Секреты

Едва слышное гудение кондиционера в караване было единственным звуком, нарушавшим тяжелую тишину комнаты. Синем сидела, ссутулившись, на мягком диване, а резкое свечение экрана телефона освещало застывшее на ее лице разочарование. Она уставилась на интернет заголовок и прочитала слова вслух в пустую комнату, ее голос был пропитан смесью неверия и раздражения. «Звезды сериала «Далекий город» Озан Акбаба и Синем Унсал отправляются в Канны. Озан Акбаба и Синем Унсал посетят турецкий гала вечер, проводимый в рамках Каннского кинофестиваля». Она швырнула телефон на подушку рядом с собой и издала резкий, прерывистый смешок. Само собой, она это знала. Для нее это не было новостью; авиабилеты были забронированы, номера в отеле зарезервированы, а менеджеры обоих актеров неделями согласовывали расписание буквально до минуты. Но когда она с энтузиазмом подписывала документы и соглашалась на поездку, все было по-другому. Тогда она еще не была в таком яростном бешенстве от Озана. Но такова была хаотичная, изнуряющая природа их отношений. На бумаге это было катастрофой, ждущей своего часа. Он был женат, а у нее был парень. У каждого из них была своя жизнь, публичный имидж и люди, которым они были небезразличны. И все же с самой первой читки сценария воздух между ними был пропитан неоспоримым, удушающим сексуальным напряжением. Это не было чем-то, что они планировали, и они не оправдывали это как нечто правильное. Это просто случилось — внезапное и яростное притяжение, бороться против которого ни у одного из них не было ни сил, ни желания. Они оказались заложниками замкнутого круга из украдкой брошенных взглядов на съемочной площадке, поздних визитов в караваны друг к другу и влечения, которое они совершенно не могли контролировать. Что же касается причины, по которой она в данный момент злилась на своего партнера по кадру и по совместительству тайного любовника? Это была одна из тех классических «парных» ссор — если вообще можно было осмелиться использовать слово «пара» для грязного служебного романа за кулисами. Злость, кипевшая внутри нее, зародилась две недели назад, когда они снимали в Мардине на локации. Озан как бы невзначай упустил одну весьма масштабную деталь: на съемочную площадку должна была приехать его жена. Синем была полностью застигнута врасплох и вынуждена играть роль вежливой, профессиональной коллеги, обмениваясь любезностями с его супругой, пока ее кровь закипала от ревности и предательства. Он не предупредил ее, не дал ей возможности сжать волю в кулак, и этот обман больно задел ее. Теперь она была в ловушке. Ей предстояло сесть в самолет, пройтись по ковровым дорожкам и сыграть роль гармоничного, ослепительного дуэта на экране перед международной прессой в Каннах, будучи при этом абсолютно, чертовски злой на него. И самое худшее? Она знала, что ему понравится каждая секунда этого. Озан расцветал от ее ярости. Он обожал то, как вспыхивали ее глаза, когда она злилась, как ее турецкий становился более резким и как она яростно высказывала все, что у нее на уме, не фильтруя ни единой мысли. Для него ее гнев не был сдерживающим фактором; это был афродизиак. Ему нравился сам вызов — дразнить ее, подтачивать ее ледяную оболочку понятными только им двоим шутками и тихим шепотом, пока он наконец не пробивал ее защиту и не заставлял рассмеяться. Он любил ее вспыльчивую сторону больше всего на свете, потому что знал: та самая страсть, которая подпитывала ее гнев, делала ее совершенно неотразимой, когда они оставались наедине за закрытыми дверями. Выйдя из кондиционированного убежища своего каравана, Синем приготовилась к резкой смене атмосферы. Хаотичная энергия съемочной площадки закружилась вокруг нее, пока она шла к месту съемок финальной сцены перед выходными. Она коротко и рассеянно кивнула своей ассистентке, которая протягивала зеркальце для поправки макияжа, но Синем прошла мимо, полностью сосредоточившись на локации впереди. Она пробиралась сквозь человеческий лабиринт съемочной группы, лавируя между осветителями, настраивающими оборудование, звукорежиссерами, распутывающими кабели, и ассистентами продюсера, спешащими с планшетами для бумаг. Все были истощены и горели желанием завершить рабочую неделю, но внутреннее напряжение Синем никак не было связано с долгими часами съемок. Когда режиссер скомандовал актерам занять свои места, она наступила на наклеенные на полу метки. По мизансцене ей нужно было стоять прямо рядом с ним. Озан уже был там, выглядя слишком расслабленным в своем образе главного героя. Как только она встала на место, она почувствовала, как его взгляд переместился на нее. Он не просто посмотрел на нее — он изучал ее, мгновенно заметив напряженный изгиб ее плеч и то, как намеренно она избегала зрительного контакта. Медленная, провокационная ухмылка поползла по его лицу, а в глазах заплясало именно то дразнящее веселье, которого она опасалась весь день. Он наклонился чуть ближе, понизив голос, чтобы его не услышали стоящие рядом члены съемочной группы. — Как дела, Синем Ханым? — пробормотал он, и это официальное обращение было насквозь пропитано иронией. — Выглядите так, будто еще не пили кофе. Синем почувствовала, как к щекам прилил жар, а ее гнев вспыхнул от того, как легко он справлялся с ролью провокатора. Она отказалась доставить ему удовольствие своей бурной реакцией. Вместо этого она резко выдохнула, театрально закатила глаза и уставилась прямо в объектив камеры. — Не сейчас, Озан, — пробормотала она сквозь натянутую, вынужденную улыбку, сохраняя резкий и не терпящий возражений тон. Ухмылка Озана стала шире, его плечи слегка подрагивали от беззвучного смеха. Он открыл рот, явно готовясь выдать колкую реплику, чтобы продолжить испытывать ее терпение, но этот момент был мгновенно прерван. Прежде чем еще хоть одно слово слетело с его губ, позади них раздались тяжелые шаги другой их коллеги по сериалу. Она встала на свою метку прямо с другой стороны от Синем, одарив их веселой, ничего не подозревающей улыбкой. Тяжелое, интимное напряжение, которое только что вибрировало между Синем и Озаном, мгновенно замаскировалось профессиональным барьером кадра на троих. Сахра, становясь на свою метку рядом с ними, поправила воротник своего образа и перевела взгляд с одного главного героя на другого. Почувствовав тяжелое молчание, но совершенно неверно истолковав обстановку, она выдала яркую, усталую улыбку. — Ну что, — спросила Сахра с искренним любопытством в голосе, — вы рады Каннам? В индустрии только об этом и говорят. Синем не колебалась. Она сохраняла жесткую осанку, уставившись глазами вперед в объектив камеры, и ответила прохладным, отстраненным тоном: — Ну, знаешь, не особо, — сказала Синем, и в ее голосе сквозила тщательно разыгранная усталость. — Ехать со съемочной площадки в Мардине прямо обратно в Стамбул, а затем сразу же мчаться в Канны... это просто слишком много переездов. Смена часовых поясов будет зверской, и, честно говоря, это кажется скорее изнурительным продолжением работы, чем поездкой. Это было идеально выверенное, профессиональное оправдание — щит, призванный скрыть тот факт, что она просто не хотела оказаться взаперти в одном из самых романтичных европейских городов с мужчиной, стоящим в данный момент в нескольких сантиметрах от нее. Озан, однако, не собирался позволять ей играть роль неохотно выполняющего обязанности профессионала. Краем глаза Синем заметила, как уголки его губ дрогнули в улыбке. Он перенес вес тела, намеренно подавшись на сантиметр ближе, когда заговорил, и его голос был глубоким и совершенно лишенным той усталости, о которой заявляла Синем. — Вообще-то, — возразил Озан, и в его тоне сквозило игривое неповиновение, — я очень взволнован. Жду не дождусь этой поездки. Он бросил на Синем быстрый, многозначительный взгляд, его глаза буквально искрились от озорства. Он прекрасно знал, почему она пытается принизить значимость поездки, и искренне наслаждался тем фактом, что она зажата в публичном пространстве и не может огрызнуться в ответ. Сахра хмыкнула, совершенно не замечая беззвучной, подспудной войны, ведущейся прямо перед ней, в то время как ухмылка Озана стала еще шире, безмолвно говоря Синем, что, как бы она ни сопротивлялась, Канны состоятся, и он собирался наслаждаться каждой минутой, как бы сильно это ни бесило её. Сладкое облегчение от крика режиссера: «На этом для Синем съемка окончена!» стало главным событием всей ее недели. Поскольку крупные планы с ней отсняли раньше, чем у Озана, ей была предоставлена величайшая роскошь: несколько часов абсолютной свободы от его самодовольных улыбок и долгих взглядов. Пока Озан все еще был заперт под палящими студийными рампами съемочной площадки в Мардине, дорабатывая оставшиеся крупные планы, Синем уже сбежала. Ее рейс в Стамбул был поздно вечером. Это означало, что ей выпала возможность провести одну ночь в собственной постели, в собственном городе, чтобы подышать, прийти в себя и морально подготовиться к безумию во Франции на следующее утро. Этого времени было катастрофически мало, чтобы по-настоящему стряхнуть с себя усталость от съемок или затаенную злобу из-за не анонсированного визита жены Озана, но она была рада любому личному пространству, какое только могла получить. Теперь тишина ее гостиничного номера в Мардине казалась спасением. Шторы были задернуты от заходящего послеполуденного солнца, а ее большой чемодан лежал на матрасе, открытый, словно книга. Синем металась по комнате, охваченная сосредоточенной, беспокойной энергией. Она бросила стопку сложенных шелковых блузок в чемодан, затем свои любимую пару обуви; ее движения были чуть более резкими, чем требовала ситуация, используя остатки адреналина, чтобы собрать вещи. Каждая вещь, которую она складывала, казалась обратным отсчетом до Канн. Как раз в тот момент, когда она застегивала молнию на ручной клади, резкое, вибрирующее жужжание телефона прорезало тишину комнаты. Она посмотрела на экран. Озан. Ее сердце сделало глупый, до боли знакомый кувырок, за который она мгновенно возненавидела себя. Она провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно более холоднее и отстранённее. — Озан? — Ты убегаешь от меня, — донесся из трубки его голос — низкий, слегка хриплый после долгого съемочного дня и слишком самоуверенный. Синем закатила глаза, опершись одной рукой о чемодан. — Я не виновата, что тебе еще нужно сниматься для завтрашних сцен. — Нет, не виновата, — парировал Озан, и она практически физически почувствовала высокомерную ухмылку на его лице. — Но ты могла бы подождать меня. А теперь ты летишь обратно в Стамбул совсем одна. Синем издала резкий, короткий смешок, и раздражение, которое она лелеяла весь день, вырвалось наружу. — Ты забыл, что я до сих пор в бешенстве из-за тебя? — Нет, не забыл, — пробормотал он, и его голос стал глубже, темнее, приобретая опасную, почти осязаемую напряжённость. Тяжелая пауза повисла на линии, прежде чем он заговорил снова, и от прежней игривости не осталось и следа. — Из-за этого ты так спешишь сегодня в Стамбул? Чтобы увидеть своего парня? Внезапное обвинение повисло в воздухе, густое и удушающее. Синем сжала телефон чуть крепче, ее челюсть сжалась. — А тебе какое дело? — Потому что мне есть дело, когда кто-то другой прикасается к тебе, — рявкнул Озан, и его голос сорвался на низкое, собственническое рычание, от которого по её позвоночнику пробежала дрожь. Неприкрытая, нефильтрованная ревность в его тоне была неоспоримой, сорвавшей с него весь его привычный игривый треп. — Я не хочу, чтобы ты стонала чье-либо еще имя, кроме моего, Синем. Сама дерзость его слов лишила ее дара речи, сердце забилось в бешеном ритме, ударяясь о рёбра. Он был женат, у нее был парень, они должны были прятаться за паутиной взаимного отрицания. И всё же он заявлял на неё свои права даже через телефон, подчиняя себе её тело и разум с той яростной, пьянящей властностью, которой она ненавидела себя за то, что жаждала. В комнате снова воцарилась полная тишина, но воздух казался в десять раз тяжелее, чем всего несколько секунд назад. Слова Озана медленно таяли в пространстве между ними, наполненные собственническим жаром, от которого кожа Синем вспыхнула. Она открыла рот, чтобы огрызнуться, напомнить ему о лицемерии его ревности, сказать, что он не имеет абсолютно никакого права говорить ей подобные вещи. Но неприкрытая сила в его голосе словно выбила из неё весь воздух. Она знала: останься она на линии еще хоть ненадолго — либо накричит на него, либо окончательно потеряет самообладание. — Увидимся завтра утром в аэропорту Стамбула, — выдавила она, ее голос звучал ровно, хотя пульс бешено стучал в висках. Прежде чем он успел произнести еще хоть слово, прежде чем он смог превратить ее гнев в то вожделение, которое так любил, она нажала на красную кнопку и сбросила звонок. Она медленно опустила телефон и, едва заметно дрожащей рукой, положила его на аккуратно собранный чемодан. Синем стояла, совершенно запыхавшись, тупо глядя на дверь гостиничного номера. Ее грудь вздымалась, пока она пыталась выровнять дыхание, а эхо его глубокого, властного рычания всё ещё отдавалось у неё в ушах. Он невыносим. Он безрассуден. И самое худшее во всем этом было то, что даже когда она была в полном бешенстве из-за него, его собственнический гнев лишь сильнее обнажал то пьянящее, опасное притяжение, которое больше невозможно было отрицать. Крепче сжав ручку чемодана, она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, отперла дверь и вышла в коридор. (…) Стоило ключу привычно щёлкнуть в замке её квартиры, как её захлестнула волна усталости. Переступив порог, Синем бросила ключи на столик в прихожей и медленно, тяжело выдохнула, прислушиваясь к тишине собственного дома. Было поздно. Город за окном казался морем сверкающих огней, и по всем канонам ей следовало бы радоваться тихому, обычному вечеру со своим парнем. Вместо этого она была совершенно одна. Ранее она отправила ему торопливое сообщение, объяснив, что съёмки в Мардине затянулись намного дольше, чем ожидалось, ее рейс задержали, и она просто слишком устала, чтобы соображать. «Сегодня без ужина, любовь моя, — написала она, легким, но решительным тоном. — Мне нужно собрать остальные образы для Франции и поспать несколько часов перед ранним рейсом. Давай устроим нормальный ужин сразу, как только я вернусь из Канн». Он отнесся к этому с пониманием, как и всегда, прислав в ответ милое сообщение с пожеланием хорошо отдохнуть и удачи на ковровой дорожке. Стоя посреди своей темной гостиной, Синем отказывалась смотреть на своё отражение в окнах. Она не хотела признаваться себе — даже в самых глубоких, самых потаенных уголках своего разума — в истинной причине, по которой она отменила встречу с ним. Она говорила себе, что всё дело лишь в этом: она устала, а подготовка к поездке только добавляла стресса. Но глубоко внутри эхо грубого с собственническими нотками голоса Озана в телефоне все еще жгло ей уши. «Я не хочу, чтобы ты стонала чье-либо еще имя, кроме моего». Его слова оставили у неё в груди тяжёлый, удушающий груз вины и желания. Она не смогла бы смотреть своему парню в глаза сегодня вечером. Она не могла притворяться, что все нормально, не после той перепалки по телефону с партнёром по съёмкам, отголоски которой всё ещё отзывались в её теле, а мысли целиком занимало неизбежное столкновение, ожидавшее её в аэропорту всего через несколько часов. Оставив чемодан у двери, она пошла прямо в спальню, и рухнула на кровать прямо в одежде. Она закрыла глаза, но о сне не могло быть и речи, ее мысли уже летели во Францию, опережая самолет на несколько часов. Как бы она ни старалась занять свои мысли предстоящими дела, платьями, которые ей предстояло надеть, и простой, обычной жизнью, которую она должна была вести, они всё равно упорно возвращались к нему. Было поразительно, с какой легкостью он поселился в ее мыслях. Она закрыла глаза, но от этого воспоминания стали только резче. Она физически чувствовала фантомные прикосновения его рук на своей коже — то, как властно и непреклонно он касался её всякий раз, когда им наконец удавалось ускользнуть от любопытных взглядов съёмочной группы. Озан ничего не делал нерешительно. Когда он затягивал ее в темные углы своего каравана или в уединенную гримерку, его руки неизменно сжимали её крепко, властно, не оставляя ни малейшего шанса вырваться, словно он хотел оставить свой след в самых её костях. А затем то, как он разговаривал с ней. Внезапный жар вспыхнул под её кожей, когда она вспомнила его низкий, хрипловатый голос, шептавший ей прямо на ухо. Когда они оставались наедине, очаровательный, улыбающийся коллега полностью исчезал. Его голос становился необузданным, требовательным, а слова — откровенно непристойными, без тени смущения. Он точно знал, от каких фраз у нее перехватывает дыхание, точно знал, как подчинить себе её тело всего несколькими прошептанными словами, и безжалостно пользовался этой властью. Он обожал говорить ей, что именно собирается с ней сделать, постепенно стирая её границы и заставляя её терять самообладание, пока она полностью не оказывалась в его власти, забыв о своём гневе, чувстве вины и обо всём остальном за пределами комнаты. Даже сейчас, в милях от съемочной площадки и в полном бешенстве от него из-за его обмана в Мардине, одного лишь воспоминания о его пошлых разговорах было достаточно, чтобы ее грудь вздымалась, а сердце билось всё быстрее. Он опасен — хаотичный шторм, от которого ей следовало сбежать уже очень давно. Синем перевернулась на бок, зарывшись лицом в подушку с разочарованным стоном. Ей нужно было уснуть. Всего через несколько часов ей предстоит встретиться с ним в аэропорту, и если она будет выглядеть такой разбитой, он сразу поймет, о ком она думала всю ночь, и ему это безумно понравится. (…) Жужжание будильника в 5:00 утра показалось физическим ударом. Синем застонала, буквально вытаскивая себя из постели, и на автомате принялась выполнять привычные утренние процедуры. Она наносила макияж с особой тщательностью, используя чуть больше консилера, чем обычно, чтобы скрыть темные круги под глазами — физическое доказательство ночи, проведенной в метаниях, бессонном ворочании и мыслях о мужчине, которого она должна была наказывать. К 6:30 утра ее водитель подъехал к терминалу международных вылетов аэропорта Стамбула. Утренний воздух был прохладным, но внутри терминала яркий, стерильный свет и глухой гул ранних путешественников мгновенно заставили ее проснуться. Ее менеджеры уже ждали ее возле стойки регистрации VIP. Когда Синем направилась к ним, ее глаза инстинктивно начали сканировать толпу. Она уверяла себя, что просто высматривает журналистов или своего агента, но ее сердце знало правду. И тут она увидела его. Озан стоял, прислонившись к тележке для багажа, с бумажным стаканчиком кофе в одной руке, непринужденно беседуя со своим менеджером. Он выглядел до невозможности привлекательным — настолько, что это бесило. На нём была дорогая, но непринуждённая одежда для перелёта, а тёмные волосы были безупречно уложены. На его лице не было ни малейшего следа усталости, несмотря на то, что накануне вечером он снимался дольше нее. Словно почувствовав ее присутствие, он повернул голову. Его глаза выхватили ее взгляд через весь оживленный терминал, и медленная, многозначительная улыбка расплылась по его лицу. Он не выглядел как коллега по сериалу, приветствующий партнершу; он выглядел как хищник, наблюдающий, как его любимая добыча идет прямо в ловушку. Она тяжело сглотнула, маскируя свое волнение маской холодного, профессионального безразличия. Она