родители никогда не обнимали его, не спрашивали, как прошел его день, только требовали результатов на тренировках. его старшая сестра хана была единственной, кто дарил ему хоть какую-то теплоту, но она не могла заменить ему весь мир. когда в его жизни появился умути — этот нежный, невероятно красивый и заботливый парень из почетной семьи, который окружил его такой любовью, о которой руи даже не смел мечтать, — мир руи сузился до одного человека. умути стал его солнцем, его воздухом, его богом. но со временем эта любовь превратилась в удушающую петлю. руи панически боялся остаться один. любая задержка умути на работе, любой его дружеский разговор с хеном или хару, любой звонок от семьи вызывали у руи приступы неконтролируемой ревности и паники. ему казалось, что если умути отведет взгляд хотя бы на секунду, то их «одна любовь» исчезнет, как дым. умути медленно гладил его по спине, чувствуя под своими ладонями острые лопатки руи. тот сильно похудел за последние недели из-за постоянного стресса перед дебютом. умути любил его — любил до боли в груди, до дрожи в коленях. он готов был отдать за него все. но в последнее время он все чаще ловил себя на мысли, что эта любовь забирает у него все силы. он возвращался домой не для того, чтобы отдохнуть, а для того, чтобы работать спасателем. он должен был постоянно доказывать руи, что любит его, успокаивать его страхи, терпеть его слезы и истерики. — пообещай мне, — прошептал руи в его шею, его ногти снова слегка надавили на спину умути сквозь ткань свитера. — пообещай, что ты никогда, слышишь? никогда меня не оставишь. что бы ни случилось. даже если твоя семья будет против. пообещай мне, умути. умути закрыл глаза. в его груди зашевелилось странное, холодное чувство, похожее на предчувствие неизбежной беды. это обещание весило слишком много. оно тянуло его на дно, лишая возможности маневра. но глядя на бледное, заплаканное лицо руи, на его уязвимость и эту абсолютную, пугающую преданность, умути просто не мог сказать ничего другого. — обещаю, руи, — тихо произнес он, целуя его в мокрый от слез висок. — я обещаю. а теперь давай вставай. тебе нужно поесть и лечь в постель. ты весь дрожишь. руи позволил умути поднять себя на ноги. его тело, обычно такое гибкое и сильное на сцене, сейчас казалось хрупким, словно сделанным из тончайшего стекла. он держался за руку умути так, словно падал в бездну, и его длинные ногти поблескивали в темноте квартиры, как лезвие маленького, но очень острого ножа, который они оба добровольно прижимали к своим сердцам. они прошли в спальню, где на широкой кровати их ждало тяжелое одеяло. умути уложил руи, укрыл его до самого подбородка и лег рядом, притягивая его к себе. руи мгновенно затих, уткнувшись лбом в его плечо. его дыхание постепенно выровнялось, паника отступила, уступив место тяжелому, изнурительному сну. умути лежал в темноте, слушая мерный стук дождя по стеклу и тихое сопение руи. он смотрел в потолок и думал о том, что их петля затягивается все туже. они были вместе всего год — их любовь зародилась в заснеженном ноябре, расцвела зимой, но сейчас, с приближением весны, она начинала душить их обоих. умути очень хотел верить, что они смогут справиться с этим. но глубоко внутри он уже знал: спасатель не может вытащить того, кто изо всех сил тянет его за собой на дно.