В кабинете отца

Дом Джона Винчестера стоял на холме, окружённый старыми дубами, которые шумели даже в безветренную погоду — казалось, они перешёптывались друг с другом, храня тайны, которые не рассказывали даже стенам. Дом был сложен из тёмного кирпича, с высокими окнами и резными карнизами, и выглядел так, будто вырос из земли вместе с этими деревьями, а не был построен человеческими руками. Внутри пахло деревом, полировкой и временем — тем особым запахом старых домов, которые помнят всё: каждую ссору, разговор и ночь, когда в окнах горел свет. Джон Винчестер был человеком, который строил мир из бетона и порядка. Его руки помнили тяжесть молотка, хотя теперь он держал в них только ручку и бокал с виски. Широкие плечи, квадратная челюсть, глубокие морщины вокруг глаз — время не пощадило его, но не сделало из него плохого человека. Он был суровым, но не жестоким. Он требовал порядка, потому что порядок был единственным языком, который он понимал. Хаос он ненавидел — хаос напоминал ему о том, что он не может контролировать всё. А Джон привык контролировать. Двадцать лет назад он потерял жену. Это случилось внезапно, словно удар молнии, как трещина в стене, которая появляется из ниоткуда и растёт, пока не разрушает всё. Он не говорил о ней. Никогда. Ни с кем. Даже с Кастиэлем, который был его лучшим другом двадцать лет, он не произносил её имени. Он просто жил дальше — строил бизнес, растил сына, держал всё под контролем. Кастиэль Новак был другим. Он сидел напротив Джона и казался частью вечернего полумрака, тенью, которая обрела форму. Он не был шумным, никогда не занимал пространство лишними жестами — просто сидел, сложив руки на столе, и его присутствие ощущалось как глубокая тишина перед грозой. Лицо его было спокойным, даже бесстрастным. Высокие скулы, тёмные волосы, глаза цвета осеннего неба, в которых отражалось больше, чем он готов был показать. Он научился молчать раньше, чем говорить. Когда другие кричали, он слушал. Когда другие спорили, он наблюдал. Это делало его сильным, но не в том смысле, в каком сильным был Джон, с его кулаками и приказами, а в другом, более глубоком. Кастиэль мог ждать. Он мог смотреть и видеть то, что другие не замечали. Он не был женат. Не имел детей. Когда Джон спрашивал о личной жизни — а он спрашивал, потому что привык проверять всё, как проверял отчёты и контракты, — Кастиэль пожимал плечами и отвечал: «Работа. Мне хорошо. Я создан для бизнеса и бумажек. Зачем мне кто-то ещё?». Это была правда. Почти. Он и правда не хотел жены и детей — он никогда не хотел этого, не чувствовал потребности в том, что другие называли "семейным счастьем". Но было кое-что, что он утаивал от друга. То, что он не мог объяснить даже себе. Он смотрел на Дина, сына своего близкого приятеля, уже слишком долго для того, чтобы называть это случайностью. Дин Винчестер был светлым пятном в этой комнате из тёмного дерева и и бетона. Двадцать два года, короткие русые волосы, которые он постоянно взъерошивал, зелёные глаза, меняющие оттенок в зависимости от освещения — от травянисто-зелёных до почти болотных, тягучих и глубоких. Веснушки на переносице и скулах делали его моложе, чем он был. Он это знал и иногда пользовался этим, когда нужно было казаться безобидным. Но безобидным он не был. Дин знал свою ценность. Он знал, что красив, что привлекает внимание, и он использовал это, как оружие. Хотя при отце прятал это оружие и не отсвечивал. Он жил с отцом в этом большом доме, учился в университете на последнем курсе, и Джон уже строил планы на его будущее. «Ты закончишь учёбу и придёшь в компанию. Будешь работать со мной и с Касом. Вникнешь в нюансы, изучишь все процессы, а потом — когда я уйду на пенсию — будешь управлять всем сам». Дин кивал, отвечал «да, сэр» и делал вид, что его это устраивает. Но внутри него горел огонь, который он не мог погасить. Он не хотел сидеть в офисе, листать бумаги, считать чужие деньги. Он хотел жить — громко, ярко, без рамок. Он хотел быть свободным. Он хотел чувствовать себя живым. И ещё он хотел Кастиэля. Дин не помнил, когда это началось. Может быть, год назад — когда Кастиэль пришёл к ним на ужин и случайно коснулся его руки, передавая тарелку. Или два года назад — когда Дин увидел его без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами, и впервые заметил, какие у него сильные руки. Или три года назад — когда Кастиэль впервые посмотрел на него не как на сына друга, а как на мужчину. Дин не знал точного момента. Он знал только, что это чувство росло внутри него, как дерево, пуская корни всё глубже, и он не мог его выкорчевать. При отце он был сдержан. Он называл Кастиэля «дядей Касом» только когда Джон был рядом, и держался на почтительном расстоянии. Но когда Джон отворачивался — чтобы взять бумаги, налить себе выпить, выйти на минуту в другую комнату — Дин позволял себе смотреть на Кастиэля так, как никто не должен был видеть. Смотреть прямо, не отводя глаз. И Кастиэль отвечал на этот взгляд лишь тем, как менялось выражение его лица, напрягались его плечи, как он отводил глаза, когда не мог больше выдерживать этот зелёный огонь. Они оба знали и оба молчали. Дождь начал накрапывать к вечеру, когда ужин был в самом разгаре. В доме было тепло и сытно пахло мясом с розмарином, которое