поправила солнцезащитные очки на носу, расправила плечи и направилась прямиком в эпицентр шторма. — Доброе утро, — сказала Синем, ее голос звучал гладко и отрепетированно, когда она шагнула в круг их менеджеров и пиарщиков. Она прошла вдоль ряда, безупречно и непринужденно исполняя привычный ритуал профессиональных приветствий. Она тепло улыбнулась, наклонившись, чтобы коснуться щекой щеки своего агента, затем проделала то же самое с менеджером Озана, обменявшись короткими вежливыми фразами о раннем рейсе и предстоящем графике. Ее выправка была безупречной — картинка профессиональной актрисы, готовой покорять Канны. Но с каждым шагом расстояние между ней и Озаном сокращалось, а внутреннее напряжение лишь нарастало. Она знала правила игры. Они находились в оживленном общественном месте в окружении своих команд, и за любым углом могли таиться папарацци аэропорта. Если она проигнорирует Озана во время этих непринужденных дружеских приветствий, это сразу вызовет подозрения. Это выглядело бы странно. Холодно. Подозрительно. Она должна была это сделать. Должна была поприветствовать его так же, как и всех остальных. Повернувшись к нему, она заставила свои глаза встретиться с его взглядом. Вблизи напряженный, почти обжигающий взгляд его темных глаз был почти невыносим — в нем все еще пылало воспоминание о вчерашнем ночном телефонном разговоре. Ухмылка все еще играла в уголке его губ, словно насмехаясь над ее безмолвной внутренней борьбой. Синем шагнула в его личное пространство, знакомый аромат его парфюма мгновенно ударил по ее рецепторам, отчего у нее на долю секунды закружилась голова. Она наклонилась, собираясь ограничиться самым быстрым и самым безэмоциональным прикосновением щека к щеке в истории. Но когда ее щека коснулась его щеки, Озан не просто подыграл. Он наклонил голову самую малость, его челюсть намеренно скользнула по ее коже, а его свободная рука поднялась, и его пальцы задержались на ее талии на секунду дольше положенного, мягко сжав ее талию сквозь куртку. — Доброе утро, Синем, — пробормотал он ей на ухо, его дыхание было горячим и тяжелым, прежде чем она успела отстраниться. Синем быстро сделала шаг назад, ее сердце панически забилось о ребра, когда она вырвалась из его хватки. Она незаметно поправила полы куртки, отчаянно надеясь, что никто из менеджеров не заметил этого затянувшегося прикосновения к ее талии или нарочито низкого тембра его голоса. Скрывая сбившееся дыхание за яркой, непринужденной улыбкой, она посмотрела на него и заставила себя заговорить с той самой легкой, дружеской, профессиональной непринужденностью. — Ты совсем не выглядишь уставшим, учитывая, что работал всю ночь, — сказала она, и ее голос звучал достаточно громко, чтобы их команды могли слышать. — Я была уверена, что ты сегодня утром будешь еле ноги волочить, но ты выглядишь так, будто тебе действительно удалось поспать. Ухмылка Озана сменилась легким, открытым смехом, который как нельзя лучше поддерживал их публичный образ — двух близких, всегда поддерживающих друг друга коллег. Он сделал глоток кофе, не отрывая взгляда от ее глаз. Несмотря на расслабленную позу, в этом взгляде по-прежнему пылала та скрытая от всех, обжигающая напряженность, понятная только им двоим. — Ты же знаешь меня, Синем, — спокойно ответил он, покачав головой. — Адреналин поддерживает меня на плаву. К тому же мысль о том, что я наконец сяду в этот самолет и отправлюсь во Францию, бодрит лучше любого эспрессо. Я не собирался позволить позднему окончанию съемок замедлить меня сегодня. — Ну, некоторые из нас вообще-то ценят сон, — пошутила она в ответ, закатив глаза так, что для всех остальных это выглядело как безобидное поддразнивание, хотя за этой внешней непринужденностью скрывалось болезненное напоминание о бессонной ночи, которую он ей устроил. — Не переживайте, — вмешался менеджер Озана, сверяясь со своими часами и разряжая обстановку. — Вы оба сможете наверстать упущенный сон во время полета. Нам нужно пройти паспортный контроль прямо сейчас, если мы хотим успеть в лаунж-зону перед посадкой. Озан вежливо указал своим стаканчиком кофе, отступая в сторону, чтобы пропустить Синем вперед. — После вас, Синем ханым, — пробормотал он; его тон был идеально вежливым для окружающих людей, но взгляд его глаз обещал, что эта вежливая дистанция не будет длиться вечно. Переход от хаоса у выхода на посадку, ослеплявшего вспышками фотокамер, к тихой роскоши салона бизнес-класса стал настоящим облегчением. Поскольку они путешествовали как официальные лица сериала, их продюсерская компания не поскупилась на расходы, а это означало, что Синем и Озан сидели бок о бок в просторных, полуприватных креслах-капсулах широкофюзеляжного самолета. Едва они устроились в своих креслах, как их профессиональная маска начала давать трещину. Стоило бортпроводникам разнести приветственные бокалы шампанского и скрыться за плотными шторами, отделявшими кухню, как весь окружающий мир словно сузился до них двоих. Синем тут же достала наушники с шумоподавлением — универсальный знак: «Не беспокоить». Демонстративно отвернувшись от него, она уставилась в иллюминатор, наблюдая, как сотрудники наземной службы готовят самолет к выруливанию от выхода на взлет. — Все еще дуешься на меня? — низкий, спокойный голос Озана прорезал ее вынужденное уединение. Она еще не надела наушники. Она медленно повернула голову, одарив его ровным, безразличным взглядом. — Я устала, Озан. И я все еще зла на тебя. Я сказала тебе это вчера. Озан откинулся на кожаный подголовник, повернув лицо к ней. От той самодовольной уверенности, которую он излучал в аэропорту, почти ничего не осталось. Ее сменила спокойная сдержанность, хотя интенсивность его взгляда ничуть не ослабла. Он сделал медленный глоток воды. — Ты злишься из-за Мардина. Я понимаю. Но ты же знаешь, какими бывают жены — она свалилась мне на голову с этим визитом в самую последнюю минуту, и к тому времени, как я понял, что происходит, ты уже была на съемочной площадке. — Ты мог хотя бы написать мне, — резко прошептала Синем, наклоняясь ближе, чтобы ее голос не разносился по салону. — Ты позволил мне выйти из гримерного трейлера прямиком к разговору с твоей... женой, Озан. Ты хоть представляешь, что я тогда чувствовала? Это чувство вины? Этот животный страх, что она посмотрит на меня — и сразу все поймет? Лицо Озана смягчилось, и от его игривого вызова не осталось и следа. Он протянул руку через разделявший их подлокотник, и его пальцы легко коснулись манжеты ее куртки. — Знаю. Это был полный бардак. Прости меня. Искренность в его голосе была опасна. Синем резко отдернула руку, разрывая прикосновение. — Не надо. Мы в самолете. — На нас никто не смотрит, Синем, — пробормотал он, и его голос вновь стал тем самым низким, хрипловатым, предназначенным только для нее, от которого по ее коже всегда пробегали мурашки. Он слегка подался через разделявший их подлокотник. Его взгляд скользнул к ее губам, а затем снова встретился с ее глазами. — И вчера ты так и не ответила на мой вопрос. Ты виделась с ним вчера вечером? В его голосе вновь зазвучали собственнические нотки — резкие, требовательные. У Синем перехватило дыхание. Перед глазами мгновенно вспыхнули воспоминания о ее одинокой квартире и сообщениях, пропитанных чувством вины. Она отвернулась, уставившись на цифровую карту полета на экране перед собой. — Нет, — тихо сказала она, ее голос был едва слышен за гулом набирающих обороты двигателей. — Не виделась. Между ними повисло тяжелое молчание, пока самолет выруливал к взлетно-посадочной полосе. Краем глаза Синем заметила, как напряжение понемногу отпустило челюсть Озана, а в его позе появилось едва уловимое удовлетворение. Он больше не стал давить на нее, понимая, что уже добился своего. Размеренный, глубокий гул двигателей самолета заполнил салон, создавая усыпляющий белый шум, который медленно подтачивал защитные барьеры Синем. В течение первого часа полета она держала глаза прикованными к экрану перед собой, бесцельно перелистывая фильмы, смотреть которые не имела ни малейшего намерения. Но бессонная ночь, которую она провела в метаниях и ворочании в своей стамбульской квартире, наконец дала о себе знать. Ее веки потяжелели. Ее голова качнулась один раз, другой, пока она наконец не сдалась в этой борьбе. Она поправила подушку для шеи, повернулась лицом к окну, прочь от Озана, и позволила глазам закрыться, наконец погрузившись в глубокий, изнурительный сон. Рядом с ней Озан выжидал. Когда ровное, неглубокое дыхание подсказало ему, что она крепко уснула, он повернул голову. Ему больше не нужно было разыгрывать роль беззаботного коллеги по съемочной площадке. Он мог просто смотреть на нее. Его темные глаза смягчились, медленно скользя по чертам ее лица. Без того резкого, защитного огонька, который она обычно носила как броню, когда они были рядом друг с другом, она выглядела невероятно уязвимой. Несколько выбившихся прядей ее темных волос упали ей на щеку, ловя тусклый свет салона. Озан оперся локтем об общий подлокотник, подперев подбородок рукой, полностью завороженный. Это было то самое противоречие, которое сводило его с ума: она была той самой вспыльчивой, прямолинейной женщиной, которая кричала на него в своем трейлере, блестящей актрисой, державшей всю съемочную площадку в своих руках. И все же сейчас она казалась такой хрупкой, что в нем вспыхнуло неистовое, почти болезненное желание защитить ее... даже от самого себя. Его взгляд переместился к ее губам, приоткрытым самую малость на вдохе, а затем к ее рукам, свободно лежащим на коленях. Медленно, осторожно Озан протянул руку через панель управления. Он двигался с абсолютной точностью, следя за тем, чтобы не разбудить ее. Его пальцы на секунду зависли над ее лицом, прежде чем он нежно, едва касаясь кожи, заправил выбившиеся пряди волос ей за ухо. Его большой палец на долю секунды задержался на мягкой линии ее челюсти. Он знал, что играет с огнем. Знал, в какой хаос они возвращаются, что дома их ждут партнеры, а во Франции — новый шквал папарацци. Но, наблюдая за тем, как она спит, ощущая тихое притяжение ее близости, он вдруг понял, что все это перестало иметь для него значение. Ему нравилась она сердитой. Нравилась смеющейся. Но видеть ее такой безмятежной рядом с собой было особой, тихой пыткой, которую он был готов терпеть сколько угодно. Он откинулся на спину в свое кресло, не сводя с нее глаз, пока самолет летел за горизонт в сторону Канн. Бортпроводники объявили о снижении в аэропорту Ницца Лазурный Берег, и внезапное изменение давления в салоне наконец разбудило Синем. Она зажмурилась от яркого средиземноморского солнечного света, льющегося сквозь иллюминатор, мгновенно вспомнив, где находится. Рядом с ней Озан уже проснулся, наблюдая за ней спокойным, пристальным взглядом, от которого у нее пересохло в горле. В тот момент, когда щелкнуло табло «отстегните ремни» и двери салона открылись, Синем не стала терять ни секунды. Ей нужно было пространство, и нужно было немедленно. — Я пойду первой. Встречусь с пиар-командой у выдачи багажа, — пробормотала она напряженным, безупречно профессиональным тоном, подхватывая свою дизайнерскую сумку. Озан не пытался ее остановить. Он просто медленно, с пониманием кивнул ей, а на его губах заиграла едва заметная ухмылка, словно он прекрасно знал, почему она спасается бегством. — Я догоню. Синем практически пробежала по телетрапу, смешавшись с пассажирами первого класса, которые стремились побыстрее пройти очереди на паспортный контроль. Ей нужно было снова создать между ними дистанцию, избавиться от ощущения близости, которое оставил после себя этот полет, и вновь надеть свою публичную маску — прежде чем по-настоящему начнется хаос Канн. Озан тем временем намеренно не спешил. Он потянулся, достал свою черную бейсболку из верхнего отсека и натянул ее низко на глаза. На нем были простая безупречно белая футболка и темные джинсы — непринужденный, удобный и будто не требующий никаких усилий образ. К тому времени, как он собрал свои вещи и вышел из самолета, Синем уже и след простыл — ее увело VIP-сопровождение аэропорта. Но когда Озан прошел через двери терминала в общий зал прилета, он понял, что спокойно уйти ему тоже не удастся. Несмотря на то, что они пытались сохранить время своего прибытия в тайне, преданная группа европейских и турецких фанатов сериалов собралась возле ограждений. Едва в поле зрения появился его высокий силуэт и узнаваемая манера держаться, по толпе прокатилась волна восторженных перешептываний и восхищенных вздохов. — Озан! Озан бей! Группа примерно из пятнадцати фанатов, в основном молодые девушки, держащие постеры сериала «Дикий город» и высоко поднятые телефоны, ринулась к ограждениям. Вместо того чтобы пригнуть голову и промчаться мимо вместе со своим менеджером, Озан замедлил шаг. Он тепло, искренне улыбнулся, поправляя кепку, когда подошел прямо к ограждению. Он всегда подпитывался такой энергией. После напряженного, выматывающего перелета безоговорочное обожание поклонников оказалось именно тем, что было нужно, чтобы мгновенно вновь надеть свою публичную маску. — Привет, привет, — сказал он своим глубоким, бархатистым голосом, наклонившись через ограждение. — Можно с вами сфотографироваться? Пожалуйста, Озан! — спросила фанатка на ломаном турецком, ее руки дрожали, когда она поднимала телефон. — Конечно, — легко ответил Озан. Он забрал у нее телефон, ловко повернул его так, чтобы поймать удачный свет, и улыбнулся для селфи своей фирменной — чуть грубоватой, но невероятно обаятельной — улыбкой. В течение следующих десяти минут он терпеливо стоял там, чувствуя себя как дома в самом центре внимания. Он подписал несколько глянцевых промо-фотографий шоу, любезно побеседовал с парой, которая приехала из Италии только для того, чтобы мельком увидеть каст, и записал быстрое видеообращение для сестры одной из фанаток. Он выглядел именно тем открытым, харизматичным исполнителем главной роли, которого все знали, — совершенно не похожим на человека, в котором всего полчаса назад, в салоне самолета, бушевал яростный собственнический шторм. Общение с поклонниками подходило к концу, но вокруг ограждения по-прежнему царило оживление. Пожилая женщина, державшая в руках потрепанный турецкий тележурнал с Озаном и Синем на обложке, робко шагнула вперед. Она заговорила с ним на чистом турецком языке, ее глаза светились теплом, когда она хвалила его игру в сериале. Выражение лица Озана полностью смягчилось. Он наклонился через барьер, непринужденно приобняв ее за плечо, пока ее дочь быстро сделала несколько их фотографий. — Спасибо вам большое, что проделали такой долгий путь, — искренне сказал Озан, выпрямляясь, но на долю секунды замешкавшись. Мысли, еще мгновение назад безупречно подчинявшиеся роли, которую он играл перед толпой, вдруг сбились. Тихие, навязчивые мысли из самолета снова всплыли в сознании. Он бросил взгляд поверх плеча женщины в сторону VIP-выхода, инстинктивно пытаясь отыскать знакомый силуэт. Чуть понизив голос и сам поддавшись внезапному порыву, он спросил: — Синем уже ушла? Вы видели, как она проходила? Пожилая женщина, в восторге от того, что ее посвятили в маленький закулисный момент, быстро закивала. — Да, она прошла в сопровождении службы безопасности около десяти минут назад. Она выглядела очень красивой. По лицу Озана пробежала едва уловимая тень — короткая вспышка разочарования от того, что ей так быстро удалось ускользнуть от него, смешанная с уже знакомой собственнической жаждой. — А... понятно. Да, она всегда так делает, — тихо произнес он. Его голос стал ниже, приобретая тот особый оттенок, предназначенный только для близкого разговора. Тут же вспомнив, что находится посреди общего терминала, он мгновенно вновь надел свою профессиональную маску, одарил женщину своей ослепительной, уважительной улыбкой и слегка кивнул. — Спасибо. Приятного вам отдыха в Каннах. Но за эти короткие пять секунд Озан совершенно забыл, где находится. Он совершенно забыл о вспышках камер, об адреналине, сопровождавшем прибытие, и, что самое главное, — о телефонах. Две юные поклонницы, стоявшие всего в метре от него слева, ни на секунду не прекращали запись. Их камеры в мельчайших деталях запечатлели, как Озан Акбаба — в простой белой футболке и бейсболке — расспрашивает одну из фанаток о том, где сейчас его коллега, а в его взгляде читается безошибочная, почти болезненная близость. Не подозревая о цифровом следе, который он только что оставил, Озан поправил кепку, в последний раз помахал толпе рукой и повернулся, чтобы пойти к выдаче багажа на поиски женщины, которая так отчаянно пыталась от него сбежать. Подхватив с багажной ленты свою тяжелую кожаную дорожную сумку, Озан перекинул ремень через плечо и толкнул автоматические стеклянные двери терминала прибытия. Густой, теплый средиземноморский воздух мгновенно ударил по нему, контрастируя со стерильной, кондиционированной прохладой аэропорта. Он окинул взглядом выделенную полосу для встречающих машин, и ему не потребовалось много времени, чтобы заметить их. В нескольких метрах, в тени большого черного минивэна Mercedes, стояла небольшая группка людей. Его менеджер, Айше, прислонившись к бетонной колонне, вела бурную дискуссию с менеджером Синем. И прямо там, рядом с ними, стояла Синем. Она сняла солнцезащитные очки, и сдвинула их на макушку. Между пальцами тлела тонкая сигарета, а сама она с тревожной отрешенностью наблюдала за потоком машин у аэропорта. Озан не колебался. Медленное, тихое удовлетворение разлилось у него в груди, пока он сокращал расстояние между ними. Его ботинки размеренно постукивали по асфальту. — Посмотрите, кто наконец решил вернуться к живым, — сказала Айше, подняв взгляд, она улыбнулась безупречно профессиональной улыбкой, когда он приблизился. Она выпустила в воздух аккуратное облачко дыма. — Мы думали, что фанаты похитят тебя прямо там, у ограждения, Озан. — Почти, — хмыкнул Озан, позволяя своей тяжелой сумке упасть на землю с мягким глухим стуком. Однако его взгляд даже не задержался на менеджерах — он сразу остановился на Синем. Она застыла в ту же секунду, как услышала его голос. Она сделала одну медленную, намеренную затяжку своей сигареты, ее глаза слегка сузились, когда она посмотрела на него сквозь клубящийся дым. Она не произнесла ни слова, но жесткая линия ее плеч сказала ему все, что нужно было знать. Она все еще была в ярости, все еще напряженная и болезненно остро ощущавшая его присутствие. — Найдется лишняя? — непринужденно спросил Озан, указывая на пачку в руке Айше, хотя его глаза ни на секунду не отрывались от лица Синем. — Всегда, — вздохнула Айше, вытягивая сигарету из пачки и протягивая ее ему вместе с зажигалкой. Озан зажал сигарету между губами, высек пламя и глубоко затянулся. Он шагнул прямо в круг, намеренно встав всего в нескольких сантиметрах от Синем, достаточно близко, чтобы его плечо задело ее плечо, когда он выдыхал дым. Аромат ее дорогих духов смешался с резким запахом табака — сочетание, которое всегда казалось ему пьяняще знакомым. — Итак, — пробормотал Озан, его голос звучат тихо и непринужденно, когда он переводил взгляд с одного менеджера на другого, идеально играя роль расслабленного коллеги по кадру, в то время как тепло его тела согревало бок Синем. — Каков план? Мы едем прямиком в отель или нам придется пережить пресс-брифинг еще до того, как мы успеем распаковать вещи? Айше сделала последнюю, элегантную затяжку, прежде чем потушить окурок в близлежащей урне. Она сверилась со своими часами с резким, деловым кивком. — Никаких пресс-брифингов пока нет, слава богу, — сказала Айше, и ее профессиональный тон немедленно завладел вниманием группы. — У вас обоих есть ровно двухчасовое окно в отеле до того, как в ваши номера прибудут команды стилистов по волосам и макияжу. Так что используйте это время с умом. Отдохните, распакуйте вещи, делайте все, что вам нужно, потому что как только часы пробьют три, вы будете принадлежать фестивалю. Синем тихо вздохнула с облегчением, бросив окурок и раздавив его каблуком. Два часа абсолютного уединения в гостиничном номере казались раем, и, что еще более важно, это означало два часа вдали от удушающей близости Озана. — Идеально, — быстро сказала Синем, не желая давать никому шанса изменить расписание. — Я готова ехать в отель. Менеджер Синем указал на первый из двух одинаковых черных минивэнов Mercedes, припаркованных на VIP-полосе. — Отлично, Синем, ты поедешь со мной в первой машине. Мы сначала заселим тебя в отель, чтобы у тебя было как можно больше времени на отдых. — А ты, Озан, едешь со мной во втором, — вставила Айше, хватая свой портфель и направляясь к автомобилю, припаркованному прямо за первым. — Все равно по дороге нам нужно просмотреть несколько писем от спонсоров. Поскольку они были главными звездами столь масштабного проекта, агентство всегда держало их на публике отдельно друг от друга. Это позволяло избежать организационной неразберихи и обеспечить каждому из них собственную команду сопровождения. Синем сразу направилась к первому минивэну, расправив плечи с едва заметным чувством победы. Она даже не взглянула на Озана напоследок — лишь вежливо кивнула Айше, прежде чем подняться в роскошный салон выделенной для нее машины с тонированными стеклами. Тяжелая сдвижная дверь с глухим, окончательным стуком закрылась за ее спиной, отрезая ее от внешнего мира и погружая в прохладное уединение. Озан стоял у второго минивэна, закидывая свою кожаную дорожную сумку в багажник. Он смотрел, как первый Mercedes отъезжает от бордюра и сливается с потоком Ниццы. Медленная, понимающая ухмылка расползлась по его губам, когда он сел в свой собственный фургон. Он прекрасно понимал, что она делает. Она снова убегала, используя разные машины и разные маршруты, чтобы вновь возвести между ними свои стены. Он откинулся головой на кожаный подголовник, пока водитель выезжал на залитые солнцем улицы, а сам уже мысленно отсчитывал оставшиеся два часа. Сейчас они ехали в разных машинах, но направлялись в один и тот же отель. И Озан знал: ее стены неизбежно рухнут в ту самую секунду, когда они снова окажутся за закрытыми дверями. (…) Прохладный душ в отеле оказался настоящим спасением, смыв с нее дорожную усталость, аэропортную суету и напряжение, оставшееся после перелета. Синем ступила на прохладный мраморный пол, плотнее запахнула на себе мягкий белый халат и туго затянула пояс. Она как раз расчесывала влажные темные волосы, когда тишину люкса прорезал резкий, уверенный стук в дверь. Вздрогнув от неожиданности, она выронила расческу и поспешно взглянула на экран блокировки телефона, лежавшего на туалетном столику. 13:45. Между бровей залегла глубокая складка. Она совершенно не понимала, что происходит. Команда стилистов и визажистов должна была приехать только к трем часам дня, а значит, впереди у нее оставалось еще больше часа драгоценного, ничем не нарушаемого покоя. Решив, что это, должно быть, обслуживание номеров или менеджер принес обновленное расписание, она быстрым шагом пересекла прихожую и распахнула тяжелую деревянную дверь Слова застряли у нее в горле. Озан стоял в коридоре, выглядя до неприличия расслабленным. Он уже сменил свою дорожную одежду на свежую черную футболку, в которой его плечи казались невероятно широкими, а в его темных глазах пылало беспокойное, напряженное пламя. Прежде чем она успела осознать, что происходит, он шагнул вперед. Одним своим ростом он непринужденно вынудил ее отступить на шаг и, воспользовавшись этим, проскользнул в номер. Плавным, отрепетированным движением руки за спиной он заставил тяжелую дверь захлопнуться, заперев их внутри вместе. Паника и гнев разом вспыхнули в груди Синем. Она резко отступила на шаг, инстинктивно вцепившись в лацканы халата и крепче запахнув его на груди. — Озан, убирайся! — прошипела она яростным, дрожащим от страха шепотом, метнув взгляд к двери, словно могла видеть сквозь нее. — Ты совсем с ума сошел? Этот отель просто кишит нашими людьми! Айше, мой менеджер, координаторы по связям с общественностью — они все на этом этаже. Тебя кто-нибудь увидит! Он даже не подумал отступать. Если уж на то пошло, ее паника словно только сильнее разжигала ту собственническую жажду, что волнами исходила от него. Одним плавным, почти хищным шагом он преодолел разделявшее их расстояние, вынудив ее прижаться спиной к стене прихожей. Прежде чем Синем успела его оттолкнуть, его большие теплые ладони легли ей на талию поверх плотной ткани халата и крепко удержали именно там, где он хотел. — Синем, любимая... Я скучал по тебе, — прорычал он, и его голос опустился до того самого глубокого, хриплого тембра, который всякий раз лишал ее способности ясно мыслить. Он склонился к ней, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, и глубоко вдохнул свежий, чуть мыльный аромат влажной после душа кожи. — Я больше не могу выносить эту дистанцию. Я не прикасался к тебе две недели. Ты сводишь меня с ума. Его хватка на ее талии усилилась, пальцы властно впились в ее тело, словно он заново заявлял свои права на ее тело после дней вынужденной разлуки. Синем резко отвернула голову, пытаясь уйти от пьянящего жара его дыхания, ласкавшего ее шею. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось — он слышит каждый удар. — Сам виноват, — выдохнула она. Голос дрожал от смеси неутихшей злости и внезапно вспыхнувшего желания. — Ты сам все разрушил, когда солгал мне в Мардине. Озан тихо, хрипло застонал у самой ее кожи, едва коснувшись губами ключицы. Затем поднял голову. Его темные глаза пылали напряженной, непреклонной сосредоточенностью, от которой она словно приросла к месту. От прежней дразнящей ухмылки не осталось и следа — теперь все его внимание, весь его взгляд были прикованы только к ней. — Я знаю, детка. Знаю, — пробормотал он. Большой палец медленно, с почти яростной настойчивостью, поглаживал ее бедро, безмолвно требуя, чтобы она наконец сдалась. — Позволь мне загладить свою вину. Я сделаю все, что ты попросишь. Что угодно. Одним быстрым, решительным движением Озан ухватился за пояс халата на ее талии и развязал узел. Прежде чем Синем успела хотя бы вдохнуть, он мягким, уверенным движением спустил белый махровый халат с ее плеч, позволив ему бесшумно соскользнуть на ковер. В тусклом свете гостиничного номера она стояла перед ним совершенно обнаженная, беззащитная, тогда как он по-прежнему оставался полностью одетым — в черной футболке, джинсах и тяжелых, все еще зашнурованных ботинках. Разительный контраст между ними лишь сильнее накалял ту яростную, собственническую энергию, что заполняла тесное пространство комнаты. У Озана перехватило дыхание. Его темные глаза стали еще темнее, пока взгляд медленно скользил по ее телу, впитывая каждую черту с той непреклонной, жадной сосредоточенностью, от которой ее кожа мгновенно вспыхнула жаром. Он не колебался. Его руки вновь легли ей на бедра, крепко удерживая их в своих ладонях, когда он наклонился к ней. Он уткнулся лицом ей в грудь, покрывая ее кожу глубокими, обжигающими поцелуями. Жар его губ на ее чувствительной коже волной прокатился по позвоночнику, заставив ее прерывисто, сбивчиво выдохнуть. — Как ты хочешь, чтобы я загладил свою вину? — пробормотал Озан у самой ее кожи. Его голос превратился в низкое, хриплое рычание, вибрацией отдававшееся у нее в груди. Медленно поднимаясь выше, он осыпал ее поцелуями, пока его ладони не скользнули к ее лицу, мягко обхватив челюсть и заставив встретиться с ним взглядом. — Скажи мне, любимая. Я сделаю все, что ты попросишь. Только скажи, как мне все исправить. Страх Синем, что их могут застать, бесследно растворился, уступив место внезапному, пьянящему ощущению власти над ситуацией. Глядя на него сверху вниз, она медленно вскинула одну бровь. На ее губах заиграла холодная, дразнящая улыбка, испытывавшая на прочность остатки его самообладания. Она не сказала ни слова. Вместо этого уверенно положила ладони ему на широкие плечи и мягко, но настойчиво надавила вниз. Озан не стал сопротивляться. Он позволил ей направить себя вниз и тяжело опустился на колени прямо на ковер. В следующее мгновение его лицо оказалось между ее бедер, а темные глаза смотрели на нее снизу вверх с первобытной, немигающей сосредоточенностью. Контраст между ними кружил голову: он — все еще в одежде, в джинсах, футболке и тяжелых ботинках — стоял перед ней на коленях, тогда как она возвышалась над ним, совершенно обнаженная и полностью владеющая ситуацией. Тяжелая, заряженная тишина повисла между ними. Озан точно знал, чего она хочет. Это было его наказание, его искупление и его полная, безоговорочная капитуляция перед ней. — Именно этого ты хочешь, ашкым? — тихо прорычал он. Голос стал густым, хриплым, пока его ладони медленно скользили вверх по задней поверхности ее бедер. Пальцы крепче впились в ее кожу, притягивая ее еще ближе к себе. Он не стал дожидаться ответа. Наклонившись вперед, он медленно выдохнул горячий, тяжелый воздух на внутреннюю сторону ее бедра, позволяя ей почувствовать мучительно медленное приближение своих губ. В тот миг, когда его язык коснулся ее влажного, набухшего центра, пальцы Синем судорожно запутались в его темных волосах, крепко сжимая их у самых корней. Голова бессильно откинулась к стене, а с ее губ сорвался прерывистый, сбивчивый вдох, мягким эхом растворившийся в тишине гостиничного номера. Озан не собирался сдерживаться. Он до боли изголодался по ней, обезумев за эти две недели мучительной разлуки и удушающих профессиональных границ, которые им приходилось соблюдать на публике. Он припал к ней губами, лаская ее языком медленно, влажно и с той безжалостной, почти порочной жадностью, от которой у нее мгновенно подкосились колени. Его большие ладони крепко обхватили ее под бедрами, слегка приподнимая и прижимая к стене, не позволяя отстраниться от этого всепоглощающего, сокрушительного трения. — Ты такая влажная для меня, любимая, — хрипло прорычал он, и вибрация его глубокого голоса отозвалась резкой волной удовольствия, прокатившейся по всему ее телу. Ему было безразлично, что он стоит на коленях на полу, что под футболкой выступил пот от собственного, почти невыносимого желания. Все его внимание было сосредоточено на ней — на ее вкусе, на том, как она дрожала у самого его лица. Он не знал пощады. Его язык медленно скользил по ней, изучая каждую линию, пока не находил то самое место, от прикосновения к которому ее бедра сами подавались ему навстречу. Сначала он ласкал ее широко, уверенно и сильно, затем сменил ритм, переходя к быстрым, дразнящим движениям, от которых с ее губ срывались тихие стоны. Она уже давно перестала думать о менеджерах и стилистах, чьи номера находились всего в нескольких дверях по коридору. Он хотел почувствовать тот миг, когда она окончательно перестанет сопротивляться. Хотел напомнить не только ее разуму, но и ее телу, кому оно принадлежит, стирая каждую крупицу гнева и каждую возведенную ею между ними стену. — Скажи мне, как сильно тебе этого не хватало, — тихо пробормотал Озан. На мгновение он поднял на нее взгляд. Его губы влажно блестели, а темные глаза были широко распахнуты и горели диким, собственническим удовлетворением. В следующее мгновение он снова зарылся лицом между ее бедер, с еще большей жадностью лаская ее языком. Он был полон решимости превратить свое извинение в бесконечную пытку наслаждением — до тех пор, пока она полностью не потеряет себя под его губами и языком. Синем окончательно теряла над собой контроль. Холодное самообладание, которое она так отчаянно сохраняла все утро — в аэропорту Стамбула и на борту самолета, — рассыпалось без остатка, уступив место отчаянному, почти болезненному желанию, которым Озан безжалостно пользовался. Ее пальцы до боли впились в его плечи, костяшки побелели, пока его язык неумолимо подводил ее все ближе и ближе к той самой грани. Он не оставлял ей ни единого мгновения, чтобы перевести дыхание. Не ослабляя ритма, он продолжал ласкать ее с той же настойчивой, влажной жадностью, принимая на себя каждый ее тихий стон, когда его язык вновь и вновь проходил по ее чувствительному пику. Он был беспощаден, обезумев от последних двух недель разлуки. Каждым глубоким, неторопливым движением он одновременно наказывал ее за возведенную между ними стену и молил о прощении. — Озан... пожалуйста... — сорвалось с ее губ. Бедра беспомощно подавались навстречу его лицу, пока его сильные ладони крепко удерживали их, полностью лишая ее возможности отстраниться. Услышав, как его имя сорвалось с ее губ этим сдавленным, прерывистым шепотом, он словно окончательно утратил остатки самообладания. Его пальцы еще крепче впились в ее бедра, приподнимая ее чуть выше вдоль стены, чтобы изменить угол. Затем он медленно очертил языком круг — нарочито, безжалостно, точно зная, что именно здесь она не сможет выдержать. Снова и снова, пока все ее тело не застыло в мучительном напряжении. С ее губ сорвался приглушенный, дрожащий вскрик, когда ее накрыл оргазм — яростной волной, заставившей ее лоно и все тело содрогнуться в сильных, ритмичных пульсациях под его губами. Озан не отстранился. Он остался там, продолжая ласкать ее языком сквозь эти судорожные сокращения, принимая каждую волну ее удовольствия, пока дрожь постепенно не начала стихать. Только тогда она понемногу пришла в себя, все еще дрожа всем телом и цепляясь за его плечи в поисках опоры. Когда последние судорожные сокращения постепенно стихли, хватка Озана на ее бедрах стала мягче, но он не отпустил ее. Он так и остался стоять перед ней на коленях. Его грудь тяжело вздымалась, пока он жадно вдыхал густой, сладкий аромат ее удовольствия. Медленно, намеренно он снова приблизился к ней. Первобытная, требовательная ярость, владевшая им еще мгновение назад, уступила место чему-то бесконечно нежному, но от этого не менее собственническому. Он оставил долгий, мягкий поцелуй на ее все еще чувствительном, пульсирующем центре — тихий, почти благоговейный жест, от которого у Синем снова сбилось дыхание. Он не отстранился сразу. Его губы еще несколько мгновений мягко скользили по ее влажной коже, пока теплое, успокаивающее дыхание ласкало ее, заставляя ноги вновь едва заметно дрогнуть. Это был безмолвный жест, полный нежности и обещания. Признание того, что, несмотря на весь хаос, ложь и публичные маски, которые им приходилось носить, именно это — здесь и сейчас — было единственным, что было по-настоящему настоящим. Пальцы Синем, все еще запутавшиеся в его темных волосах, медленно разжались. Она смотрела на него сверху вниз, сквозь легкую дымку усталости и удовольствия, когда он наконец поднял голову и встретился с ней взглядом. Его губы были влажными, а темные глаза больше не пылали голодом — теперь в них читалась яростная, почти болезненная потребность защищать ее. И впервые за две недели удушающая стена, которую они возвели между собой, исчезла без следа. Озан медленно поднялся на ноги. Его высокая фигура вновь нависла над ней, когда он выпрямился во весь рост. Он все еще тяжело дышал, а отчетливо проступавшее под плотной тканью джинсов возбуждение красноречиво говорило о том, насколько безоговорочно он поставил ее удовольствие выше собственного. Он посмотрел на нее сверху вниз. На его губах играла уверенная, выжидающая ухмылка — он был абсолютно убежден, что теперь между ними больше не осталось ничего нерешенного. — Теперь между нами все в порядке? — спросил он. Его голос звучал низко, с хриплой рокочущей глубиной. Он был абсолютно уверен, что его способ попросить прощения сделал свое дело. Синем посмотрела на него. Ее дыхание наконец стало ровнее. Дымка, оставшаяся после оргазма, медленно рассеивалась, а вместе с ней на место мгновенно возвращались ее острый ум и привычная, дразнящая манера держать оборону. Она лишь невозмутимо вскинула бровь, ничуть не смущаясь собственной наготы, и нарочито спокойно обошла его широкую фигуру. — Я подумаю, — невозмутимо ответила она. В уголке ее губ заиграла едва заметная, лукавая улыбка, пока она неспешно прошла мимо него к ванной. Озан растерянно моргнул. Его самодовольная ухмылка исчезла в одно мгновение, сменившись выражением искреннего, почти оскорбленного недоверия. Он резко повернулся к ней, выразительно указав обеими руками на недвусмысленно выпиравшее под джинсами возбуждение. — Синем, детка... а как же я? — простонал он. В его голосе звучали неподдельное отчаяние и искреннее неверие. Синем остановилась в дверях ванной, небрежно прислонившись к косяку. Медленно скользнув взглядом по его фигуре сверху вниз, она на мгновение задержалась на его джинсах. На ее губах мелькнула улыбка, полная искреннего веселья, прежде чем она снова встретилась с его темным, пылающим взглядом. — У тебя вообще-то есть руки, — сладко произнесла она, одарив его ослепительной, пренебрежительной улыбкой и легким пожатием плеч. — Иди к себе, Озан. Мне еще нужно подготовиться к приходу команды. Не дав ему ни единого шанса возразить, она переступила порог ванной, оставив его посреди номера — все еще сгорающего от желания и совершенно обезоруженного ее игрой. Из груди Озана вырвался тихий, низкий смешок. В нем смешались досада и искреннее восхищение тем, как мастерски она умела переворачивать правила игры в свою пользу. Нет, он не собирался так просто позволить ей оставить за собой последнее слово. Бесшумно двигаясь, он оказался рядом прежде, чем она успела повернуть защелку. Он остановился вплотную позади нее. Его грудь едва коснулась ее обнаженной спины, а тепло его тела в последний раз окутало ее кожу. Наклонившись, он замер так близко, что его губы оказались всего в нескольких миллиметрах от ее уха, а горячее дыхание обожгло шею. — Сегодня вечером мы снова увидимся, Синем, — пробормотал он. Его голос опустился до темного, многообещающего шепота, в котором чувствовалась опасная уверенность. Ему не нужно было прикасаться к ней, чтобы дать понять: это еще не конец. С этими словами он отступил на шаг, и на его губах вновь появилась самоуверенная ухмылка. Неторопливо пересек номер, приоткрыл тяжелую деревянную дверь ровно настолько, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет, и бесшумно выскользнул наружу. Синем осталась одна — в звенящей тишине гостиничного номера и с тяжелым, волнующим предчувствием того, что принесет этот вечер. (…) Просторный гостиничный люкс наполнили ритмичный гул профессионального фена и мягкое постукивание открывающихся и закрывающихся пудрениц. От тихого, интимного мира, который Синем всего несколько часов назад делила с Озаном, не осталось и следа — его полностью вытеснила энергичная, безупречно слаженная работа фестивальной команды стилистов. Синем неподвижно сидела в центре просторного люкса на высоком парикмахерском кресле перед ярко освещенным зеркалом. Вечернее платье уже было на ней — восхитительное шелковое платье нежно-розового оттенка, струящееся до самого пола. Ткань мягко облегала ее фигуру, безупречно подчеркивая талию, а затем свободными складками ниспадала к полу. Нежный пастельный оттенок придавал ее коже мягкое, сияющее свечение. Элиф — ее многолетний визажист и одна из самых близких подруг — наклонилась ближе, ловко удерживая между пальцами тонкую кисть для растушевки. Она