Джон жарил по своему любимому рецепту. Камин горел, хотя вечер был душным и влажным. Небо за окнами тяжелело, как свинцовое одеяло, готовое вот-вот разорваться ливнем. Джон сидел во главе стола, его голос был ровным и уверенным, когда он говорил о контрактах, сроках и планах. Дин сидел слева от него, Кастиэль — напротив. Свечи дрожали от сквозняка, отбрасывая на лица танцующие тени. И каждый раз, когда Джон отводил взгляд, Дин смотрел на Кастиэля. Коротко и остро. Как укол иголки. Он чувствовал, что Кастиэль не смотрит в ответ. Он делал вид, что сосредоточен на еде, что его мысли заняты своими делами. Но Дин видел, как его пальцы сжимали вилку чуть сильнее, чем нужно. Он видел, как Кастиэль пил воду мелкими глотками, задерживаясь на каждом, чтобы занять себя хоть чем-то. Он видел, как тот напрягался, когда Дин наклонялся вперёд за хлебом и случайно — или не случайно — касался его локтя. Чёртики Дина отплясывали внутри в полную силу. Ему нравилось видеть, что его действия действуют на Кастиэля. Что тот не остаётся равнодушным. Что он тоже чувствует этот жар, который разливается по телу, когда их взгляды встречаются, хоть на мгновение. — Ты должен понимать, — говорил Джон, отрезая кусок мяса, — что бизнес — это не игра. Там нет права на ошибку. — Я понимаю, отец, — отвечал Дин. Под столом его колено коснулось колена Кастиэля. Дин не знал, было ли это случайностью. Он не хотел знать. Он просто оставил ногу там — лёгкое касание через ткань брюк, почти незаметное. Кастиэль не отодвинулся. Он замер на мгновение, и Дин почувствовал, как тот напрягся. Как его дыхание стало чуть глубже, чуть тяжелее. Потом Кастиэль медленно выдохнул и взял себя в руки — как делал всегда. Дин спрятал усмешку в бокале с вином. За окном дождь усилился. Капли стучали по стеклу, и этот звук заполнял паузы между словами Джона, создавая странную ритмичную и гипнотическую музыку. Дин смотрел в окно и знал, что завтра отец уедет. Когда ужин закончился, Дин встал и начал убирать со стола. Он двигался бесшумно, как кошка, исчезающая в темноте. Он чувствовал на себе взгляд Кастиэля — тот смотрел на него, когда Джон вышел на веранду за сигарами. Дин не обернулся. Он знал, что Кастиэль смотрит, и от этого внутри разливалось тёплое, болезненное удовольствие. Кастиэль вышел на веранду вместе с Джоном. Они стояли у перил, глядя на сад, где старые дубы качали ветвями в предчувствии грозы. Джон закурил сигару, а потому что так делали мужчины, когда им нужно было побыть в тишине. — Дождь будет сильным, — сказал он, выпуская дым в ночь. — Да, — ответил Кастиэль. — Завтра я уезжаю. Ты заедешь за документами послезавтра? — Заеду. — Хорошо. Дин будет дома. Заберёшь документы. Они будут в моём кабинете. Он знает, что нужно сделать. — Постараюсь не забыть, — сказал Кастиэль с лёгкой усмешкой. Джон улыбнулся и похлопал его по плечу. — Он мальчик хороший. Послушный. Кастиэль ничего не ответил. Он смотрел на сад, чувствуя, как дождь начинает моросить по его лицу, и думал о том, что его колено всё ещё помнит прикосновение колена Дина. Дождь лил всю ночь. Дин не спал. Он сидел на подоконнике в своей комнате, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как вода стекает по стеклу, размывая огни города за холмами. Он думал о Кастиэле. О том, как тот смотрел на него за ужином. Как тот не отодвинул ногу, когда их колени соприкоснулись. О том, что завтра отец уедет. Наконец он лёг в кровать и закрыл глаза. Дождь барабанил по крыше, и этот звук убаюкивал его, унося в сон. Дин улыбнулся во сне. Он умел ждать, он ведь хороший мальчик. *** Дождь закончился к пяти утра. Дин слышал сквозь сон, как последние капли срываются с карниза и разбиваются о мокрую землю, как ветер стихает, оставляя после себя только ту особую тишину, которая бывает в домах, где все ещё спят. Он лежал на спине, глядя в побелевший от первых лучей потолок, и слушал, как дом начинает просыпаться. Внизу хлопнула дверца шкафа. Загремели ключи. Джон всегда собирался в дорогу как солдат перед операцией — быстро, без лишних движений, будто каждая секунда промедления могла стоить ему чего-то важного. Дин слышал его тяжёлые и уверенные шаги, которые проходили из спальни в ванную, из ванной в кухню. Слышал, как зашумела вода в кране, звякнула чашка, поставленная на стол, заскрипел стул под весом отца, когда тот сел завтракать. Он мог бы остаться в постели. Мог бы сделать вид, что спит, и избежать прощания, которое всегда было коротким и сухим, как кивок или простое рукопожатие, как всё, что касалось Джона Винчестера. Но Дин хотел видеть, как отец уезжает. Он хотел чувствовать, как дом освободится от его присутствия, как воздух станет легче, как тишина перестанет быть тягучей и превратится в ту, которую можно наполнить чем-то своим. Он встал, натянул джинсы и старую футболку и спустился вниз. Ступеньки скрипели под его ногами. Он знал каждую из них, а особенно хорошо знал те, на которые не следует наступать, если не хочешь разбудить отца. Но сейчас Джон и так уже не спал. Запах кофе плыл по коридору, смешиваясь с запахом старого дерева и утренней свежести, проникающей через приоткрытое окно. На кухне было светло. Солнце уже поднялось над дубами, и его лучи проникали сквозь окна, выхватывая из полумрака стол, стулья, чашки на