была настоящим мастером своего дела. Слегка прищурившись от сосредоточенности, Элиф тщательно прорабатывала внешние уголки глаз Синем. — Посмотри наверх, дорогая, — мягко произнесла она, кончиком безымянного пальца осторожно растушевывая каплю увлажняющего консилера под нижними ресницами Синем. Синем послушно выполнила просьбу, слегка приподняв подбородок и устремив взгляд на затейливую лепнину потолка. Но пока ее тело безропотно подчинялось движениям команды, мысли были далеко отсюда. Кожа все еще оставалась непривычно чувствительной, а под тонким шелком платья продолжало тлеть затаенное тепло. Каждый раз, когда пальцы Элиф легко касались линии ее челюсти, перед глазами вспыхивало воспоминание о тяжелых, мозолистых ладонях Озана, крепко удерживавших ее у стены в прихожей. — Сегодня ты на удивление спокойная, — заметила Элиф, окуная пушистую кисть в рассыпчатую фиксирующую пудру и легкими движениями проходясь по Т-зоне Синем. — Обычно перед таким событием, как открытие Каннского фестиваля, ты носишься по комнате или требуешь двойной эспрессо. В чем секрет? Неужели тебе и правда удалось поспать в самолете? — Что-то вроде этого, — ответила Синем, стараясь почти не шевелить губами, чтобы не мешать Элиф работать. В уголке ее рта едва не дрогнула предательская улыбка, но она тут же взяла себя в руки, скрыв ее за привычным выражением усталости. — Наверное, меня наконец догнала смена часовых поясов. Просто берегу силы на сегодняшний вечер. — Что бы там ни было, продолжай в том же духе. Кожа у тебя сегодня просто потрясающая — свежая, сияющая и прекрасно увлажненная. Мне почти не придется пользоваться хайлайтером, — рассмеялась Элиф, откладывая кисть для пудры и потянувшись за изящной черной палеткой теней. Элиф начала легкими движениями наносить на веки Синем мерцающие тени оттенка шампанского, постепенно создавая едва уловимую дымку, которая лишь сильнее подчеркивала природную выразительность ее темных глаз. В другом конце комнаты ее менеджер лихорадочно печатала на ноутбуке, вполголоса обсуждая время прибытия фестивального шаттла и согласовывая детали с французской службой безопасности внизу. Вокруг Синем привычно бурлил хаос киноиндустрии, но, сидя перед залитым светом зеркалом, она мысленно снова и снова возвращалась к последним словам Озана. «Сегодня вечером мы снова увидимся, Синем». Сегодня вечером им предстояло стоять бок о бок под сотнями вспышек фотокамер, играя для мировой прессы роли безупречных, искренне восхищающихся друг другом коллег. Они будут улыбаться, позировать, и его рука неизбежно ляжет ей на поясницу, поверх гладкого шелка этого нежно-розового платья. От одной этой мысли по ее телу пробежала острая, внезапная дрожь. — Закрой глаза на секунду, — попросила Элиф, доставая тонкий гелевый карандаш для глаз. — Хочу слегка прокрасить межресничную линию верхнего века, чтобы добавить взгляду глубины, а потом уже перейдем к ресницам. Синем послушно закрыла глаза, ощущая, как мягкое тепло послеполуденного солнца, просачивавшегося сквозь полупрозрачные тюлевые шторы, ласкает ее лицо. Она медленно, глубоко вдохнула, пытаясь успокоить все еще сбивчивый ритм сердца, пока Элиф с привычной тщательностью работала над ее макияжем. С каждой секундой стрелки часов неумолимо приближали момент, когда ей снова придется встретиться с ним лицом к лицу. Она неподвижно сидела с закрытыми глазами, пока Элиф маленькой кистью для растушевки смягчала четкие линии подводки, превращая их в легкую, дымчатую вуаль. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь торопливым перестуком клавиш ноутбука ее менеджера в другом конце комнаты. Стараясь, чтобы это прозвучало как можно непринужденнее, словно ее интересовала лишь логистика предстоящего вечера, Синем негромко прочистила горло. — Озан уже уехал? Элиф на долю секунды замерла — кисть застыла прямо над бровью Синем. Затем уголки ее губ тронула едва заметная, понимающая улыбка, и она как ни в чем не бывало продолжила работать. — Нет, пока нет. Его команда по волосам и макияжу пришла почти сразу после нашей, так что он еще собирается. Элиф взяла другую кисть, набрала на нее мягкий серо-коричневый оттенок для растушевки и наклонилась ближе, прорабатывая складку верхнего века. — Но, кажется, он должен выехать из отеля раньше тебя. Айше говорила внизу, что его хотят привезти на площадку пораньше — у него будет короткий сольный фотоколл с представителями нескольких международных спонсоров. Синем медленно кивнула, обдумывая услышанное. Значит, он будет ждать ее уже на месте. Полностью готовый, в идеально сидящем костюме, под ослепительным светом софитов, пока головной минивэн не подвезет ее ко входу. — Хорошо, — тихо отозвалась Синем, не позволяя голосу выдать ни единой эмоции. Последние штрихи были нанесены: помаду аккуратно промокнули, длинный шелковый шлейф ее нежно-розового платья бережно расправили, и вскоре Синем вывели из гостиничного люкса. В сопровождении своего менеджера и двух телохранителей она быстро прошла через лобби, минуя небольшую группу фотографов, дежуривших у главного входа. Сегодняшний вечер был посвящен не главной, полной напряжения красной дорожке у Дворца фестивалей. Вместо этого они направлялись на престижный Турецкий прием — закрытое мероприятие, которое ежегодно проходит в рамках Каннского кинофестиваля, представляя турецкий кинематограф международному сообществу и создавая возможности для будущих совместных проектов. Атмосфера здесь была утонченной и по-настоящему элитарной: дипломаты, международные дистрибьюторы, режиссеры и тщательно отобранные представители мировой прессы. Дорога до площадки на побережье заняла совсем немного времени, но для Синем каждая минута тянулась мучительно долго. За тонированными окнами минивэна Mercedes медленно проплывало сверкающее побережье Французской Ривьеры, а ее пальцы все крепче сжимали маленький клатч.. Когда минивэн наконец остановился у контрольно-пропускного пункта элегантной виллы на утесе, где проходил прием, сопровождающий открыл тяжелую сдвижную дверь. Синем ступила на гравийную дорожку, и легкий морской бриз тут же подхватил шелковые складки ее платья. Со стороны аккредитованных фотографов, выстроившихся у входа, одна за другой засверкали вспышки, и она инстинктивно подарила им свою безупречно отрепетированную, лучезарную улыбку. Переступив порог залитой теплым светом открытой террасы, Синем сразу же окинула взглядом элегантную толпу гостей. Найти его оказалось совсем несложно. Озан стоял у величественной мраморной барной стойки в окружении небольшой группы европейских кинопродюсеров и представителей фестиваля. Выглядел он безупречно. Вместо классического черного смокинга он выбрал сшитый на заказ темно-синий костюм, идеально сидевший на его широких плечах. Белоснежная рубашка без галстука придавала образу легкую, непринужденную средиземноморскую элегантность. В одной руке он держал бокал минеральной воды с долькой лимона, свободно жестикулируя другой во время разговора с французским продюсером. Словно почувствовав ее появление, Озан отвел взгляд от собеседников, и тот безошибочно нашел Синем сквозь многолюдную террасу. Когда его темные глаза остановились на ней, медленно скользнув по струящемуся шелку нежно-розового платья, идеально уложенным волосам и безупречному макияжу, над которым так тщательно поработала Элиф, он едва заметно выпрямился. В его взгляде вспыхнуло медленное, глубоко собственническое чувство — безмолвное напоминание о той полной власти, которую всего несколько часов назад он добровольно отдал ей в гостиничном номере. Вежливо извинившись перед собеседниками, он развернулся к ней всем корпусом, пока Синем неторопливо шла через каменную террасу. Айше, держа в руках элегантный кожаный клатч и просматривая на телефоне электронный список гостей, быстро поравнялась с ним. Острые каблуки ритмично постукивали по мраморному полу. По мере того как расстояние между ними сокращалось, взгляд Озана ни на мгновение не отрывался от Синем. Привычная профессиональная маска, которую он носил в окружении представителей киноиндустрии, исчезла на едва уловимое мгновение, уступив место тому самому темному, пронзительному взгляду, который она знала слишком хорошо. — Синем, — произнес Озан. Его глубокий голос без труда перекрыл приглушенный гул приема и мягкие звуки джаза, льющиеся над террасой. Он остановился всего в шаге от нее, и его высокая фигура словно на мгновение отгородила их от остального мира. Его взгляд медленно скользнул по струящимся складкам ее нежно-розового шелкового платья, а затем остановился на ее глазах. — Ты потрясающе выглядишь. Комплимент прозвучал с такой тихой, глубокой искренностью, что под идеально уложенными волосами Синем почувствовала, как к щекам и шее приливает тепло. В этих словах ощущалось нечто большее — молчаливое признание мужчины, который по-прежнему был ею заворожен. Безмолвное продолжение того первобытного напряжения, которое всего несколько часов назад осталось между стенами гостиничного номера. Айше тепло улыбнулась и, шагнув ближе, легко коснулась руки Синем. — Потрясающе выглядишь, Синем. Этот цвет просто создан для вечернего света. Фотографы у входа уже только о тебе и говорят. Синем сохранила безупречное самообладание. Она стояла с привычной элегантностью, спокойно выдерживая пылающий взгляд Озана. Лишь едва заметно склонила голову, ответив ему идеально выверенной профессиональной улыбкой, которая не выдавала окружающим ровным счетом ничего. — Спасибо, — спокойно ответила Синем, хотя сердце внезапно забилось быстрее. Озан тихо усмехнулся, и напряженный взгляд его темных глаз тут же сменился привычным озорным блеском. Засунув руку во внутренний карман темно-синего пиджака, он достал серебристый портсигар, щелчком открыл его и вынул сигарету. — Только не слишком зазнавайся, — лениво протянул он. В его голосе вновь прозвучала та самая небрежная дерзость, которая всегда действовала ей на нервы. Он слегка постучал сигаретой о край портсигара, затем достал из кармана зажигалку. — Платье, конечно, красивое, но, по-моему, здешнее освещение делает половину работы. Айше тут же тяжело вздохнула и с привычной обреченностью закатила глаза — было очевидно, что к их бесконечным перепалкам она давно привыкла. — Озан, пожалуйста. Только не начинай сейчас. Хотя бы до официальной групповой фотосессии. Синем не растерялась ни на секунду. Она скрестила руки на груди, и на ее губах появилась красивая, насмешливая улыбка, пока она наблюдала, как он щелчком поджигает сигарету. — Ой умоляю, Озан. Если сегодня вечером кто и обязан своей привлекательностью освещению, так это ты. Этот темно-синий костюм творит настоящие чудеса, успешно скрывая, насколько уставшим ты выглядишь после перелета. Озан тихо усмехнулся, прикуривая. Глубоко затянувшись, он медленно выпустил струю дыма, слегка отвернув голову, чтобы дым не попал в ее сторону. Даже отвечая на ее колкость, он на мгновение опустил взгляд к ее губам — короткое, опасное напоминание о том, почему он действительно мог выглядеть уставшим. — Я чувствую себя прекрасно отдохнувшим, дорогая, — лениво отозвался он, незаметно сократив расстояние между ними под предлогом того, что пропускает официанта с подносом шампанского. Всего в нескольких шагах стояли несколько влиятельных турецких кинодистрибьюторов и пара журналистов, неторопливо потягивая напитки и с интересом наблюдая за общением двух главных звезд проекта. Для окружающих это была их привычная, давно ставшая предметом обсуждения манера общения — остроумные подколки и легкая словесная дуэль, которую фанаты и журналисты неизменно обожали. Никто даже не догадывался, что за этими безобидными шутками, среди шумной террасы и десятков гостей, между ними натянута совсем другая, куда более опасная нить напряжения. — Только постарайтесь не выглядеть слишком отдохнувшими, когда появятся представители министерства, — сухо оборвала их Айше, продолжая окидывать взглядом толпу поверх экрана телефона. — Они уже у главного входа. Мне нужно, чтобы вы оба выглядели как настоящие профессионалы, а не так, будто специально провоцируете друг друга ради завтрашних заголовков в таблоидах. — Мы всегда ведем себя профессионально, Айше, — ответил Озан, делая еще одну затяжку. Голос его звучал легко и непринужденно, но темные глаза по-прежнему не отрывались от Синем, а под внешним спокойствием продолжало тлеть то самое напряжение. Синем с безупречной вежливостью кивнула проходившему мимо французскому кинодистрибьютору, который на мгновение задержал на них взгляд, не позволяя ни единой эмоции отразиться на лице. — Разумеется. Озан прекрасно знает, где проходят границы. Она снова посмотрела на него. На губах играла милая улыбка, но в глубине глаз уже читалось едва уловимое, холодное предупреждение. — Правда, Озан? Уголок губ Озана едва заметно дрогнул. Он чуть наклонился к стоявшему рядом высокому столику, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, и его плечо как бы невзначай коснулось ее плеча — ровно настолько, чтобы она ощутила тепло его тела сквозь тонкий шелк платья. — Всегда, — тихо ответил он. Его голос вновь опустился до низкого, бархатистого тембра, едва различимого за нарастающим гулом музыки и звоном бокалов. Но прежде чем он успел сказать что-то еще, к ним с открытой улыбкой подошел известный турецкий режиссер, приветственно приподняв бокал. В одно мгновение интимное напряжение, повисшее между Синем и Озаном, растворилось за безупречной светской учтивостью. Они почти одновременно повернулись к гостю, без малейших усилий возвращаясь к своим публичным ролям. Прием постепенно приближался к своему завершению. Небо над Каннами окрасилось в глубокий бархатный индиго, а морской бриз заметно посвежел, хотя на террасе по-прежнему было тепло благодаря высоким уличным обогревателям. Теперь Озан сидел за одним из низких VIP-столиков у самого края террасы. Между пальцами медленно тлела новая сигарета. Айше расположилась слева от него, положив планшет на колени и время от времени проверяя электронную почту. Сам Озан, однако, не обращал на работу никакого внимания. Темно-синий пиджак был уже расстегнут, длинные ноги свободно вытянуты вперед, а все его внимание без остатка принадлежало Синем. Синем стояла всего в нескольких шагах от него, слегка повернувшись спиной к его столику, и оживленно, но с безупречной вежливостью беседовала с одним из программных директоров фестиваля. Нежно-розовый шелк ее платья каждый раз вспыхивал золотистыми отблесками, когда она едва заметно переносила вес с одной ноги на другую. Озан наблюдал за ней, не отрывая взгляда. Его глаза потемнели, а прежняя игривая насмешка исчезла без следа, уступив место глубокому, собственническому вниманию. Он словно не видел никого вокруг, следя за плавным изгибом ее спины, за тем, как волосы мягко скользят по обнаженным плечам. Ему было безразлично, заметит ли это кто-нибудь. Для окружающих он выглядел всего лишь исполнителем главной роли, завороженно любующимся своей партнершей. Но Синем почти физически ощущала тяжесть его взгляда, прожигавшего ей спину. — Синем, — окликнул ее Озан. Его низкий, властный голос без труда перекрыл гул разговоров вокруг. Синем прервалась на полуслове, вежливо извинилась перед программным директором и обернулась. Она спокойно посмотрела на Озана сверху вниз, едва заметно приподняв брови. — Что? — Иди сюда. Садись, — сказал он, легким кивком указывая на лаунж-зону. Его взгляд встретился с ее взглядом, и в нем читалось молчаливое требование, от которого ее сердце на мгновение сбилось с ритма. Синем не спешила. Она медленно подошла, и длинный шелковый шлейф ее платья тихо шелестел по каменному полу. Остановившись возле столика, она окинула взглядом занятые места. — Здесь же негде сесть, Озан. Ничего страшного, я просто сяду вон там, — сказала она, кивнув в сторону свободного кресла. — Нет, нет. Сядешь здесь, — безапелляционно произнес Озан. Для него сама мысль о том, что она сядет где-то в другом месте, была неприемлема. Не дав ей возразить, он одним плавным движением поднялся на ноги. Его высокая фигура тут же возвысилась над столиком. Переведя взгляд на менеджера, он спокойно сказал: — Айше, освободи место для Синем. Синем сразу покачала головой, слегка подняв руку в останавливающем жесте. — Правда, не нужно. Я могу сесть в другом месте. — Нет, я пересяду. Никаких проблем, — быстро ответила Айше, уже подхватывая планшет и пересаживаясь на свободное место чуть дальше. Озан так и остался стоять, не сводя с Синем пристального взгляда. Он молча ждал, пока она займет место рядом с ним. В конце концов она уступила этому безмолвному давлению, аккуратно расправила шелк своего нежно-розового платья и медленно опустилась в освободившееся кресло. После этой небольшой перестановки порядок рассадки изменился: справа от нее оказался Озан, слева — Айше. Синем словно оказалась между ними за низким лаунж-столиком. Близость Озана ощущалась мгновенно и почти ошеломляла. Даже не глядя на него, Синем чувствовала тепло, исходившее от его широкой фигуры, и едва уловимый, до боли знакомый аромат его одеколона, смешанный с терпким запахом сигаретного дыма. Ее взгляд скользнул к низкому стакану на столе перед ним. В янтарной жидкости медленно таял одинокий кубик льда. Стараясь, чтобы их разговор выглядел совершенно непринужденным под внимательным взглядом Айше, Синем чуть наклонилась к нему. — Что ты пьешь? — спросила она негромко, так, чтобы ее голос растворился в общем гуле приема. Озан неторопливо затянулся сигаретой. В уголках его темных глаз появились едва заметные морщинки — тот самый ленивый, невозмутимый взгляд, который всегда выдавал его хорошее настроение. Он выдохнул дым в сторону от нее, опустил взгляд на стакан, а затем снова посмотрел ей прямо в глаза. — Понятия не имею, — с усмешкой пробормотал он. — Знаю только, что это алкоголь. Синем тихо закатила глаза, хотя уголки ее губ тут же дрогнули в улыбке. — Конечно, не знаешь. Ты во Франции меньше суток, а уже без раздумий пьешь все, что тебе предлагают. — Когда организаторы фестиваля поднимают тост за тостом, не до вопросов, дорогая, — лениво ответил Озан, откидываясь на мягкую кожаную спинку дивана. Его рука непринужденно легла вдоль спинки позади нее. Он не касался ее обнаженных плеч, но сидел достаточно близко, чтобы рукав темно-синего пиджака едва задевал край ее розового платья, а тайное, почти осязаемое напряжение между ними никуда не исчезало, несмотря на переполненную террасу. Синем ничего не ответила. Совершенно непринужденным, плавным движением она преодолела разделявшее их небольшое расстояние. Кончики ее пальцев легко коснулись его костяшек, когда она ловко вынула тлеющую сигарету прямо из его пальцев. Рука Озана так и осталась висеть в воздухе. На мгновение его брови удивленно взлетели вверх, и на лице промелькнуло искреннее, слегка озадаченное выражение. Но уже через секунду его сменил медленный, понимающий изгиб губ. Рука Озана оставалась зависшей в воздухе на долю секунды. Его брови взлетели вверх, выражение чистого, заинтригованного удивления промелькнуло на его мужественных чертах, прежде чем медленная, понимающая ухмылка заняла его место. Синем полностью проигнорировала его взгляд. Она поднесла сигарету к губам — туда, где всего мгновение назад касались его губы, — и медленно, нарочито глубоко затянулась. Терпкий, насыщенный дым обжег горло, резко контрастируя с утонченной атмосферой Французской Ривьеры. Медленно выдохнув, она слегка запрокинула голову, позволяя тонкой струйке дыма раствориться в прохладном ночном воздухе, и невозмутимо откинулась на спинку кресла. Айше подняла взгляд от