полке. Джон стоял у стола в дорожной куртке, с чашкой в руке, и его взгляд был устремлён в окно — туда, где небо начинало розоветь, обещая ясный день. Услышав шаги, он повернулся и коротко кивнул сыну. — Доброе утро. — Доброе утро, отец. Дин сел за стол. На тарелке лежали куски хлеба и сыр, ведь Джон никогда не уезжал, не приготовив завтрак. Это была одна из его ритуальных привычек, которые он выполнял машинально, как чистил зубы или проверял документы перед отъездом. Дин взял ломтик хлеба, отломил кусочек сыра и положил в рот, чувствуя, как отец смотрит на него изучающе, как всегда, как будто проверял, всё ли на месте. — Багаж собран, — сказал Джон, делая глоток кофе. — Документы на столе. Я перечислил всё в списке, который лежит рядом с папкой. Там контракты, отчёты за последний квартал, копии моих подписей. Всё, что ему нужно. — Я передам, — ответил Дин, жуя хлеб. — Куда ты надо будет идти? — Кас сам заедет сегодня вечером. Я вчера созвонился с ним перед ужином. Дин замер на мгновение. Ломтик хлеба остановился на полпути ко рту. Он не поднял глаз, но внутри его что-то дрогнуло. Чёртики закопошились. Сегодня. Вечером. Кастиэль будет здесь, в этом доме. Он заставил себя дожевать и проглотить, чувствуя, как кусок хлеба застревает в горле. Сердце его забилось быстрее, но он заставил себя сохранять спокойствие — это было частью игры, которую он научился вести много лет назад. — Он сказал, что будет после работы, — продолжал Джон, не замечая паузы. — Заедет, заберёт папку, и всё. Ты будешь дома? — Буду, — ответил Дин, и голос его был ровным, как у хорошего актёра, который привык играть свои роли на сцене. — Я никуда не собирался. — Хорошо. И смотри, не пропадай. Если я позвоню, ты должен быть на месте. — Да, сэр. Джон допил свой кофе, поставил чашку в раковину и одёрнул куртку, проверяя, всё ли на месте. Дин встал следом, чувствуя, как внутри него нарастает волна предвкушения, которую он не мог подавить. Он смотрел на спину отца и думал о том, что через несколько часов Кастиэль войдёт в этот дом, и они снова останутся наедине. На улице было свежо и влажно. Дубовые ветви ещё качались, сбрасывая редкие капли, и трава была мокрой до самых корней. Дин стоял на крыльце и смотрел, как отец открывает багажник, проверяет, всё ли на месте, закрывает его и поворачивается к нему. — Я вернусь в четверг вечером, — сказал Джон. — Если что-то случится — звони. Если будет что-то срочное по работе — свяжись с Касом, он знает, что делать. — Хорошо, отец. — Ты взрослый мужчина, — сказал Джон, и в его голосе мелькнула редкая, почти невидимая нота, которая иногда проскальзывала, когда он говорил о будущем. — Я доверяю тебе. Знаю, что ты не подведёшь. — Я не подведу, отец. Джон протянул руку и сжал плечо сына коротко и крепко, как всегда. Его пальцы впились в ткань футболки, и Дин почувствовал этот жест как напоминание о том, что даже когда отец уезжает, он всё ещё здесь, всё ещё контролирует. Потом Джон развернулся, сел в машину и завёл двигатель. Его чёрная «Шевроле Импала» 67-го года с хищным прищуром фар, длинным капотом и хромированными боками, медленно покатилась по мокрой дороге, оставляя за собой два следа на асфальте. Дин стоял у ворот и смотрел, как она исчезает за поворотом, как тени дубов поглощают её силуэт. Он ждал, пока звук двигателя затихнет полностью. Ждал, пока тишина заполнит пространство вокруг него. Только тогда он выдохнул медленно, с облегчением, как будто выдыхал воздух, который держал в себе целую вечность. Дом опустел. Дин повернулся и вошёл внутрь. Тишина здесь была не давящей, как при отце, а уютной, как старое одеяло. Он слышал, как тикают часы на каминной полке, как ветер шуршит листьями за окном, как его собственное дыхание становится глубже и спокойнее. Он прошёл в гостиную и остановился посередине, прислушиваясь к этому новому звучанию дома. Комнаты были такими же, как всегда: кожаные кресла, камин, стол с газетами. Но теперь, когда голос Джона не заполнял пространство, они казались больше, светлее, дышали свободой, которой Дин не чувствовал уже очень давно. Он прошёл в кабинет отца. Там пахло кожей и бумагой, уже привычный запах, который всегда сопровождал деловые встречи и скучные разговоры о контрактах. Стеллажи были забиты папками, каждая подписана аккуратным почерком отца — годы дисциплины, выстроенные в идеальном порядке. На столе лежала папка с надписью: «Кастиэлю». Дин взял её, провёл пальцами по гладкой обложке, чувствуя под пальцами холодный пластик. Внутри лежали документы — отчёты, контракты, копии. То, ради чего Кастиэль должен был приехать. Он поставил папку на место, но не отошёл. Он стоял и смотрел на неё, чувствуя, как время тянется медленно, как расплавленный воск. Сегодня вечером. Кастиэль войдёт в этот дом, и они снова встретятся. Он вышел из кабинета и начал свой день. День, как назло, тянулся бесконечно. Дин бродил по дому, как призрак, не зная, чем себя занять. Он включил телевизор, но выключил его через пять минут. Попытался читать книгу, нашёл какой-то старый детектив, который валялся на тумбочке. Все слова расплывались перед глазами, не складываясь в смысл. Дин вернул её туда, откуда взял. Он вышел в сад, прошёлся по мокрой траве, вдыхая запах земли и листьев, но это тоже не помогало. Он думал о