планшета и замерла, заметив сигарету в руке Синем. Она уже собиралась что-то сказать о международной прессе, толпившейся неподалеку, и о том, что любой случайный снимок может попасть в сеть, но, увидев упрямое, решительное выражение лица Синем и тот откровенно завороженный, собственнический взгляд, которым Озан неотрывно смотрел на нее, лишь тяжело вздохнула, покачала головой и снова уткнулась в экран. Озан едва заметно придвинулся ближе, и под прикрытием низкого столика его плечо плотно коснулось ее плеча. Темные глаза не отрывались от ее губ, задержавшись на едва заметном следе помады, который теперь остался на белом фильтре его сигареты. — Осторожнее, дорогая, — тихо произнес он. Его голос опустился до хриплого, почти интимного шепота, который Айше никак не могла расслышать за музыкой и гулом террасы. — А то люди начнут думать, что тебе и правда нравится делиться со мной. Синем даже не повернула головы. Ее взгляд по-прежнему был устремлен на мерцающие огни гавани Канн, пока она как ни в чем не бывало снова поднесла сигарету к губам и медленно, нарочито глубоко затянулась. Она едва заметно наклонилась к нему. Ее плечо все так же касалось его темно-синего пиджака, а голос прозвучал не громче дыхания, растворившись в шуме террасы. — Осторожнее, — прошептала она. Голос звучал мягко, почти ласково, но под этой мягкостью скрывалось лезвие. — Твой менеджер — подруга твоей жены. Ухмылка на лице Озана мгновенно застыла. Ленивое веселье в его темных глазах исчезло, уступив место холодной настороженности. Ее слова тяжело повисли между ними — холодные, безжалостные и неопровержимые. Айше сидела рядом с ней, полностью поглощенная своим цифровым списком гостей и не замечая ничего вокруг. Самим своим присутствием она словно олицетворяла ту границу, которую они с Озаном снова и снова переступали. Реальность его жизни за пределами этого фестивального кокона — тяжелое обручальное кольцо на пальце и публичные обязательства, которыми он был связан, — с пугающей ясностью вновь оказалась между ними. Челюсть Озана напряглась, на щеке заходил желвак. Самоуверенность и собственническая уверенность, с которыми он держался еще минуту назад, исчезли, уступив место напряженной неподвижности. Он по-прежнему не сводил глаз с ее профиля. Его взгляд медленно скользил по четкой линии ее подбородка, по тонкому шелку платья, пока смысл сказанных ею слов тяжело оседал где-то глубоко внутри. Синем спокойно стряхнула пепел в стеклянную пепельницу, не позволяя ни одной эмоции отразиться на лице. Одной короткой фразой она напомнила ему, где проходят границы, обернув его собственную игру против него. Мгновение спустя мимо их низкого лаунж-столика бесшумно прошел официант, уверенно неся на кончиках пальцев серебряный поднос с хрустальными бокалами. Воспользовавшись этой короткой передышкой в удушающем молчании, Синем не стала ждать, пока Озан нарушит тишину. Она слегка подалась вперед. Нежно-розовый шелк ее платья едва коснулся его колена, когда она плавным движением сняла с подноса бокал янтарного шампанского. Сделав медленный глоток, она позволила прохладному, игристому вину смыть с языка терпкий привкус сигаретного дыма и снять внезапную тяжесть, сдавившую горло. Каждое ее движение было выверено до мелочей — безупречная демонстрация самообладания, призванная показать ему, что его молчание ничуть ее не поколебало. Айше наконец подняла взгляд от планшета, даже не подозревая о безмолвной схватке, только что развернувшейся у нее под носом. Она посмотрела сначала на бокал в руках Синем, затем на часы. — Представители министерства уже направляются в главный зал. Думаю, минут через пять нам тоже стоит пройти туда для официального знакомства. — Конечно, — спокойно ответила Синем. Ее голос звучал легко и приветливо, пока она неторопливо покачивала шампанское в бокале. Она по-прежнему не смотрела на Озана, но почти физически ощущала его тяжелый, темный взгляд, устремленный на нее. Он все еще сидел с напряженно сжатой челюстью, пытаясь принять ту жесткую, непреложную границу, которую она только что вновь провела между ними. — Озан, ты меня слышал? — спросила Айше, не отрывая взгляда от экрана планшета и поправляя очки. — Пять минут. — Слышал, — коротко отозвался он. Голос звучал непривычно хрипло. Он затушил сигарету, с силой вдавив окурок в стеклянную пепельницу — чуть сильнее, чем было нужно. Синем продолжала смотреть на мерцающие огни гавани, неторопливо отпивая шампанское. Прохладное игристое почти не помогало унять жар, вспыхнувший между ними. Она прекрасно знала, как задеть его гордость, как напомнить о невидимых границах, окружавших их со всех сторон. Но, увидев, как мгновенно изменилось его лицо, она почувствовала странную, противоречивую боль, отозвавшуюся где-то глубоко внутри. — Допивай, — тихо произнес Озан. Его голос был настолько низким, что едва долетал до другого конца дивана. Он по-прежнему не смотрел на нее, но в его тоне безошибочно звучал приказ. — Министр не любит ждать. И я не хочу, чтобы ты бежала по лестнице в этом платье. Синем чуть приподняла подбородок, и, несмотря на серьезность момента, на ее губах вновь появилась едва заметная, упрямая улыбка. Одним плавным движением она допила шампанское и с тихим звоном поставила пустой фужер на стол. — Я ни ради кого не бегаю, Озан, — негромко ответила она, наконец повернувшись к нему. Когда их взгляды встретились, от силы его темных глаз у нее на мгновение перехватило дыхание. В них все еще жил гнев, но под ним скрывалось то же отчаянное, собственническое чувство, которое всего несколько часов назад заставило его опуститься перед ней на колени в гостиничном номере. Напоминание о жене не разрушило возникшее между ними притяжение — оно лишь сделало воздух тяжелее, наполнив его всем тем, что они не могли позволить себе произнести вслух. — Хорошо, — коротко сказал Озан. Челюсть снова напряглась. Он поднялся, возвышаясь над столиком, и резким, привычным движением застегнул среднюю пуговицу темно-синего пиджака. — Пойдем. Он поднялся, возвышаясь над низким столиком. Его высокая фигура застыла в напряжении, а темно-синий костюм туго облегал широкие плечи. Когда Синем начала подниматься со своего места, плавное движение на мгновение лишило ее равновесия. Нежно-розовый шелк платья мягко скользнул по ее телу, а ее полные бедра нечаянно прижались к передней части его брюк. Трение оказалось мгновенным — обжигающим, словно разряд тока. Мягкий, соблазнительный изгиб ее ягодиц плотно прижался к его паху, вжимаясь прямо в твердую, налившуюся возбуждением выпуклость под ширинкой брюк. У Озана резко перехватило дыхание, и низкий, хриплый вдох застрял где-то в горле. Все его тело мгновенно напряглось, когда жар ее тела, почти не смягченный тонкими слоями ткани, обрушился на него. Все первобытные инстинкты, которые он с таким трудом подавлял среди многолюдного приема, вспыхнули с новой силой. Он уже не мог совладать с собой. Его тяжелый, потемневший взгляд тут же скользнул вниз, приковавшись к тому месту, где обтянутые шелком изгибы ее тела прижимались к его все сильнее твердеющему члену. Зрачки расширились от внезапной, почти животной жажды, настолько всепоглощающей, что в этот миг присутствие собственного менеджера перестало для него существовать. Синем почувствовала, как его твердый, не знающий уступок жар прижимается к ее ягодицам. Вместо того чтобы испуганно отстраниться, она нарочно замерла еще на одно мучительно долгое мгновение, позволяя ему ощутить, как все изгибы ее тела плотно прижимаются к его возбужденному члену. Она медленно бросила через обнаженное плечо темный, лукавый взгляд. Ее глаза на миг скользнули к натянувшейся ширинке его брюк, а затем вновь встретились с его пылающим взглядом. — Осторожнее, — прошептала она. Ее голос превратился в хриплое, чувственное мурлыканье, предназначенное только для него. Медленно, нарочито покачивая бедрами, она отстранилась, оставив его с мучительно ноющим от желания телом и отчетливо проступившим под сшитыми на заказ брюками возбуждением. А затем, словно ничего не произошло, плавно прошла мимо, первой направившись в переполненный лаунж. — Блять… — едва слышно прорычал Озан. Ругательство сорвалось с его плотно сжатых зубов и почти растворилось в шуме террасы. Он машинально сунул руку в карман, сжав в кулаке ткань темно-синих брюк, тщетно пытаясь скрыть отчетливо проступившее под ширинкой возбуждение. Казалось, собственное тело превратилось для него в ловушку. Мысли захлестнула волна яростного, почти отчаянного сожаления. Какой же он идиот. Нужно было разобраться с этим раньше. В тот момент, когда она оставила его в своем гостиничном номере возбужденным до предела и мучительно неудовлетворенным, ему следовало запереться у себя в ванной и просто подрочить, чтобы хоть немного выбросить ее из головы. Но он этого не сделал. Он позволил этому напряжению копиться, убеждая себя, что справится, что сумеет держать себя в руках, что его безупречная профессиональная маска выдержит. Теперь ему приходилось расплачиваться за собственную ошибку. Первобытное, сводящее с ума трение ее полных бедер о его член окончательно лишило его самообладания, разлив по всему телу опасный, пульсирующий жар. Он не сводил взгляда с ее спины, пока она шла впереди. Его глаза жадно следили за плавным, гипнотическим покачиванием ее ягодиц под облегающим нежно-розовым шелком платья. Это сводило его с ума. Он до сих пор ощущал призрачное прикосновение ее тела к своему паху. И мысль о том, что она сделала это намеренно — прекрасно понимая, что это с ним сделает, прекрасно зная, что рядом с менеджером он не сможет ни остановить ее, ни позволить себе хоть какую-то реакцию, — заставляла кровь буквально кипеть в его жилах. — Озан? Ты идешь? — голос Айше внезапно вырвал его из этого наваждения. Каблуки застучали по полу, когда она поравнялась с ним, даже не подозревая, какой хаос творился под его безупречно сшитым костюмом. — Да, — хрипло отозвался Озан. Он заставил себя сделать медленный, мучительно тяжелый шаг, незаметно меняя положение тела, чтобы скрыть собственное возбуждение, и последовал за Синем в ярко освещенный, переполненный зал. Переступив порог, отделявший террасу от шумного внутреннего лаунжа, он быстро окинул взглядом помещение. Грудь тяжело вздымалась под расстегнутым воротом рубашки. Жар, разливавшийся по венам, становился почти невыносимым, а во рту окончательно пересохло. Не дожидаясь, пока Айше успеет подвести его к группе представителей министерства, Озан перехватил проходившего мимо официанта с подносом крепкого алкоголя. Не сбавляя шага, он протянул руку и крепко обхватил пальцами тяжелый хрустальный стакан, до краев наполненный чистым янтарным виски. Ему было совершенно безразлично, кто наблюдает за ним. И уж тем более он больше не собирался себя сдерживать. Одним резким, стремительным движением он запрокинул голову и осушил стакан до дна одним долгим глотком. Чистый, обжигающий виски огнем прокатился по горлу, словно встретившись с тем не менее жгучим жаром, который пульсировал внизу живота. Озан тяжело выдохнул и с глухим стуком поставил пустой стакан обратно на поднос официанта. От удара тонкий хрусталь жалобно звякнул. Айше бросила на него короткий предупреждающий взгляд. Брови недовольно сошлись на переносице. — Озан, серьезно? Прямо перед официальным знакомством? Он даже не посмотрел на нее. Провел тыльной стороной ладони по губам и снова впился взглядом в спину Синем. Его темные, покрасневшие глаза мгновенно нашли ее в толпе. Виски тяжело упал в пустой желудок, но не сделал ровным счетом ничего, чтобы заглушить то безумное, опасное возбуждение, которое она в нем разожгла. Если уж на то пошло, оно лишь сделало его еще безрассуднее. Озан медленно расправил плечи. Челюсть оставалась напряженно сжатой, пока жар виски растекался по груди, придавая его осанке жесткую, почти вызывающую уверенность. Он наконец перевел взгляд на Айше. Голос прозвучал низко, с легкой хрипотцой, но был абсолютно спокойным и уверенным. — Пойдем поздороваемся с представителями министерства, — сказал он, кивнув в сторону центра зала, где в окружении руководителей фестиваля стояли официальные гости. Преображение произошло мгновенно. Сделав два широких шага, он поравнялся с Синем как раз в тот момент, когда они подошли к внутреннему кругу приглашенных. Душное напряжение, еще секунду назад грозившее выдать его с головой, исчезло без следа, скрывшись за безупречной профессиональной улыбкой. Он слегка изменил стойку, непринужденно оставив одну руку в кармане брюк, чтобы темно-синий пиджак безупречно скрывал отчетливо проступавшее под ширинкой возбуждение. — Господин директор, — безукоризненно произнес Озан, протягивая руку главному представителю и сопровождая приветствие идеально выверенным уважительным кивком. — Для меня большая честь быть здесь сегодня вечером. В этом году турецкий павильон пользуется невероятным успехом. Рядом с ним Синем с привычной элегантностью сместилась на полшага. Розовый шелк ее платья едва коснулся рукава его пиджака, когда она одарила дипломатов своей безупречной, сияющей улыбкой, словно созданной для объективов камер. Для любого, кто наблюдал за ними со стороны, они были воплощением турецкого кинематографа — безукоризненные, обаятельные и безупречно держащие себя. Никто в этом зале не мог даже представить, что за вежливыми рукопожатиями и отточенными светскими любезностями кровь Озана по-прежнему кипела, а сердце с силой билось о ребра всякий раз, когда Синем делала вдох рядом с ним. Разговор с представителями министерства затянулся, превратившись в привычный поток дипломатических любезностей, вопросов о графике съемок и обязательных комплиментов международному успеху турецких сериалов. Озан вел беседу без малейших усилий. Его глубокий голос звучал спокойно и уважительно, а кивал он именно там, где этого требовал разговор. Он был настоящим профессионалом. Он проходил через подобное уже сотни раз. Но Синем стояла совсем рядом и столь же безупречно играла свою роль. И именно эта близость превращалась для него в настоящую пытку. Каждый раз, когда она заговаривала, его накрывали едва уловимая вибрация ее голоса и тонкий аромат духов. Когда она вежливо рассмеялась над шуткой одного из представителей, ее плечо мимолетно коснулось рукава его темно-синего пиджака. Для окружающих это было совершенно обычным, невинным жестом двух коллег, стоящих рядом на официальном мероприятии. Для Озана же каждое такое прикосновение было словно искра, снова и снова падающая на сухой хворост. Рука по-прежнему оставалась глубоко в кармане брюк. Пальцы были сжаты в кулак, удерживая ткань пиджака так, чтобы она надежно скрывала отчетливо проступившее под ширинкой возбуждение. Жгучий удар виски постепенно сменился глухим, тяжелым жаром, но легче от этого не стало — тупая, ноющая пульсация между ног лишь усилилась. — Мы невероятно гордимся работой всей нашей команды, — говорила Синем с теплой, безупречно поставленной улыбкой, обращаясь к заместителю министра. — Для нас всегда большая честь представлять турецкую культуру здесь, в Каннах. — А ваша химия на экране — безусловно, одна из главных причин успеха проекта, — с одобрительной улыбкой заметил заместитель министра, переводя взгляд с одного на другого. — Неудивительно, что международные закупщики проявляют к нему такой интерес. — Спасибо, — ответила Синем, бросив на Озана короткий, безукоризненно профессиональный взгляд. В глубине ее глаз вспыхнул насмешливый огонек — она прекрасно понимала, какую физическую борьбу он сейчас вел, стоя всего в нескольких сантиметрах от нее. — Озан — замечательный партнер. Мы всегда точно знаем, как поддержать друг друга на съемочной площадке. Челюсть Озана напряглась так сильно, что под щетиной отчетливо заходил желвак. Он заставил себя улыбнуться — вежливо и обаятельно, как того требовала ситуация, — хотя его взгляд заметно потемнел, стоило ему встретиться глазами с Синем. — Это чувство абсолютно взаимно, господин, — безукоризненно произнес Озан, и его голос стал чуть ниже. — Синем всегда точно знает, что нужно, чтобы выложиться в сцене до самого предела. Айше вовремя перехватила разговор, плавно перейдя к теме международной дистрибуции и статистики продаж, позволяя беседе течь дальше и давая Озану несколько секунд передышки. Он едва заметно перенес вес с одной ноги на другую, а его взгляд медленно скользнул от линии челюсти Синем к ее ключице. Лишь официальная обстановка, яркий свет люстр и присутствие представителей министерства удерживали его от того, чтобы обнять ее за талию, увезти обратно в отель и сорвать с нее это нежно-розовое шелковое платье. Он терял самообладание. И она, черт возьми, наслаждалась каждой секундой этого. Вскоре перед главной пресс-стеной с логотипами фестиваля собрали участников официального фотоколла турецкой делегации. У баннера уже царила привычная суматоха. Озан и Синем были не единственными, кого ждали фотографы: рядом выстроились другие ведущие актеры новых проектов телеканалов, два режиссера и несколько продюсеров, слегка смещаясь и переговариваясь в поисках своих мест под ослепительными вспышками камер. Как главных исполнителей романтических ролей в самом популярном проекте телеканала, Озана и Синем сотрудники PR-службы почти сразу провели в самый центр ряда. Озан сделал полшага вправо, оказавшись вплотную к ней. Его широкое плечо почти касалось ее плеча, а темно-синий силуэт костюма резко выделялся на фоне яркой пресс-стены. Белые вспышки одна за другой озаряли зал, превращая происходящее в бесконечную череду ослепительных кадров. На лице уже появилась идеально выверенная улыбка, привычная для красных дорожек, а осанка оставалась безупречно прямой и уверенной. Затем наступила короткая пауза — всего несколько секунд, пока фотографы меняли карты памяти. Синем слегка перенесла вес на другую ногу, на мгновение отвернулась от объективов и тихо, устало выдохнула. Взгляд Озана тут же скользнул вниз. Когда Синем повернулась, между их лицами осталось всего несколько сантиметров. В это короткое, украденное у времени мгновение их взгляды так и не встретились — вместо этого оба почти одновременно задержались на губах друг друга. Озан не мог отвести глаз от мягкого розового блеска на ее губах, и память мгновенно вернула его к удушающе горячему ощущению ее бедер, прижимавшихся к нему всего несколько минут назад. Взгляд Синем скользнул к четкому изгибу его нижней губы. Дыхание едва заметно сбилось, когда тяжелое, почти осязаемое притяжение между ними едва не поглотило их прямо там, на подиуме. Это был откровенный, опасно красноречивый взгляд, в котором без труда читалось ничем не прикрытое желание. В следующее мгновение сбоку ударила ослепительная вспышка камеры. Резкий свет мгновенно разрушил наваждение. Осознав, где они находятся и сколько объективов направлено прямо на них, Озан среагировал инстинктивно. Он тут же отвел взгляд и небрежным жестом поднял правую руку к лицу, словно машинально поправляя бровь. Предплечье и ладонь на мгновение закрыли его лицо от камер. Затем одним плавным, давно отработанным движением он отвернул голову в сторону дальнего ряда журналистов, будто только сейчас заметил кого-то знакомого среди толпы. Сердце глухо колотилось о ребра, адреналин ударил в кровь, пока он заставлял лицо вновь принять холодное, невозмутимое выражение, отчаянно надеясь, что ни одна камера не успела поймать тот откровенный, отчаянный голод, который всего секунду назад промелькнул между ними. Наконец вспышки стихли, и делегация медленно сошла с приподнятой площадки, постепенно растворяясь среди более спокойных, приглушенно освещенных уголков главного зала. Почти сразу появился официант с новым подносом напитков. Каждый из их команды машинально взял себе по бокалу, стараясь немного сбросить напряжение после фотоколла. Озан выбрал еще один тяжелый стакан скотча, а Синем — бокал белого вина. Вскоре они собрались небольшой компанией у одного из высоких арочных окон: Озан, Синем, Айше, двое PR-координаторов и личный менеджер Синем — Ханде. Вокруг оживленно обсуждали, как прошел фотоколл и насколько активно работала пресса, но Озан почти ничего не слышал. Засунув руку глубоко в карман брюк, он медленно перекатывал лед в стакане, не сводя темного, сосредоточенного взгляда с Синем. Ханде подошла к ней вплотную и, наклонившись, что-то тихо прошептала ей на ухо. На мгновение ее взгляд метнулся к Озану, затем — в сторону VIP-выходов. Лицо оставалось серьезным, а голос — настолько тихим, что никто, кроме Синем, не мог разобрать ни слова. Стоя всего в шаге от них, Озан сразу уловил едва заметную перемену в позе Ханде. Челюсть напряженно сжалась, слух невольно обострился, пытаясь выхватить из гула голосов хотя бы обрывок их разговора. Он застыл на месте, возвышаясь рядом с ними, а его тяжелый взгляд был прикован к лицу Синем, словно он пытался прочесть каждую промелькнувшую на нем эмоцию. Он терпеть не мог оставаться в неведении. Терпеть не мог преграды, которой сейчас стали для него Ханде и Айше. И то, с каким вниманием Синем слушала своего менеджера, лишь сильнее натягивало ту опасную, подогретую алкоголем струну внутри него. Озан медленно отпил скотч, не сводя глаз с Синем, пока терпкое тепло напитка разливалось по груди. Желание разрушить эту невидимую стену, возникшую между ними, становилось почти нестерпимым. Озан слегка подался вперед, и на его губах вновь появилась ленивая, провокационная улыбка. — Ханде, — негромко окликнул он. В его голосе вновь зазвучало то самое фирменное, глубокое турецкое обаяние. — Нехорошо шептаться в компании. Остальные начинают чувствовать себя обделенными. Ханде отстранилась от Синем, ничуть не смутившись. Она слишком хорошо знала Озана и давно научилась отвечать на его поддразнивания. Скользнув по нему оценивающим взглядом с головы до ног, она на мгновение задержалась на его белоснежной рубашке, после чего на ее лице появилась понимающая, лукавая улыбка. — Ой, перестань, Озан, — с улыбкой отмахнулась Ханде, театрально покачивая вино в бокале. — Если бы я сказала это вслух, половину нашей PR-команды пришлось бы приводить в чувство еще до конца вечера. Так что, сохраняя расписание Синем в тайне, я, можно сказать, забочусь об общем благе. PR-координаторы, стоявшие рядом, дружно рассмеялись, и непринужденный обмен шутками мгновенно рассеял тяжелое, удушающее напряжение, в котором все это время варился Озан. Синем не улыбнулась. Она лишь слегка склонила голову и поверх края бокала встретилась с ним взглядом. В ее глазах читался тихий, опасный вызов. Она прекрасно понимала, что его беззаботные поддразнивания были всего лишь отчаянной попыткой вновь сократить дистанцию между ними после того, как на террасе она полностью выбила его из равновесия. В этот момент к их компании подошел один из руководителей телеканала по международной дистрибуции — Хакан. Дружески хлопнув Озана по плечу своей тяжелой ладонью, он тут же с энтузиазмом заговорил о европейских правах на стриминг. Его голос быстро превратился в непрерывный поток рассуждений о пунктах контракта, окнах вещания и слотах прайм-тайма. Озан не услышал ни единого слова. Он застыл на месте, так крепко сжимая в руке стакан со скотчем, что костяшки пальцев побелели. Его потемневший, налитый кровью взгляд был прикован к Синем. Алкоголь окончательно растекся по телу, сметая последние остатки самообладания и оставляя его беззащитным перед первобытными, запретными мыслями, с которыми он безуспешно боролся весь вечер. Пока рядом без умолку говорил Хакан, воображение Озана окончательно вышло из-под контроля, рисуя с болезненной отчетливостью то, что он собирался сделать с ней, как только за ними закроется дверь гостиничного номера. Он смотрел на ее губы, представляя, как прижимает ее спиной к тяжелой деревянной двери, грубо обхватывает ладонью подбородок, заставляя запрокинуть голову, чтобы впиться в ее рот. Ему хотелось кусать ее нижнюю губу, пока она не начнет тихо стонать, ощущая на языке вкус белого вина, смешанный с дорогой помадой, а затем заглушить каждый сорвавшийся с ее губ звук новым поцелуем. Его взгляд медленно скользнул ниже — по изящной линии шеи к обнаженным ключицам. В своем воображении он уже срывал с нее нежно-розовое шелковое платье. Он почти ощущал, как дорогая гладкая ткань трещит под его грубыми руками, пока не остается ничего, что скрывало бы ее от него. Он видел, как усаживает ее на край кровати, одной рукой прижимая ее запястья высоко над головой, а другой медленно изучая каждый сантиметр ее кожи. Он представлял себе всю первобытную, ничем не прикрытую порочность этого момента — как заставляет ее замереть, пока его губы, язык и зубы неторопливо исследуют ее тело, оставляя на золотистой коже темные следы, которые ей придется скрывать макияжем на следующий день. Он хотел услышать, как она будет умолять. Хотел сорвать с нее то безупречное достоинство, которое она носила как броню перед объективами камер, пока от него не останется ничего — только сбившееся дыхание, дрожь и тихие всхлипы под его руками. У Озана вновь перехватило дыхание. Горячая, тяжелая дрожь прокатилась по всему телу, пока его воображение погружалось все глубже в этот опасный мрак. Перед глазами уже стояла картина, как он притягивает ее бедра к самому краю кровати, широко разводит ей ноги и входит в нее с той первобытной, непреклонной силой, которая заставит ее выкрикнуть его имя. Он хотел почувствовать, как горячее, тесное лоно сжимается вокруг него, словно наказывая ее за то мучительное движение, которым она намеренно потерлась своими бедрами о его пах на террасе. Он хотел снова и снова врываться в нее, пока они оба не покроются потом, стирая между ними последние преграды, оставляя на ней свой след так глубоко, чтобы никакие интриги индустрии и никакая вынужденная дистанция больше не смогли заставить ее забыть тяжесть его тела внутри себя. — …Именно поэтому рынок Мадрида имеет для нас такое большое значение в этом сезоне, верно, Озан? — с добродушным смехом спросил Хакан, дружески толкнув его локтем в ожидании согласия. Неожиданное прикосновение мгновенно вырвало Озана из плена собственных мыслей, хотя разум все еще был затуманен желанием. Он медленно, тяжело вдохнул. Под темно-синим пиджаком едва заметно поднялась грудь, пока он заставлял себя перевести взгляд на руководителя. Горло пересохло, а член так сильно пульсировал под тканью брюк, что просто стоять прямо становилось почти мучительно. — Верно, — глухо отозвался Озан. Голос звучал непривычно низко, хрипло и тяжело, словно все мысли, от которых он тщетно пытался избавиться, осели в каждом слове. Он сделал еще один долгий глоток скотча, надеясь хоть немного заглушить этот обжигающий жар, но стоило ему опустить стакан, как взгляд тут же снова нашел Синем. Синем медленно отпила вина, не сводя с него глаз поверх края бокала. Она сразу уловила ту опасную, почти дикую темноту, вспыхнувшую в его взгляде, и то, как напряжение буквально сковало каждую линию его мощной фигуры. Она слишком хорошо понимала, какие мысли сейчас терзают его, и на ее губах медленно появилась едва заметная, убийственно лукавая улыбка. Она не отвела взгляд. Продолжала удерживать его горящие, налитые кровью глаза, пока остатки белого вина лениво перекатывались в бокале, отражая приглушенный свет лаунжа. Синем не была наивной. Почти два года они работали бок о бок, проводя по двенадцать часов на съемочной площадке, живя в тесных кадрах, где поневоле учишься замечать каждую мелочь: ритм дыхания, едва заметное напряжение челюсти, то, как расширяются его зрачки, когда он перестает владеть собой. Она знала этот взгляд. Это был взгляд мужчины, который уже мысленно сорвал с нее одежду, прижал к стене и без остатка растворился в своих желаниях. И в этот миг холодный гнев, еще недавно сжимавший ее изнутри, начал понемногу отступать. Его место медленно занимала густая, всепоглощающая волна ответного желания, от которой становилось все труднее дышать. Глядя на него — такого высокого, такого мощного, словно до предела натянутого внутри своего темно-синего костюма, с побелевшими от напряжения пальцами, сжимавшими стакан, — Синем почувствовала, как и ее собственные мысли становятся опасно откровенными. Она перестала слышать голос Ханде. Переполненный, залитый светом зал растворился в приглушенном шуме, пока воображение окончательно не взяло верх, вторя темной энергии Озана удар за ударом. Ее взгляд задержался на его широкой груди, тяжело вздымавшейся под расстегнутым воротником рубашки. Она представила, как ее пальцы впиваются в его плечи, сминая ткань дорогого костюма, пока пуговицы не разлетятся по полу гостиничного номера. Ей хотелось ощутить тяжесть его тела, прижимающего ее к матрасу, неумолимую силу, лишающую возможности думать о чем-либо еще. Она почти чувствовала жесткое прикосновение его щетины к чувствительной коже внутренней стороны бедер и то, как большие, мозолистые ладони крепко сжимают ее бедра, оставляя на коже темнеющие следы его пальцев. Пульс гулко бился в горле, пока воображение рисовало все новые картины. Она хотела, чтобы рядом с ней он перестал сдерживаться. Хотела, чтобы он прижал ее к тяжелой деревянной двери, подхватил за бедра, позволяя ей обвить ногами его талию, и входил в нее снова и снова, пока нежно-розовый шелк платья не соберется на талии, окончательно потеряв свой безупречный вид. Она почти слышала его низкое, хриплое дыхание у самого уха… те гортанные ругательства, которые срывались с его губ лишь тогда, когда удовольствие окончательно лишало его самообладания, пока она кусала бы его за плечо, из последних сил сдерживая крик. Она хотела довести его до самого предела. Почувствовать, как напряжение заставляет дрожать каждую мышцу его тела, прежде чем он окончательно потеряет над собой контроль. Синем медленно вдохнула. Грудь плавно поднялась под облегающим шелком платья и так же медленно опустилась. Она поставила пустой бокал, а ее губы едва заметно приоткрылись, позволяя ему увидеть вспыхнувший в ее глазах темный голод. Она больше не пыталась его скрывать. Пространство между ними превратилось в опасную, отравленную взаимным желанием ловушку, и они оба понимали: вопрос был уже не в том, случится ли неизбежное, а лишь в том, когда именно оно случится. Лишь спустя несколько секунд Синем наконец заставила себя отвести взгляд от Озана. Это короткое движение выдало тот бешеный ритм, с которым кровь стучала у нее в висках. Она едва слышно прочистила горло и, к собственному удивлению, заговорила совершенно ровным голосом, поворачиваясь к своему менеджеру. — Ханде, — тихо позвала Синем, чуть наклонившись к ней. — Который час? Ханде опустила взгляд на изящные дизайнерские часы на своем запястье, коснулась экрана, проверяя время, и снова посмотрела на свою подопечную. — Уже чуть больше часа ночи. Синем тихо вздохнула — настолько убедительно, что без труда сошла бы за смертельно уставшую актрису, хотя на самом деле каждый нерв в ее теле был натянут до предела от адреналина и желания. — Как думаешь, мы уже можем уйти? Ханде негромко усмехнулась, допивая остатки вина. Скользнув взглядом по залу, который заметно опустел, она даже не подозревала о той безмолвной буре, что всего минуту назад пронеслась между ее актрисой и исполнителем главной роли, стоявшим всего в паре шагов. — Лично я считаю, что мы сегодня даже перевыполнили программу, — сказала она. — Фотоколл был, с представителями министерства ты пообщалась, продюсеры в полном восторге. Так что можешь возвращаться в отель и отдыхать, когда захочешь. Озан не шелохнулся, но слова Ханде заставили все его тело напрячься. Он так сильно сжал в руке стакан со скотчем, что казалось, стекло вот-вот треснет. Он не смотрел на Синем, но его темные, налитые кровью глаза метнулись к выходу. Осознание того, что она собирается уйти, вихрем пронеслось у него в голове. Синем медленно повернула голову к Озану. Каждое ее движение было мучительно неторопливым и нарочито выверенным. Безупречная улыбка, предназначенная для камер, исчезла без следа. Вместо нее в ее глазах появилась тяжелая, томная поволока, от которой по его телу словно прошел разряд, ударив прямо в пах. — Мы уходим, — тихо сказала она, и в ее голосе звучало нечто, говорившее о куда большем, чем просто уход с вечеринки. Озан не колебался ни секунды. Он с глухим, решительным стуком поставил пустой стакан из-под скотча на поднос проходившего мимо официанта и мгновенно выпрямился во весь рост, шагнув ближе и вторгаясь в ее личное пространство. Ее духи вновь окутали его — густые, пьянящие, доводя до предела те запретные мысли, что уже давно не давали ему покоя. — Хорошо, — ответил Озан. Его голос опустился до глубокого, хрипловатого баритона — необработанного, густого от того первобытного голода, который он подавлял уже несколько часов. Он посмотрел на нее сверху вниз, и его темные глаза встретились с ее взглядом с абсолютной, собственнической уверенностью. — Мы тоже уходим. Мы пришли вместе. У меня нет причин оставаться здесь дольше тебя. Айше, стоявшая рядом, уже открыла рот, собираясь возразить. Ее взгляд метнулся к руководителям телеканала, которые все еще оставались в другом конце зала, но Озан оборвал ее одним коротким, жестким взглядом через плечо. Он больше не собирался играть роль покладистого актера. Терпение иссякло. Под сшитым на заказ костюмом его тело изнывало от напряжения, а мысли были целиком поглощены той запретной реальностью, которая ждала их, стоило лишь скрыться от объективов камер. Синем едва заметно кивнула. Ее губы чуть приоткрылись, когда она сделала неглубокий вдох, прекрасно понимая, что его слова стали публичным признанием того пути, на который они оба только что сознательно ступили. Первой двинулась Синем. Легко развернувшись на каблуках, она плавно направилась к выходу, и нежно-розовый шелк платья мягкими волнами скользнул вокруг ее щиколоток. Ханде и остальные члены ее команды стилистов тут же сомкнулись вокруг нее, образовав защитный круг и уверенно проводив ее сквозь редеющую толпу к тяжелым стеклянным дверям VIP-выхода. Озан шел сразу следом. Его высокая фигура уверенно рассекала пространство лаунжа. Он не сказал Айше ни слова, хотя ей приходилось почти догонять его, чтобы не отстать от широких, стремительных шагов. Его темный взгляд был прикован к плавному, завораживающему покачиванию бедер Синем всего в нескольких шагах впереди. Разделявшая их дистанция казалась мучительной — вынужденная условность, которая выглядела почти нелепо на фоне того первобытного, запретного напряжения, сковавшего их обоих. Когда они вышли в прохладный воздух после полуночи, у входа их уже ждала вереница автомобилей. Под ярко освещенным навесом, негромко урча двигателями, стояли два одинаковых черных минивэна Mercedes с сильно тонированными стеклами. Не оборачиваясь, Синем подошла к первому минивэну. Водитель уже придерживал для нее открытую сдвижную дверь. Она поднялась в салон, и нежно-розовый шелк ее платья исчез в мягкой темноте просторного интерьера. Тяжелая дверь плавно закрылась с приглушенным, почти герметичным стуком. Озан остановился в нескольких шагах, тяжело дыша и провожая взглядом отъезжающий минивэн. Он так сильно стиснул челюсти, что заныла скула. Резко развернувшись, он направился ко второму минивэну, на ходу выхватывая телефон из кармана напряженной, слегка дрожащей рукой. Забравшись внутрь, он с силой захлопнул за собой дверь. Кожаное сиденье тихо заскрипело под его весом, и он оказался заперт в тишине салона, пока кровь все еще гудела от абсолютной уверенности в том, к чему ведет эта ночь. Короткая дорога обратно в отель превратилась в настоящую пытку. Когда минивэн Озана въехал на частную, ярко освещенную подъездную аллею роскошного отеля, его пульс уже бешено колотился о ребра. Он не стал дожидаться, пока парковщик откроет ему дверь, а сам резко отодвинул ее и шагнул в прохладный ночной воздух. От него буквально исходило опасное, с трудом сдерживаемое напряжение. Минивэн Синем прибыл всего несколькими секундами раньше. Она уже пересекала полированный мраморный вестибюль в окружении Ханде и своих стилистов. Нежно-розовый шелк ее платья переливался в свете огромных хрустальных люстр, мягко облегая округлые бедра при каждом шаге. Озан ускорил шаг, следуя за ними, словно хищник, выслеживающий добычу среди бела дня. Айше едва поспевала за ним, на ходу шепотом напоминая о завтрашнем утреннем пресс-джанкете, но для него ее голос давно превратился в бессмысленный шум. Его темные, налитые кровью глаза были неотрывно прикованы к затылку Синем. Обе команды встретились у лифтов. Ханде нажала кнопку вызова, и в притихшем вестибюле мягко прозвучал электронный сигнал, когда тяжелые золотистые двери бесшумно разъехались в стороны. Все вошли в зеркальную кабину: Озан, Синем, Ханде, Айше и двое PR-координаторов. Поскольку Озан и Синем были главными звездами проекта, телеканал забронировал для них представительские люксы на одном VIP-этаже — мера безопасности, которая сейчас казалась почти опасной, учитывая то неприкрытое, первобытное вожделение, которое буквально ощущалось между ними. Внутри лифта было тесно, и всем невольно пришлось стоять почти вплотную друг к другу. Озан занял место у самой задней стенки, его широкие плечи занимали едва ли не половину пространства. Синем стояла прямо перед ним. Когда двери лифта сомкнулись, запечатав их в этой тихой капсуле, густой, пьянящий аромат ее духов наполнил легкие Озана, мгновенно возвращая яркие, бесстыдные картины, не отпускавшие его весь вечер. В полированном золоте дверей он видел их отражение. Его взгляд тут же скользнул вниз, к обнаженным плечам Синем. Он представлял, как его ладони сжимают их, оставляя следы, как он прижимает ее к тем самым зеркалам, в которые они сейчас смотрели. Синем не оборачивалась — ей и не нужно было. В отражении золотистых дверей ее взгляд встретился с его взглядом. Она видела темный, почти звериный голод в его глазах, напряженную линию челюсти и то, как тяжело вздымалась его грудь под пиджаком. Под шелком платья ее собственное тело обдало обжигающей, текучей волной жара. А присутствие менеджеров, стоявших рядом и непринужденно обсуждавших обслуживание номеров и утренние звонки-будильники, лишь делало происходящее еще более опасным — запретным до дрожи. Лифт бесшумно пополз вверх, а на цифровом табло один за другим сменялись номера этажей. Мягкий электронный сигнал возвестил об остановке, и двери плавно разъехались, открывая тускло освещенный VIP-этаж. Густой ковер полностью поглощал звук шагов, когда вся компания вышла в тихий коридор. У развилки коридора менеджеры и координаторы начали расходиться по своим номерам. Ханде с усталой улыбкой легко коснулась руки Синем. — Поспи немного, милая. Завтра важный день. Айше бросила на Озана строгий, последний взгляд. — Ровно в восемь в лобби, Озан. И не вздумай выглядеть как зомби. Озан стоял неподвижно. Его большая рука покоилась в кармане брюк, придерживая полу пиджака, чтобы скрыть мучительное, каменное напряжение, не отпускавшее его уже несколько часов. Он посмотрел на Синем сверху вниз, и его темные глаза встретились с ее взглядом, полным тяжелого, невысказанного обещания. — Доброй ночи, Синем ханым, — негромко произнес он. Его глубокий баритон звучал с безупречной, почти