Кастиэле. Снова и снова. Он вспоминал его лицо. Такое спокойное и бесстрастное, с высокими скулами и глазами, которые умели быть тёплыми, когда никто не смотрел. Вспоминал его руки. Сильные, с длинными пальцами, которые сжимали вилку чуть крепче, чем нужно, когда Дин смотрел на него слишком долго. Вспоминал его ровный голос, такой низкий, как будто он всегда держал себя под контролем, даже когда был на пределе. Он вспоминал их встречи за последние месяцы. Как Кастиэль входил в дом и сразу становился частью пространства. Как он смотрел на Дина, когда Джон отворачивался. Как он отводил взгляд, когда Дин смотрел в ответ слишком долго. Как его пальцы сжимали бумаги крепче, чем требовалось, когда Дин садился рядом, наблюдая за работой. Дин лёг на диван в гостиной и закрыл глаза. В голове его крутился тот вечер. Ужин, приглушённый свет свечей, колено, коснувшееся колена Кастиэля под столом. Он чувствовал это прикосновение снова, оно было лёгким, но в то же время тяжёлым, как удар молота. Кастиэль не отодвинулся. Он замер, и Дин знал, что он чувствовал. Знал, что сердце Кастиэля билось быстрее, даже если лицо его ничего не выражало. Он перевернулся на бок. Часы показывали полдень. До вечера было ещё много времени. Дин встал и прошёл на кухню. Налил себе воды, выпил залпом, поставил стакан в раковину. Потом снова пошёл в гостиную, сел в кресло и уставился в окно. За стеклом дубы качали ветвями, птицы перекликались в листве, и мир снаружи казался таким спокойным и обыденным — в то время как внутри него всё кипело и бурлило. Он не мог усидеть на месте. Встал, прошёл по дому, заглянул в каждую комнату. Заглянул в свою — узкую, с кроватью и стеллажом, с видом на сад. Постоял у окна, потом снова спустился вниз. Время шло медленно, как специально. Ему казалось, что часы застыли на месте, что стрелки двигались только тогда, когда он не смотрел на них. Он снова вышел на крыльцо, сел на ступеньку, обхватил колени руками и уставился на дорогу. Он ждал. Он всегда умел ждать. Как самый настоящий прилежный мальчик. Когда солнце начало опускаться за дубы, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, Дин перестал следить за временем. Он наконец заострил своё внимание на чём-то не имеющем отношения к его жизни. На фильме. А весь остаток дня проводил за мелкими делами: уборка, чай, ужин, душ. Дождь кончился. Кончился ровно в тот момент, когда машина Кастиэля подъехала к воротам. Последние капли сорвались с карниза крыльца и разбились о каменные ступеньки, оставляя тёмные пятна на сером камне. В воздухе пахло мокрой землёй и листвой, тем особым запахом, который остаётся после долгого дождя, когда небо начинает светлеть, а тишина становится глубже. Кастиэль всё ещё сидел в машине, не двигаясь. Его руки лежали на руле, пальцы сжимали чёрную кожу ободка, и он смотрел на дом через лобовое стекло. В окнах горел свет жёлтых тёплых оттенков, сейчас это единственный источник тепла в этом сером вечере. Он знал, что Дин ждёт его. Знал, что стоит ему войти, как всё изменится. Он не был готов к этому сейчас. Но готовился к этому уже несколько месяцев. К чему готовился? Кастиэль вышел из машины и закрыл дверцу тихо, практически бесшумно. Ступеньки крыльца скрипнули под его весом, когда он поднялся к двери. Он помедлил мгновение, чувствуя, как внутри него поднимается знакомая тяжесть из тревоги и предвкушения, которую он не мог заглушить. Он постучал. Два коротких удара. Дверь открылась сразу, будто Дин стоял за ней и ждал. Свет из прихожей упал на лицо Кастиэля, и он прищурился на мгновение, привыкая к яркости. Дин стоял на пороге в старой футболке, с влажными после душа волосами, которые ещё не высохли до конца. Его зелёные глаза смотрели прямо на Кастиэля, не отводя взгляда. — Добрый вечер, — произнёс Дин. В голосе его послышалась та лёгкая нотка, которая всегда появлялась, когда он говорил с Кастиэлем. — Я уже думал, Вы не приедете. Обычно Вы не опаздываете. — Я сказал, что приеду, — ответил Кастиэль. — Я всегда держу слово. — Знаю, — Дин улыбнулся краем губ. Улыбка была мягкой, с той кокетливой искрой, которую он приберегал для таких моментов. — Я потому и ждал. Проходите. Он отступил в сторону, освобождая проход. Кастиэль переступил порог, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком, отрезая их от внешнего мира. Дверь закрылась за Кастиэлем с мягким щелчком, и этот звук эхом разнесся по прихожей, словно последний аккорд в симфонии, которую они оба ждали так долго. Тишина, повисшая между ними, была плотной и ощутимой, как ткань, которую можно потрогать руками. Дин стоял в двух шагах от него, опершись плечом о стену, и смотрел с той особенной смесью вызова и ожидания, которая сводила Кастиэля с ума каждый раз, когда они оказывались наедине. Кастиэль медленно снял пальто, не сводя глаз с Дина. Каждое движение было механическим, но внутри него все кипело, как лава вулкана, готовая прорваться наружу. Он повесил пальто на крючок у двери, расправил плечи и сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до одного короткого вдоха. Кастиэль перевел взгляд на дверь кабинета, потом снова на Дина. Его пальцы слегка сжались в кулаки, он сделал глубокий вдох, восстанавливая контроль. — Документы, — произнес он ровным голосом, в котором все же проскальзывала едва заметная хрипотца. — Твой отец сказал, они на столе. Дин не двинулся с места. Он склонил голову набок, изучая Кастиэля, и уголки его губ дрогнули в медленной, почти кошачьей улыбке. — Да, — протянул он лениво, — на столе. Я проверял. Все аккуратно разложено, подписано, ждет Вас. Как всегда. Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по лицу Кастиэля — по высоким скулам, по линии челюсти, по глазам, которые потемнели в полумраке прихожей. — Вы сходите за ними? — спросил Дин, и в его голосе послышалась та самая мягкая, обволакивающая нота, которую Кастиэль научился распознавать, как сигнал опасности. — Или вы подождете, пока я схожу? Кастиэль молчал. Он видел, как Дин смотрит на него — прямо, открыто, без тени той почтительной сдержанности, которую тот всегда демонстрировал при отце. И в этом взгляде читалось больше, чем просто предложение принести папку с документами. — Они могут подождать, — сказал Кастиэль, и его голос был низким, хриплым. Слова сорвались с губ раньше, чем он успел их обдумать, и он услышал, как внутри него что-то оборвалось. Плотина, которую он строил годами, дала первую трещину. Дин моргнул. В его зеленых глазах мелькнула искра. — Правда? — спросил он, и в этом коротком вопросе было столько же удивления, сколько и торжества. Он не ожидал, что Кастиэль скажет это первым. Не ожидал, что тот сдастся так быстро. Кастиэль шагнул ближе, сокращая расстояние между ними до одного короткого вдоха. Он смотрел на Дина сверху вниз, и в его взгляде уже не осталось той холодной выдержки, которой он прикрывался на деловых встречах. Там был огонь. — Документы подождут, — повторил он, на этот раз тверже, без тени сомнения. — Я возьму их завтра. Или послезавтра. Или когда я решу, что они мне нужны. Дин опустил голову, глядя на него снизу вверх, и его улыбка стала шире. Он чувствовал, как внутри него все сжимается в тугой узел предвкушения, как кровь быстрее бежит по венам, как сердце начинает биться в бешеном ритме. — А что тогда Вам нужно сегодня вечером? — спросил он, и в его голосе не было невинности. Только жар и та самая опасная игра, в которую они умел играть. Кастиэль не ответил словами. Он протянул руку и коснулся пальцами щеки Дина, провел большим пальцем по скуле, чувствуя под кожей тепло и учащенный пульс. Его взгляд сказал все — и это было более красноречиво, чем любые фразы. Дин прикрыл глаза на мгновение, впитывая это прикосновение, и когда он снова открыл их, они горели. — Тогда, — прошептал он, — может, оставим документы в покое? — Я и собирался, — ответил Кастиэль, и его голос был хриплым, как гравий. — Они подождут. Он не отпускал лицо Дина, его пальцы скользнули на затылок, перебирая короткие влажные пряди, притягивая его ближе. Документы остались лежать на столе в кабинете, забытые, ненужные, потерявшие всякое значение. И тогда Дин привстал на цыпочки и сам закрыл последнее расстояние между ними, касаясь губами губ Кастиэля. Поцелуй был мягким, невесомым, как первое прикосновение лепестка к коже. Но в нем было столько напряжения, столько подавленного желания, что воздух вокруг них, казалось, загустел и стал вязким. Дин провел рукой по затылку Кастиэля, запуская пальцы в его темные волосы, и притянул его ближе. Поцелуй углубился, стал более настойчивым, жадным, как будто они оба боялись, что это мгновение может исчезнуть, раствориться в воздухе, если не удержать его достаточно крепко. Язык Дина скользнул по губам Кастиэля, прося, требуя большего, и Кастиэль ответил, приоткрывая рот и впуская его внутрь. Вкус Дина был знакомым и новым одновременно. Сладкий, с легким оттенком мяты, которую он жевал перед ужином, и чем-то более глубоким, что было только его собственным, уникальным, не поддающимся описанию. Кастиэль втянул его в себя, как утопающий хватается за воздух, и его руки сами собой скользнули по спине Дина, прижимая его к себе. Они целовались в прихожей, у самой двери, и это было неправильно и правильно одновременно. Кастиэль чувствовал, как его контроль начинает трещать по швам, как каждая клетка его тела кричит о том, чтобы взять, обладать, не отпускать. Он был мужчиной, который привык управлять всем вокруг себя, но сейчас он оказался в водовороте чувств, которые были сильнее его воли. Дин оторвался от его губ на мгновение, чтобы перевести дыхание, и его глаза были влажными и горячими в полумраке. Он смотрел на Кастиэля, как на что-то, что он хотел всю свою жизнь, и в этом взгляде не было ни капли игры или притворства. Только чистое, обжигающее желание, которое не оставляло места сомнениям. Дин взял Кастиэля за руку и повёл в кабинет Джона. Он не спрашивал разрешения. Не смотрел на Кастиэля, чтобы увидеть, согласен ли тот. Он просто крепко сжал его пальцы в своей ладони и шагнул вперёд, увлекая за собой. Кастиэль позволил вести себя. Он шёл следом, чувствуя, как тепло ладони Дина передаётся его собственной коже, как этот простой жест оказывается более интимным, чем всё, что было между ними раньше. Коридор был коротким. Всего несколько шагов от гостиной до двери кабинета, но каждый из них казался бесконечным. Дин шёл уверенно, его босые ноги ступали по тёплому дереву пола бесшумно, как у кошки, которая знает, куда идёт. Он знал этот дом наизусть, знал каждый скрип половиц, каждую тень, которую отбрасывали старые дубы за окнами. И он знал, что делает. Он толкнул дверь кабинета, и она открылась с тихим, почти неслышным скрипом, который в тишине дома прозвучал как выстрел. Комната встретила их запахом кожи, бумаги и старого дерева, этим запахом пропитана каждая вещь Джона Винчестера. А в воздухе пахло властью, порядком и контролем, тем, что Джон строил годами, тем, что Дин так не любил Сейчас Дин хотел разрушить этот порядок. Он вошёл в кабинет и остановился на мгновение, чувствуя, как Кастиэль замер у него за спиной. Комната была погружена в полумрак, только уличный фонарь за окном отбрасывал жёлтый свет на стеллажи с папками, на тяжёлое кожаное кресло, на массивный письменный стол из тёмного дуба, за которым Джон провёл сотни часов, принимая решения, подписывая контракты, строя империю, в которой не было места для слабости. Дин повернулся к Кастиэлю и посмотрел ему прямо в глаза. — Здесь, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Только утверждение. Только вызов. Кастиэль перевёл взгляд на стол. Он узнал этот стол. Он сидел напротив него сотни раз, обсуждая сделки, перелистывая отчёты, слушая голос Джона. Он знал каждую царапину на его поверхности, каждое пятно от чернил, которые проливались на бумаги в пылу споров. Этот стол был символом того мира, в котором Кастиэль жил последние двадцать лет. Мира порядка, дисциплины, контроля. И сейчас Дин предлагал ему разрушить этот мир. Кастиэль подошёл к столу и провёл пальцами по его поверхности. Дерево было гладким, отполированным до блеска, ещё хранящим тепло дневного солнца. Он чувствовал под пальцами каждую трещинку, каждую неровность, которые появлялись от времени. И он знал, что они собираются сделать. Дин стоял рядом, наблюдая за ним. Он видел, как Кастиэль смотрит на стол, как его пальцы скользят по дереву, и внутри него разливалось тёплое, почти болезненное удовольствие. Он знал, что Кастиэль понимает, что означает этот жест. Что он принимает это. Что он готов. Дин шагнул ближе и встал перед Кастиэлем, спиной к столу. Он поднял руки и положил их на плечи Кастиэля, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, которые дрожали от едва сдерживаемого напряжения. Он заглянул в глаза Кастиэля и улыбнулся медленно, соблазнительно, с той кокетливой искрой, которая всегда сводила Кастиэля с ума. — Ты знаешь, что это значит? — спросил Дин тихо, почти шёпотом. Кастиэль смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде не было сомнений. Только та жгучая уверенность, которая появлялась у него, когда он принимал решение, от которого зависело всё. — Знаю, — ответил он, и его голос был низким, хриплым, как гравий. Дин привстал на цыпочки и поцеловал его. Этот поцелуй был мягче, чем те, что были раньше, но в нём чувствовалось больше глубины, больше обещания. Он не торопился, давая Кастиэлю время привыкнуть к тому, что они делают, к тому, где они это делают. Он чувствовал, как Кастиэль медленно отвечает на его поцелуй, как его руки ложатся на бёдра Дина, сжимая их, притягивая ближе. Кастиэль прервал поцелуй и отстранился на мгновение, чтобы снять свою рубашку. Он сделал это медленно, не отводя глаз от Дина, расстёгивая каждую пуговицу с той же тщательностью, с какой он подписывал контракты. Когда рубашка упала на пол, он шагнул к Дину и снова поцеловал его, на этот раз более требовательно, более жадно. Дин выгнулся навстречу, его руки скользнули по груди Кастиэля, чувствуя под пальцами горячую кожу, мышцы, которые перекатывались при каждом движении. Он провёл пальцами по его ключицам, по плечам, по спине, останавливаясь на пояснице, притягивая его ближе. Он чувствовал, как сердце Кастиэля бьётся быстро и ровно, как его дыхание становится глубже и тяжелее. Кастиэль поднял его и усадил на край стола. Дин охнул от неожиданности, но не сопротивлялся. Он сидел на столе отца, чувствуя под собой гладкое дерево, которое помнило прикосновения тысяч бумаг, и смотрел на Кастиэля с тем самым вызовом, который разжигал огонь в его крови. — На столе, — произнёс Кастиэль, и в его голосе послышалась усмешка. — Ты знаешь, что он сделает, если узнает? Кастиэль наклонился над ним, его руки легли на стол по обе стороны от бёдер Дина, заключая его в клетку из своих рук. — Он не узнает, — ответил Дин, и в его голосе была непоколебимая уверенность. Дин улыбнулся и запрокинул голову, открывая шею для поцелуев. Кастиэль принял это приглашение, наклоняясь и ведя губами по его шее, оставляя дорожку из поцелуев, которые были больше похожи на укусы. Он чувствовал, как Дин дрожит под ним, как его руки вцепляются в его плечи, как его дыхание становится частым и прерывистым. Кастиэль провёл рукой по груди Дина, сжимая мышцы, которые напрягались под его прикосновением, и спустился ниже, к поясу его джинсов. Он расстегнул пуговицу, потянул за молнию, и Дин приподнялся, позволяя ему стянуть джинсы вместе с нижним бельём. Когда ткань упала на пол, Дин остался сидеть на столе полностью обнажённым, его кожа горела в полумраке, а глаза были полуприкрыты от желания. Кастиэль замер на мгновение, глядя на него. Дин сидел на столе Джона Винчестера, его тело было расслабленным и гибким, его руки опирались на стол позади него, его голова была слегка запрокинута, открывая длинную шею. В этом было