официальной вежливостью — фальшивой от первого до последнего слова. На самом деле голос оставался густым и хриплым от подавленного желания. Синем слегка приподняла подбородок. Ее чуть приоткрытые губы тронула едва заметная, сокрушительно лукавая улыбка, когда она встретила его взгляд. — Доброй ночи, Озан бей, — тихо ответила она. В ее голосе прозвучал насмешливый вызов, от которого по его телу вновь прокатилась волна жара, ударив прямо в пах. В последний раз плавно качнув бедрами, она свернула вместе с Ханде в левый коридор. Нежно-розовый шелк ее платья соблазнительно покачивался при каждом шаге. Озан резко повернул направо. Его шаги были такими тяжелыми, что казалось, обувь вдавливается в мягкий ковер. Подойдя к своему люксу, он дрожащей, напряженной рукой приложил ключ-карту к замку и вошел внутрь. Тяжелая дверь из красного дерева закрылась за его спиной, погрузив номер в тихий полумрак. Озан даже не стал включать свет. Он простоял в темноте ровно три секунды, тяжело дыша, пока тишина лишь усиливала бешеный грохот его собственного пульса. Перед глазами снова вспыхнуло, как ее бедра терлись о его пах на террасе, как она смотрела на него из-под тяжелых век в лифте. Этого оказалось достаточно, чтобы окончательно лишить его остатков самообладания. Он больше не мог ждать. Он сходил с ума. Сдернув тесный темно-синий пиджак, он не глядя швырнул его на пол, рванул дверь и снова вышел в пустой, безмолвный коридор. Ему было плевать на камеры, телеканал и менеджеров. В четыре широких, стремительных шага он пересек коридор, преодолев расстояние до ее люкса за считанные секунды. Оказавшись у двери, он не стал стучать осторожно. Его тяжелые костяшки с силой забарабанили по дереву — быстро, настойчиво, почти отчаянно. Все его тело дрожало от безрассудной, нестерпимой потребности наконец прикоснуться к ней. Тяжелая дверь из красного дерева щелкнула. Замок открылся с резким металлическим звуком, эхом прокатившимся по тихому коридору. Когда дверь распахнулась внутрь, Синем стояла в приглушенном свете прихожей своего люкса. Клатч она уже бросила на консольный столик, а верхняя бретелька нежно-розового шелкового платья слегка соскользнула с плеча, открывая гладкую золотистую кожу. Озан не стал ждать, пока она отойдет в сторону. Не стал ждать даже, пока дверь откроется полностью. Он шагнул вперед, и его мощная фигура заставила ее отступить в комнату. Грудь тяжело вздымалась, а дверь за его спиной с глухим стуком захлопнулась сама собой. — Синем... — ее имя сорвалось с его губ — хриплым, надломленным рыком, вобравшим в себя все часы мучительного, удушающего желания, которое он носил в себе, — и в следующее мгновение расстояние между ними исчезло. Он обхватил ее за талию. Его большая мозолистая ладонь крепко сжала бедро поверх мягкого шелка платья, и одним резким движением он притянул ее вплотную к себе. В тот же миг ее округлые бедра с силой прижались к его твердой, пульсирующей эрекции, и по всему его телу словно ударила ослепительная молния. Опустив голову, он впился в ее губы с отчаянным, первобытным голодом. Это был не нежный поцелуй — это было возвращение того, что он считал своим. Озан жадно завладел ее губами. Его язык властно разомкнул их, глубоко проникая внутрь, и ее тихий вздох растворился в его поцелуе. Он ощущал на ее дыхании сладковатое тепло белого вина, смешавшееся с резкой, обжигающей терпкостью скотча, все еще остававшейся у него во рту. Руки Синем мгновенно легли ему на грудь. Ее пальцы отчаянно вцепились в белую рубашку, сминая ткань, пока она отвечала на его напор с той же неистовой силой. Она выгнулась навстречу ему, запустив пальцы в густые волосы на затылке и притягивая его еще ближе. Глухой стон вырвался из груди Озана. Низкая вибрация прокатилась по ее губам, когда его вторая рука грубо легла ей на затылок и нижнюю часть челюсти, надежно удерживая ее голову. Он теснил Синем назад, пока тяжелые шаги не прижали ее к ближайшей стене. Мысли исчезли. Осталась лишь мучительная, сводящая с ума потребность наконец овладеть ею. Из груди Синем сорвался прерывистый, задыхающийся смешок, дрогнув прямо у его губ. Она откинула голову к стене, полностью открывая ему шею. Ее грудь тяжело вздымалась, а нежно-розовый шелк платья туго натянулся на сосках, пока она ловила рваные вдохи. — Озан... — выдохнула она, сильнее сжимая пальцы в его волосах, когда он оторвался от ее губ. Вместо ответа Озан уткнулся лицом в теплый изгиб между ее шеей и плечом. Он глубоко вдохнул терпкий аромат дорогих духов, смешанный с пьянящим теплом ее кожи. Затем впился зубами — не осторожно, а жестко, по-хозяйски. От этого укуса Синем с тихим всхлипом выгнулась от стены, а мгновение спустя он медленно провел языком по оставленной отметине. — Маленькая провокаторша, — прорычал он ей в кожу. Голос окончательно сорвался, опустившись до хриплого, грязного шепота, предназначенного только для нее. — Ты специально это делаешь. Просто чтобы мучить меня… Чтобы я окончательно потерял голову. Синем тихо, прерывисто рассмеялась. Ее бедра едва заметно дрогнули, когда его большая ладонь скользнула с ее талии ниже, а пальцы жестко зацепили тонкую шелковую бретельку платья и стянули ее вниз по плечу. Она даже не попыталась возразить. Вместо этого обвила руками его широкие плечи, притягивая еще ближе, пока между ними не осталось ни малейшего расстояния. Ее глаза потемнели от того же лукавого, непреклонного желания. Руки Синем лихорадочно скользнули вверх по жестким линиям его груди. Пальцы медленно очертили выступающие ключицы, затем крепко впились в широкие плечи, словно ища в них опору. Рубашки на нем уже не было — она валялась где-то на полу за его спиной. Под ее ладонями кожа его груди была гладкой, идеально выбритой и обжигала жаром, будто раскаленная печь. Каждая мышца торса была напряжена до предела, мышцы живота перекатывались под кожей, пока грудь тяжело вздымалась с каждым рваным вдохом. — Думаешь, только ты сходишь с ума? — выдохнула она. Ее голос опустился до низкого, греховно мягкого мурлыканья, а ногти легко прочертили дорожку по центру его груди, следуя вниз вдоль напряженной линии мышц, исчезавшей под поясом брюк. Из груди Озана вырвался низкий, животный стон. Прикосновения ее мягких ухоженных рук к его обнаженной коже уничтожили последние остатки самообладания. Одной рукой он перехватил оба ее запястья и без видимого усилия прижал их к стене над ее головой. Его хватка была крепкой — такой, что наверняка оставила бы следы. Он еще сильнее вжал ее в стену, прижимаясь к ней обнаженной, напряженной грудью поверх нежно-розового шелка платья, позволяя ей почувствовать каждый бешеный удар своего сердца. — Сегодня ночью я не дам тебе забыть этот вечер, Синем, — хрипло произнес он, касаясь губами ее челюсти. Его поцелуи медленно скользнули к ключице, а свободная рука крепко сжала шелк на ее бедре. — За каждую секунду сегодняшнего вечера... ты ответишь прямо сейчас. Внезапно Озан резко отстранился от ее шеи. Он отпустил ее запястья и сделал назад всего один шаг — мучительно короткий. Его обнаженная грудь блестела от тонкой испарины в приглушенном свете прихожей, широкие плечи быстро поднимались и опускались, пока он пытался восстановить дыхание. Его рука легла на пуговицу брюк и нетерпеливым рывком расстегнула ее, но на этом он остановился. Его темные, налитые кровью глаза были прикованы к Синем — почти черные от первобытной, звериной напряженности. — Я не хочу испортить твое платье, — хрипло произнес он. Его голос звучал как густой, низкий приказ, не допускавший ни малейших возражений. — Сними его сама. У Синем перехватило дыхание. Она плотнее прижалась спиной к стене, не отрывая от него взгляда. Прохладный воздух комнаты коснулся обнаженных плеч, с которых уже соскользнули бретельки платья, но внутри ее охватывал обжигающий жар. Она не колебалась. Не сводя с него яростного, немигающего взгляда, она завела руку за спину и нащупала тонкую молнию на шелковом платье. Тихий металлический звук расстегивающейся молнии прозвучал в тишине люкса почти оглушительно. Не переставая наблюдать за тем, как он следит за каждым ее движением, Синем медленно улыбнулась. В ее глазах вновь вспыхнула лукавая, уверенная искра. Она слегка повела плечами, позволяя верхней части платья соскользнуть ниже талии. Бюстгальтера на ней не было. Дорогой шелк медленно скользил по золотистой коже, открывая грудь, соски которой уже затвердели от одного лишь ожидания его прикосновений. Челюсть Озана сжалась так сильно, что под щетиной заходил желвак. Он неотрывно следил за тем, как ткань скользит по округлости ее бедер и наконец опускается к самым щиколоткам. Перед ним она осталась лишь в тонком кружевном белье в тон платью. Она спокойно переступила через лежавший у ног шелк — обнаженная, ничуть не смущенная его собственническим взглядом. Ее грудь тяжело вздымалась. Синем медленно шагнула к нему. Босые ступни утопали в густом ковре. Не разрывая их взгляда, она сильно прикусила нижнюю губу и опустила глаза на отчетливую выпуклость, натягивавшую ткань его брюк. Не говоря ни слова, она медленно опустила руки. Ее ухоженные ногти едва коснулись его разгоряченной кожи, когда она расстегнула пояс брюк и неторопливо потянула бегунок молнии вниз. Его возбужденная плоть тут же вырвалась наружу — полностью напряженная, темная, тяжело пульсирующая после долгих часов мучительного, подавленного желания. — Позволь мне, — едва слышно прошептала она. Ее голос превратился в низкое, прерывистое мурлыканье, заполнившее тесное пространство между ними. Озан не шелохнулся. Все его тело застыло, мышцы живота напряглись и перекатились под кожей, пока он смотрел на нее сверху вниз. В уголке его рта дрогнула резкая, насмешливая ухмылка, но глаза по-прежнему оставались почти черными от голода. — Это извинение за сегодняшнее утро? — прорычал он. Его глубокий голос опустился до густого, хриплого регистра. Не раздумывая ни секунды, Синем медленно опустилась перед ним на колени. Она подняла на него взгляд из-под ресниц. Ее обнаженная грудь тяжело вздымалась от сбившегося дыхания, пока одна ладонь обхватывала тяжелое основание его возбужденного члена, ощущая под пальцами яростную, глухую пульсацию. — Да, — выдохнула она. Ее губы слегка приоткрылись, когда она медленно приблизилась к горячей, влажной головке. У Озана резко перехватило дыхание. Из его груди вырвался низкий, почти звериный стон, когда ее пальцы крепче сомкнулись вокруг него. Он запустил ладонь в ее густые волосы и слегка потянул назад, заставляя поднять на него взгляд. Костяшки его пальцев ощутимо уперлись в ее кожу головы. — А как насчет сегодняшнего вечера? — потребовал он, переходя на яростный, хриплый шепот. Он сделал шаг вперед, прижимая головку члена к ее щеке. — Из-за тебя мой член был твердым несколько часов подряд. Каждый раз, когда сверкали эти чертовы вспышки камер, я думал только о том, как возьму тебя. Каждый раз, когда твой менеджер что-то шептал тебе на ухо, я представлял именно это. Что нам теперь с этим делать, Синем? А? Глаза Синем потемнели в ответ — в них вспыхнул тот же непреклонный, порочный голод. Она не отступила перед его резкостью. Наоборот. Она медленно подалась вперед и сомкнула губы вокруг налитой головки его члена, принимая его глубже, с медленным, намеренным движением. Озан издал громкий, сорванный стон. Его бедра сами собой рванулись вперед — чистый, первобытный инстинкт взял верх в тот миг, когда плотный, горячий плен ее рта сомкнулся вокруг него. Он глубже запустил пальцы в ее волосы, крепко сжав их, и начал задавать ритм, жестко толкаясь ей на язык, окончательно потеряв рассудок от самого ощущения ее покорности. Все его тело окаменело. Мышцы бедер и живота напряглись так сильно, что задрожали. Он еще крепче стиснул ее волосы, костяшки пальцев побелели, пока он отчаянно пытался отстранить ее всего на мгновение — прежде чем станет слишком поздно. — Господи, Синем... Не могу... — выдавил он. Его голос окончательно сорвался, превратившись в хриплый, ломаный рык. Он осторожно оттянул ее назад всего на сантиметр. Грудь тяжело вздымалась, пока он смотрел на ее влажные губы. — Я сейчас кончу... Не могу больше сдерживаться. У меня, блядь, слишком долго сегодня стоял член. После нескольких часов мучительного напряжения одного лишь ощущения ее рта оказалось достаточно, чтобы подвести его к самому краю. Его бедра беспомощно дрогнули у ее лица. Член пульсировал так яростно, что напряжение болезненно отдавалось во всем низу живота. Синем подняла на него взгляд из-под ресниц. Ее глаза были темными, затуманенными и торжествующими. Она не позволила ему окончательно отстраниться. Наоборот, крепче сжала ладонь у основания его члена, большим пальцем медленно проводя по чувствительной нижней стороне, а затем вновь плотно сомкнула губы вокруг головки, намеренно продолжая дразнить его, наслаждаясь тем, насколько совершенно беспомощным сделала его. В ту секунду, когда она приоткрыла губы, охотно принимая его полностью и готовясь принять всю тяжесть его разрядки, последний остаток его самообладания окончательно рассыпался. Из его груди вырвался громкий, глубокий, почти звериный стон, эхом прокатившийся по темной прихожей. Его бедра отчаянно подались вперед, с силой толкаясь глубже в горячую, влажную глубину ее горла, когда он наконец перестал сдерживаться. Горячая разрядка накрыла его тяжелыми, яростными толчками. Он удерживал ее на месте, крепко сжимая пальцы в ее волосах, пока его тело содрогалось от силы переживаемого наслаждения. Это стало взрывной развязкой долгих часов мучительного напряжения — полной капитуляцией перед вожделением и той грязной жаждой, что нарастала с той самой минуты, когда они стояли на террасе. Синем принимала его до конца, медленно сглатывая. Ее глаза оставались широко распахнутыми и неотрывно следили за его лицом сквозь ресницы. Она смотрела, как первобытное, неудержимое наслаждение полностью овладевает им, ощущая тяжелую, ритмичную пульсацию его члена на своем языке, пока он не иссяк окончательно. Когда он наконец отстранился, жадно хватая ртом воздух, а его грудь тяжело вздымалась в тусклом свете прихожей, Синем тыльной стороной ладони вытерла уголок губ, и по ее лицу медленно расплылась сокрушительно лукавая улыбка. Озан тихо, прерывисто рассмеялся. Тяжелое напряжение, державшее его в плену весь вечер, наконец отпустило, растворившись в глубоком, глухом рокоте, прокатившемся по его груди. Он наклонился к ней, крепко обхватил ладонями подмышки и без малейшего усилия поднял ее с пола, пока она вновь не оказалась на ногах. — Маленькая чертовка, — пробормотал он. Голос по-прежнему оставался густым и хриплым, но теперь его лицо озарила настоящая, лукавая улыбка. Темные глаза медленно скользнули по ее обнаженному телу, по-прежнему не в силах оторваться от нее. Синем небрежно отбросила волосы за плечо, совершенно не смущаясь своей наготы. На ее губах играла победная, озорная улыбка, когда она подняла на него взгляд. — Что? Кто-то ведь должен был тебе помочь. В лифте ты выглядел так, будто вот-вот разорвешь этот костюм. — Значит, тебе смешно? — с притворным рычанием отозвался Озан. Не успела она ответить, как он стремительно рванулся вперед. Одним быстрым, мощным движением он наклонился, обхватил своей широкой рукой ее бедра сзади и без усилия поднял ее над полом, перебросив ее обнаженное тело через свое широкое плечо. Синем звонко рассмеялась. Она тут же уперлась ладонями в его обнаженную, мускулистую спину, удерживая равновесие, пока ее волосы каскадом спадали вдоль его позвоночника. — Озан! Поставь меня! — взвизгнула она. Но при этом крепко держалась за него, инстинктивно прижимая бедра к его плечу, стараясь не соскользнуть, пока он развернулся на пятках и решительно зашагал в сторону спальни, явно настроенный на продолжение. Громкий, звонкий шлепок разнесся по комнате, когда широкая ладонь Озана с размаху опустилась на мягкую округлость ее обнаженной ягодицы. — Озан! — ахнула Синем, одновременно смеясь и вскрикивая, пока по коже расходилось жгучее тепло от игривого шлепка. Она еще крепче впилась пальцами в напряженные мышцы его спины, все ее тело дрожало от смеха, пока она лежала у него на плече. — Не надо мне тут «Озан», — с притворным рычанием ответил он. Его глубокий голос вибрировал у ее живота, пока он продолжал шагать к широкой кровати. Он крепко сжал ее бедро, большим пальцем вдавливаясь в кожу. — Это за то, что ты специально прижалась ко мне задом. Ты прекрасно знала, что творишь на той террасе. Неужели думала, что я не отплачу тебе за то, что ты выставила меня полным идиотом перед режиссерами? — Я просто стояла! — совершенно бессовестно соврала Синем. Ее голос прозвучал приглушенно у его обнаженной лопатки. Она улыбалась, чувствуя, как лицо пылает от адреналина и густого, не отпускавшего жара между бедер. — Ну конечно. Чистая случайность, — передразнил ее Озан, переступая порог спальни. Одним мощным движением он перенес вес тела и сбросил ее на середину мягкого матраса. Синем слегка подпрыгнула на свежих белых простынях. Темные волосы рассыпались вокруг головы, пока она поспешно приподнималась на постели. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами — запыхавшаяся, полностью поглощенная им. Он не дал ей ни секунды передышки. Озан забрался на кровать. Его массивное обнаженное тело накрыло ее тяжелой тенью, пока он медленно продвигался между ее разведенными бедрами, коленями заставляя их разойтись еще шире. Он смотрел на нее сверху вниз. Его член уже вновь налился возбуждением — тяжелый, плотный, влажный от выступившей смазки. Он напряженно возвышался между ними на белоснежных простынях. — Ты думаешь, если я один раз кончил, то теперь ты в безопасности? — прошептал он. Его голос опустился до низкого, гортанного рыка, пока он склонялся над ней, прижимая ее запястья к матрасу по обе стороны от головы. Его обнаженная, влажная от пота грудь терлась о ее чувствительные соски, заставляя ее судорожно вдохнуть. — Мы еще даже не начинали. Синем выгнулась ему навстречу. Ее влажное лоно уже пульсировало от мучительной, нестерпимой потребности, когда горячая головка его члена скользнула между ее складок. — Перестань разговаривать, Озан, — простонала она, сильно прикусив губу и подавая бедра ему навстречу, безмолвно умоляя ощутить его внутри. — Просто трахни меня. Из груди Озана вырвался низкий, первобытный рык. Он не стал входить медленно. Крепко сжав ее бедра почти до боли, он приподнял ее таз и одним глубоким, непреклонным толчком вошел в нее до конца. Плотное, горячее лоно так крепко обхватило его, что он громко простонал, запрокидывая голову назад, полностью погружаясь в нее. Синем вскрикнула, задыхаясь. Ее пальцы мгновенно впились в напряженные мышцы его спины, пока тело мучительно растягивалось, принимая всю плотную, тяжелую полноту его члена. — Господи... какая же ты узкая, — хрипло выдохнул Озан. Стиснув челюсти, он медленно отступил почти до самой головки, а затем сразу же снова глубоко вошел в нее, задавая быстрый, жесткий ритм. По комнате разносились влажные шлепки их тел, смешиваясь с ее сбившимися стонами. Он совершенно не сдерживался. Его тяжелые бедра раз за разом мощно врезались в нее с первобытной, необузданной силой, заставляя ее голову метаться по подушке, пока она полностью растворялась в непреклонном напоре его члена, растягивавшего ее изнутри. Темп Озана становился все беспощаднее. Каждый толчок был тяжелым, глубоким и неумолимым. Его бедра с силой ударялись о ее бедра, и влажное трение их тел заставляло Синем снова и снова вскрикивать ему в плечо. Он потянулся вниз, закинул одну из ее ног себе на широкое плечо, раскрывая ее еще шире и позволяя своему члену входить в горячую, влажную глубину ее лона еще глубже и жестче. Звуки, заполнявшие темную комнату, были откровенно непристойными: неумолимый ритмичный шлепок его бедер о ее бедра, влажное скольжение его члена глубоко внутри нее и рваные, сбившиеся всхлипы, срывавшиеся с губ Синем всякий раз, когда он входил до самого конца. — Посмотри на меня, — прорычал Озан. Его голос сорвался в низкий, хриплый рык. Капли пота стекали с его подбородка на ее ключицу. Он обхватил ладонью ее подбородок, заставляя ее затуманенный, подернутый дымкой взгляд встретиться с его глазами. — Скажи мне, что ты чувствуешь. Скажи. — Это слишком... Озан, пожалуйста... — задыхалась она. Ее руки отчаянно вцепились в его бицепсы, бедра беспомощно дрогнули, когда мышцы ее лона судорожно сомкнулись вокруг него, накрывая ее мощной, волнами накатывающей разрядкой. Оргазм захлестнул ее с такой силой, что внутренние мышцы яростно запульсировали вокруг его плотного члена, грозя утянуть его следом. Мучительно сильное, судорожное сжатие ее тела обожгло Озана раскаленной волной, пронесшейся по позвоночнику. Перед глазами потемнело. Глухой, почти звериный рык поднялся у него в груди. Каждая мышца напряглась до предела, тело отчаянно требовало разрядки. Он уже собирался глубоко войти в нее и кончить во второй раз. Но в последнее мгновение, когда до потери контроля оставался всего один толчок, он резко остановился. Он замер. Его член до самого основания оставался внутри ее горячего, влажного тела, все еще содрогавшегося в послевкусии оргазма. Грудь тяжело вздымалась, словно кузнечные мехи. Вены на шее и плечах вздулись, пока он с мучительным усилием заставлял собственное тело подчиниться. Синем тихо заскулила. Ее бедра беспомощно подались ему навстречу, отчаянно ища продолжения этого движения. — Озан... не останавливайся. Пожалуйста... продолжай. Озан коротко, хрипло рассмеялся. Несмотря на пот, струившийся по его лицу, на губах появилась мучительная, лукавая усмешка. Он намеренно медленно вышел из нее, позволяя ей почувствовать каждый рельефный дюйм своего тяжелого, пульсирующего члена, скользящего наружу, пока не освободился полностью. Он откинулся назад, опустившись на колени между ее широко разведенными ногами. Его член по-прежнему был твердым, напряженным и влажным от предэякулята, тяжело пульсируя от отчаянного желания кончить, но он не позволил себе этого. — Нет, — тяжело дыша, произнес Озан, не сводя с нее обжигающего взгляда. — Сегодня ты заставила меня мучиться несколько часов, Синем. Так легко ты не отделаешься. В ту же секунду, как его член покинул ее, Синем захлебнулась разочарованным, полным желания всхлипом. Она потянулась к нему, пальцы судорожно впились во влажные простыни, бедра дрожали, пока она пыталась снова притянуть его к себе. — Озан... не надо, — почти взмолилась она. Ее голос звучал хрипло, полностью утратив привычное самообладание. — Пожалуйста. Озан ничего не ответил. Темная, собственническая улыбка лишь сильнее тронула его губы, пока он наблюдал, как она беспомощно мечется по простыням. Он снова наклонился над ней, нависая над ее телом, но вместо того чтобы снова войти в нее членом, опустил руку между ее бедер. Два сильных пальца снова глубоко вошли в ее влажное, пульсирующее лоно. Синем резко выгнулась, судорожно втянув воздух, глаза широко распахнулись. Но когда он начал сгибать пальцы внутри нее, глубоко входя в нее размеренными, нарочито медленными движениями, по ее позвоночнику пробежала совсем иная дрожь. У самых чувствительных, набухших стенок входа она ощутила холодную, твердую, непреклонную кромку его тяжелого платинового обручального кольца. Контраст оказался ошеломляющим: обжигающее влажное тепло ее лона — и холодная, жесткая гладь металла, охватывавшего его палец. Каждый раз, когда его пальцы входили глубже, кольцо задевало ее изнутри — тяжелое, неумолимое напоминание о тех публичных жизнях, которые они оставили за дверью этой комнаты. И от этого происходящее казалось в десять раз более запретным, грязным и окончательно вышедшим из-под контроля. — Озан... — выдохнула она, ее бедра беспомощно вздрагивали навстречу его руке, пока жесткое кольцо задевало ее точку G. — Кольцо... Ради всего святого... кольцо... — И что с ним? — прорычал Озан, его голос превратился в хриплый шепот у самого ее уха, когда он ввел в нее третий палец, растягивая ее еще сильнее. При каждом тяжелом движении его руки вверх металлическое кольцо плотно задевало ее влажный клитор. — Тебе кажется это порочным, Синем? Он ускорил движения. Большой палец продолжал ласкать ее клитор, а пальцы с обручальным кольцом размеренно, беспощадно двигались внутри нее, снова подводя ее к самому краю нового, сокрушительного оргазма, тогда как сам он оставался мучительно близок к разрядке, но по-прежнему не позволял себе кончить. Из груди Синем вырвался прерывистый, задыхающийся смех, искаженный глубокими, ритмичными движениями его пальцев, растягивавших ее изнутри. Она запрокинула голову на подушки, бедра беспомощно подавались навстречу его руке, пока холодный металл снова и снова скользил по ее набухшей, влажной плоти. — Похоже, мне никак не скрыться от твоего брака... да? — тяжело дыша, прошептала она. Ее глаза были затуманены чистым, неприкрытым наслаждением, когда она смотрела на него из-под ресниц, отчаянно пытаясь сохранить хотя бы тень своего дерзкого вызова, хотя ее тело уже полностью сдавалось ему. Ухмылка Озана стала еще шире — темная, почти хищная в приглушенном свете номера. Он не сбавил темпа ни на мгновение. Наоборот, повернул кисть так чтобы пальцы входили еще глубже, с силой прижимая тяжелое платиновое кольцо к ее точке G очередным жестким, бескомпромиссным движением, от которого пальцы на ее ногах судорожно впились в простыню. — От брака ты, может быть, и сможешь сбежать, Синем, — прорычал он. Его глубокий баритон превратился в густой, собственнический рокот, отдававшийся вибрацией у самой ее кожи. Он наклонился так низко, что его губы коснулись влажного изгиба ее челюсти. Его дыхание обжигало. — Но от меня ты не сбежишь. Чтобы доказать свои слова, он медленно выскользнул из нее, пальцы вышли с громким, влажным скольжением, и в следующее мгновение их место заняла тяжелая, налитая головка его члена. Он не дал ей ни секунды перевести дыхание. Крепко удерживая ее бедра своими большими руками, он одним резким, властным толчком снова вошел в нее на всю длину, погрузившись до самого конца и окончательно прижав ее к постели своим телом. Озан сжал простыни по обе стороны от ее головы, руки напряженно выпрямились, пока он задавал медленный, мучительно глубокий ритм. Он не сводил с нее глаз. Ни на мгновение. Его темный взгляд был прикован к ее раскрасневшемуся лицу, к приоткрытым губам, с которых срывалось прерывистое дыхание. Он наклонился так близко, что его губы оказались всего в нескольких сантиметрах от ее уха. Горячее дыхание обожгло ее кожу, а голос сорвался в грубый, хриплый шепот, наполненный всей тяжестью его одержимости. — Мои глаза видят только тебя, Синем, — прорычал он, и слова будто вырывались прямо из груди, когда он снова до упора вошел в нее, задержавшись внутри на долгую, пульсирующую секунду, прежде чем медленно отступить. — Я могу думать только о тебе. Только ты. Из груди Синем вырвался низкий, прерывистый стон. Ее пальцы крепко впились в его напряженные бицепсы, когда он снова вошел в нее — на этот раз быстрее. Влажное трение между их телами разжигало жар, становившийся все сильнее с каждым движением. — Ты самая красивая и самая сексуальная женщина, которую я когда-либо видел, — хрипло прошептал Озан ей в шею. Он собственнически прикусил ее кожу, а затем медленно провел по этому месту языком, снимая легкую боль. Ее вкус окончательно лишил его рассудка. Его движения стали жестче, отчаяннее. — Никто никогда не заставлял меня так хотеть. Никто не способен сделать со мной то, что делаешь ты. Ты сводишь меня с ума, Синем. Ты, блять, совсем лишила меня рассудка. Первобытное признание, слившееся с неумолимым, тяжелым ощущением его массивного члена, до предела заполнявшего ее, окончательно разрушило все защитные стены Синем. Она выгнулась ему навстречу, обвивая ногами его бедра, чтобы притянуть еще глубже. Ее лоно судорожно сжималось вокруг него, удерживая в отчаянном, плотном спазме, пока его вульгарные, хриплые слова неудержимо вели их обоих к той точке невозврата, где остановиться уже было невозможно. Он почувствовал, как ее лоно содрогнулось вокруг него. Судорожная, безумная пульсация оргазма стиснула его член так сильно, словно тисками. Из его груди вырвался громкий, сорванный рык. Костяшки пальцев побелели, когда он вцепился в изголовье кровати позади нее, окончательно отказавшись от медленного ритма. Теперь он двигался быстро. Отчаянно. Безжалостно. — Озан... Озан... пожалуйста... — Синем почти кричала его имя. Голос сорвался, когда она запрокинула голову, а пальцы с такой силой впились в его плечи, что ногти оставили на его коже красные полумесяцы. Он больше не сдерживался. Не мог. Каждое слово, которое он только что прошептал ей, продолжало гореть между ними, уничтожив последние остатки самообладания. Он снова и снова врезался бедрами в ее бедра, наваливаясь всем своим весом. Тяжелые, влажные удары их тел гулко разносились по темной спальне. Для него больше ничего не существовало. Только тесное, обжигающее тепло ее лона, крепко обхватившего его. Его тело жадно принимало все, что она могла ему дать. — Смотри на меня, — приказал он. Голос сорвался в хриплый, прерывистый рык, когда он снова до упора вошел в нее, удерживая ее под собой. — Синем... смотри на меня. Она заставила себя открыть тяжелые, затуманенные глаза и посмотрела на него сквозь пелену пота и слез чистого наслаждения. В то самое мгновение, когда их взгляды встретились, тело Озана подалось вперед в последнем мощном толчке. Он вошел в нее до самого конца, мышцы его тела судорожно напряглись, когда густая, обжигающая разрядка вырвалась из него, глубоко наполняя ее тяжелыми, отчаянными толчками. Из груди Синем вырвался сорванный всхлип. Ее тело вновь накрыла мощная волна оргазма, когда она почувствовала, как обжигающее тепло его разрядки полностью заполняет ее. Озан бессильно рухнул вперед, уткнувшись лицом во влажный изгиб ее шеи. Его грудь тяжело вздымалась, пока он крепко прижимал ее к матрасу. Оба были совершенно обессилены, разбиты этой вспышкой страсти и могли лишь жадно ловить ртом воздух в тихой темноте спальни. Тишину комнаты нарушало только их сорванное дыхание. Озан еще долго оставался глубоко внутри нее. Его тяжелое тело почти полностью вдавливало ее в мягкий матрас, лоб покоился на ее влажном плече, пока судорожная дрожь, сотрясавшая его мышцы, постепенно не стихла. Руки Синем по-прежнему свободно обнимали его за шею. Ее пальцы лениво перебирали влажные волосы у него на затылке. Она чувствовала себя совершенно обессиленной. От ее лона медленно расходилась сладкая, томительная тяжесть, где все еще сохранялось тепло его разрядки. Наконец Озан медленно приподнялся, опираясь на предплечья по обе стороны от ее головы, и лишь немного перенес вес, чтобы посмотреть на нее сверху вниз. Его лицо все еще пылало, темные глаза были затуманены, но та свирепая, первобытная одержимость, что владела им весь вечер, наконец уступила место чему-то спокойному, глубокому и собственническому. В уголке его губ появилась медленная, сокрушительно обаятельная улыбка, когда он перевел взгляд на ее припухшие губы, а затем — на ее прекрасное, совершенно обессиленное лицо. — Теперь ты притихла, — пробормотал он. Его голос превратился в низкий, хрипловатый рокот после близости, приятно отдававшийся вибрацией в ее груди. Он едва заметно качнул бедрами, намеренно заставив себя чуть глубже скользнуть внутри нее. Из груди Синем вырвался тихий, невольный вздох. — И куда делся весь твой острый язычок? — с лукавой усмешкой спросил он. Синем тихо, запыхавшись, рассмеялась и медленно открыла глаза, встречаясь с ним взглядом. Она попыталась вернуть привычную колкость, но голос окончательно сорвался и прозвучал лишь мягким, хриплым шепотом. — Ты слишком старательно добивался, чтобы я замолчала, Озан. Теперь не жалуйся на результат. Озан тихо усмехнулся, и глубокая вибрация его смеха прокатилась по ее обнаженной коже. Он наклонился и поцеловал ее — уже не с той яростной, оставляющей следы жадностью, что владела им прежде, а медленно, вдумчиво, почти нежно. В этом поцелуе смешались солоноватый вкус их кожи и полное взаимное растворение друг в друге. Его язык лениво коснулся ее языка, словно еще раз заявляя на нее свои права, прежде чем он наконец, с явной неохотой, медленно вышел из нее. Тишину нарушил лишь тихий влажный звук. Внезапная потеря его тепла заставила Синем тихо заскулить. Ее бедра сами собой едва заметно сомкнулись, будто пытаясь удержать исчезнувшее ощущение. Но Озан не позволил ей долго ощущать эту пустоту. Он перекатился на бок и сразу притянул ее к себе, крепко обняв за талию. Ее обнаженная спина прижалась к его груди. Он устроил ее голову у себя под подбородком, а широкая ладонь легла ей на живот. Большой палец медленно выводил на ее коже маленькие успокаивающие круги. Озан не помнил, в какой именно момент наконец провалился в сон. Последние несколько часов выжали его до предела, и измученное тело просто утянуло его в тяжелое, беспросветное забытье. Когда спустя какое-то время он проснулся, в комнате царила абсолютная тишина. Лишь приглушенный гул ночного города доносился снизу. За окнами по-прежнему стояла непроглядная темнота — тот самый предрассветный час, когда весь мир еще крепко спит. Он машинально протянул руку через кровать, собираясь притянуть Синем обратно к себе, к своей груди. Но ладонь коснулась лишь холодной, пустой простыни. Его глаза медленно открылись. Рядом никого не было. Нахмурившись, он сел на кровати, моргая в темноте. И только тогда уловил едва ощутимый, но совершенно узнаваемый запах, плывущий по комнате, — терпкий аромат табака, смешанный со сладкими, знакомыми нотами ее духов. Он повернул голову к большим стеклянным дверям. Балконная дверь была приоткрыта всего на несколько сантиметров. За ней, на фоне мерцающих огней ночного города, стояла Синем. Она облокотилась на кованые перила, задумчиво глядя в темноту. На обнаженное тело она набросила его белоснежную рубашку. Та свободно спадала по ее фигуре, доходя до середины бедер. В лунном свете ткань казалась почти сияющей. Озан молча наблюдал, как она поднесла сигарету к губам. Кончик вспыхнул ярко-оранжевым огоньком, на мгновение высветив четкую линию ее челюсти и спокойное, задумчивое выражение лица. Затем она медленно выпустила длинную струю дыма в прохладный ночной воздух. Озан даже не стал искать одежду. Он спустил ноги с кровати и поднялся. Совершенно обнаженный, он бесшумно пересек спальню, и его массивная фигура растворилась в густых тенях комнаты, пока он направлялся к балкону. Прохладный ночной воздух коснулся его кожи в тот самый миг, когда он вышел наружу, но он почти не почувствовал этого. Его взгляд был прикован только к ней. К Синем, стоявшей в его рубашке. Не издав ни звука, он медленно сократил расстояние между ними. Его босые ступни бесшумно скользили по холодному каменному полу балкона. Прежде чем она успела хотя бы повернуть голову, Озан подошел вплотную и прижался к ее спине. Его длинные, сильные руки обвили ее талию, мягко, но крепко притягивая ее к себе. Синем тихо ахнула от неожиданности. Ее тело на мгновение напряглось, но, почувствовав знакомое тепло его обнаженной груди, плотно прижавшейся к ее спине, она тут же расслабилась. Откинув голову ему на плечо, она позволила его большим ладоням лечь ей на живот, где они надежно удерживали ее в его объятиях. — Замерзла, — пробормотал он. Голос после сна звучал особенно низко и хрипловато. Его дыхание шевельнуло темные пряди у ее виска, пока он уткнулся лицом в изгиб ее шеи. — Теперь уже нет, — прошептала она. На ее губах появилась едва заметная понимающая улыбка. Она сделала еще одну медленную затяжку, и дым тонкой струйкой растворился в ночном воздухе, пока они стояли рядом, словно отрезанные от всего остального мира. Какое-то время Озан молчал. Он лишь крепче прижимал ее к себе, укрывая своим большим, теплым телом от прохладного ночного ветра. Его взгляд следил за тонкой, изящной струйкой дыма, поднимавшейся между ее пальцами и растворявшейся в темном небе. Затем, не ослабляя объятий, он медленно поднял правую руку. Его пальцы, на которых по-прежнему поблескивало тяжелое платиновое кольцо, легко коснулись ее руки, когда он осторожно вынул сигарету из ее пальцев. Синем не стала возражать. Она лишь чуть сильнее откинула голову ему на плечо и молча наблюдала за его лицом в тусклом лунном свете, пока он поднес сигарету к своим губам. Он сделал медленную, глубокую затяжку. Кончик сигареты вспыхнул ярким оранжевым огоньком, на мгновение высветив резкие, мужественные черты его лица, темную щетину на челюсти и тихую глубину его взгляда. Он ненадолго задержал дым в легких, смакуя терпкую горечь табака, смешанную с едва уловимым сладким следом ее помады, оставшимся на фильтре. Медленно выдохнув, он выпустил густую струю дыма поверх ее плеча и проводил взглядом, как она растворяется в ночном ветре. — Не стоило выходить сюда одной, — негромко сказал он. Его голос звучал низко и хрипловато у самого ее уха. Ладонь вновь опустилась ей на живот, привычно и спокойно удерживая ее в своих объятиях. Синем тихо выдохнула с едва заметной улыбкой, еще сильнее расслабляясь в кольце его рук. — Но ведь я недолго была одна, правда? Озан довольно хмыкнул, едва касаясь губами ее кожи. Он склонился ниже и нашел губами чувствительное место там, где шея переходила в плечо. Медленно, неспешно поцеловал ее, задержавшись на этом прикосновении. Его губы были теплыми, а легкая шероховатость щетины приятно царапнула прохладную кожу. У Синем перехватило дыхание. Она на мгновение прикрыла глаза, пока сладкая дрожь медленно прокатилась вдоль позвоночника. Она не отстранилась. Наоборот, чуть наклонила голову в сторону, полностью открывая ему длинную, изящную линию шеи и безмолвно приглашая продолжать. Левая рука Озана по-прежнему крепко обнимала ее за талию, прижимая ее обнаженные бедра к своим. Медленно, почти лениво, он стал подниматься выше. Его поцелуи были неторопливыми, мучительно долгими и наполненными спокойной, собственнической нежностью. Он касался ее кожи губами и мягко проводил по ней шероховатой щетиной, заставляя ее вновь судорожно выдохнуть. Пока он с почти благоговейной нежностью целовал ее шею, Синем снова подняла руку. Она поднесла сигарету к губам и глубоко затянулась. Огонек вспыхнул ярче, окрашивая их переплетенные силуэты теплым янтарным светом. Язык Озана медленно скользнул по ее шее, коснувшись точки, где под тонкой кожей бешено бился пульс. Почувствовав под губами стремительный ритм ее сердца, он едва заметно улыбнулся. Синем медленно выпустила густое облако дыма в прохладный ночной воздух. — Озан... — прошептала она, и ее голос превратился в хрипловатое, почти мурлычущее дыхание, когда он мягко прикусил мочку ее уха. — Из-за тебя я сейчас уроню сигарету. — Пусть падает, — прорычал он ей в кожу. Его ладонь медленно скользнула с ее живота выше и легла под грудь поверх тонкой белой ткани его рубашки. Большой палец сразу нашел затвердевший сосок. Он прижался еще ближе, позволяя ей снова почувствовать тяжелую, безошибочно узнаваемую твердость его возбужденной плоти, упирающейся в ее ягодицы. — Я ведь уже сказал тебе, Синем. Я тебя не отпущу. Никогда не отпущу.