что-то непристойное и святое одновременно, что-то, что разрывало Кастиэля изнутри, заставляя его терять контроль, который он так долго держал под замком. Кастиэль наклонился и поцеловал его в грудь, водя языком по соску, чувствуя, как тот затвердевает под его губами. Дин застонал, его тело выгнулось навстречу, его руки вцепились в волосы Кастиэля, притягивая его ближе. Он хотел большего, хотел чувствовать его везде, хотел, чтобы Кастиэль заполнил каждую клетку его тела своим присутствием. Кастиэль целовал его грудь, его живот, его бёдра, оставляя влажные следы на коже, которые горели огнём. Он слышал, как Дин стонет, его голос становился всё громче и надрывнее, его тело извивалось под прикосновениями, его пальцы впивались в его плечи, притягивая его ближе. Когда Кастиэль достиг того места, где кожа становилась самой тонкой и чувствительной, он замер на мгновение, давая Дину время привыкнуть. Его дыхание было горячим на коже, и он чувствовал, как Дин дрожит под ним, как его тело напрягается в ожидании. Он медленно скользнул внутрь пальцем, смазывая, подготавливая, ощущая, как мышцы сжимаются вокруг него, как Дин стонет, низко и надрывно. Это была самая интимная вещь, которую он когда-либо делал, и он делал это на столе Джона Винчестера, с его сыном, с человеком, который стал для него больше, чем просто соблазнением. Кастиэль добавил второй палец, растягивая, подготавливая, и Дин выгнулся навстречу, его голос сорвался на крик, полный боли и удовольствия одновременно. Его руки сжимали край стола, и он уткнулся лицом в плечо Кастиэля, заглушая свои стоны, но Кастиэль слышал их, чувствовал каждую вибрацию, каждое движение тела, которое отзывалось на его прикосновения. Когда он извлёк пальцы, Дин поднял голову и посмотрел на него. Его глаза были влажными и тёмными, а губы приоткрытыми. В этом взгляде не было страха или сомнения, только жадное ожидание, которое разжигало огонь внутри Кастиэля ещё сильнее. Кастиэль наклонился и поцеловал его, грубо и требовательно, его язык ворвался в рот Дина, исследуя, захватывая, утверждая своё право. Он чувствовал, как Дин отвечает на этот поцелуй с той же жадностью, как его руки скользят по его спине, как его тело извивается под ним, прижимаясь ближе. Кастиэль отстранился лишь настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, и медленно начал входить в него. Он двигался медленно, дюйм за дюймом, давая Дину время привыкнуть к его размеру. Он чувствовал, как мышцы сжимаются вокруг него, как тело Дина выгибается навстречу, как его дыхание становится более частым и поверхностным. Дин вцепился в плечи Кастиэля, его голос сорвался на стон, похожий на крик, и он выгнулся дугой, прижимаясь к нему. Когда Кастиэль полностью вошёл в него, он замер на мгновение, давая им обоим привыкнуть к этому ощущению. Дин тяжело дышал, его тело дрожало под ним, и он чувствовал, как его сердце бьётся в такт с дыханием, как кровь пульсирует в висках. Он смотрел на Дина, на его влажные глаза, на его приоткрытые губы, на его тело, которое открывалось перед ним полностью, без остатка. Кастиэль начал двигаться, медленно и глубоко, чувствуя, как Дин стонет под ним, как его тело подставляется в ответ на каждое движение. Он видел, как Дин выгибается под ним, как его руки сжимают край стола, как его пальцы впиваются в дерево, как его тело напрягается и расслабляется в такт с движениями. Он слышал, как Дин стонет, громко и надрывно, его голос срывается на всхлипы и крики, которые были музыкой для ушей Кастиэля. Кастиэль ускорил темп, его движения стали более резкими и глубокими. Он чувствовал, как Дин конвульсивно сжимается вокруг него, как его тело дрожит и извивается под ним. Он наклонился и поцеловал его в шею, кусая кожу, оставляя следы. Дин вскрикнул, его тело выгнулось дугой, и он кончил, сотрясаясь в руках Кастиэля. Но Кастиэль не остановился. Он продолжал двигаться, чувствуя, как Дин конвульсивно сжимается вокруг него, как его тело дрожит и извивается под ним. Он двигался быстрее и глубже, чувствуя, как нарастает напряжение внутри него, как каждая клетка его тела горит в огне желания. Он слышал, как Дин стонет под ним, как его тело отвечает на каждое движение, как его руки вцепляются в его плечи, притягивая его ближе. Когда Кастиэль кончил, с глухим стоном, похожим на рык, его тело содрогнулось в финальной судороге. Он упал на Дина, прижимаясь к нему, чувствуя, как тот тяжело дышит под ним, как их сердца бьются в унисон. На мгновение в комнате повисла тишина, только их тяжёлое дыхание и шум дождя за окном. Кастиэль медленно отстранился и сел на край стола рядом с Дином. Он чувствовал, как мышцы ноют от напряжения, как в теле разливается та приятная тяжесть, которая приходит только после долгого изнурительного удовольствия. Он повернул голову и посмотрел на Дина, который всё ещё сидел на столе, его дыхание было ровным и спокойным, а глаза полуприкрыты. Дин открыл глаза и посмотрел на Кастиэля. Его зелёные глаза светились в полумраке, и на губах играла та самая мягкая, почти кошачья улыбка, которую Кастиэль уже научился узнавать. — Ну что, — произнёс Дин, и в его голосе послышалась лёгкая хрипотца, — документы всё ещё подождут? Кастиэль усмехнулся, и в его глазах мелькнула та тёплая искра, которую он позволял себе только наедине с Дином. — Подождут, — ответил он. Дин рассмеялся, тихо и легко, и этот смех разнёсся по кабинету, разбивая тишину, которая казалась такой плотной всего несколько минут назад. Он сполз со стола и встал перед Кастиэлем, его тело было расслабленным и гибким, как у кошки, которая только что проснулась после долгого сна. Он поднял глаза на Кастиэля, и в его взгляде снова вспыхнул тот самый огонь, который, казалось, уже угас, но на самом деле только притаился, ожидая нового повода вырваться наружу. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до одного короткого вдоха, и его руки скользнули по груди Кастиэля, сжимая ткань рубашки, притягивая его ближе. Кастиэль не заставил себя ждать. Он обхватил лицо Дина ладонями и поцеловал его резко, жадно, с той страстью, которая всегда просыпалась в нём, когда Дин смотрел на него так, как сейчас. Поцелуй был глубоким и властным, его язык ворвался в рот Дина, исследуя, захватывая, утверждая своё право. Дин застонал в ответ, его пальцы впились в плечи Кастиэля, и он почувствовал, как его оттесняют назад, к столу. Кастиэль вжимал его в столешницу, и Дин чувствовал, как твёрдое дерево упирается ему в поясницу, холодное и гладкое, контрастирующее с жаром тела Кастиэля, прижимавшегося к нему спереди. Он не мог отступить, не мог отодвинуться — стол держал его, удерживал на месте, и это ощущение плена, добровольного и желанного, заставляло его сердце биться быстрее, а дыхание сбиваться. Кастиэль одной рукой придерживал его за талию, не давая сползти вниз, потому что ноги Дина вдруг стали ватными, слабыми, как будто вся сила ушла из них, оставляя только дрожь и желание упасть, раствориться, отдаться полностью. Дин чувствовал, как пальцы Кастиэля впиваются в его кожу через тонкую ткань, как его другая рука скользит по его спине, прижимая его ближе, сильнее, крепче. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Он хотел остаться здесь, в этом кабинете, прижатым к столу отца, с Кастиэлем, который держал его так, будто боялся, что он исчезнет. Но поцелуй прервался, когда им обоим понадобился воздух. Дин тяжело дышал, его грудь вздымалась и опускалась, а глаза были полуприкрыты, влажные и тёмные от желания. Он смотрел на Кастиэля, чувствуя, как его тело всё ещё дрожит от пережитого, как внутри него всё ещё бушует огонь, который не угаснет до конца этой ночи. — Нам нужно выпить, — выдохнул Дин, и его голос был хриплым, срывающимся. — Серьёзно. Мне нужно выпить. Кастиэль медленно отстранился, но не отпустил его. Его руки всё ещё лежали на бёдрах Дина, и он смотрел на него с той смесью страсти и нежности, которая появлялась у него только в такие моменты. — Хорошо, — ответил он, и его голос был низким, почти рычащим. — Где? Дин улыбнулся, и в его улыбке мелькнул тот самый озорной огонёк, который Кастиэль уже научился узнавать. Он отстранился от стола и выскользнул из рук Кастиэля, чувствуя, как ноги всё ещё дрожат под ним, но он нашёл в себе силы сделать шаг, потом второй. Он подошёл к высокому шкафу, стоящему в углу кабинета, и открыл его дверцу. Внутри, на нижней полке, стояла бутылка виски. Не та, которую они пили в гостиной, а другая, старая, с пожелтевшей этикеткой и слегка помутневшим стеклом. Дин знал, что отец хранил её для особых случаев — для тех моментов, когда нужно было отпраздновать сделку или просто посидеть в одиночестве, глядя на огонь в камине. Сейчас Дин взял её без колебаний. Он достал бутылку, открутил пробку и понюхал. Запах был насыщенным, терпким, с нотками дуба и карамели. Он сделал глоток прямо из горлышка, чувствуя, как обжигающая жидкость стекает по горлу, согревая изнутри. Потом он повернулся к Кастиэлю и протянул бутылку ему. Кастиэль взял её и тоже сделал глоток, не отводя взгляда от Дина. Он чувствовал, как виски разливается по телу теплом, смешиваясь с усталостью и удовлетворением, которые всё ещё пульсировали в каждой клетке его тела. Дин опустился на пол, прислонившись спиной к стене, и похлопал ладонью по паркету рядом с собой, приглашая Кастиэля сесть рядом. Тот не заставил себя долго ждать. Он опустился на пол рядом с Дином, и их плечи соприкоснулись, как будто они делали это уже тысячу раз. Кастиэль снова протянул бутылку Дину, и тот взял её, делая ещё один глоток. Они сидели на полу кабинета Джона Винчестера, среди папок и документов, которые ждали своего часа, и пили виски прямо из горлышка, передавая бутылку друг другу в полной тишине. Это молчание было не тяжёлым и не напряжённым. Оно было уютным, как одеяло, в которое можно завернуться с головой. Дин смотрел на пожелтевшую этикетку бутылки, на её помутневшее стекло, и думал о том, как сильно изменилась эта ночь с того момента, как Кастиэль переступил порог их дома. Кастиэль сидел рядом, чувствуя, как плечо Дина прижимается к его плечу, как тепло его тела проникает сквозь кожу. Он не смотрел на Дина, но чувствовал его присутствие каждой клеткой своего тела. Это было странное чувство — быть настолько близким с человеком, которого он знал почти двадцать лет, и в то же время чувствовать, что он только начинает его узнавать. Дин прервал молчание первым. Его голос был тихим, почти шёпотом, как будто он боялся нарушить ту хрупкую гармонию, которая установилась между ними. — Мы повторим это ещё как-нибудь? — спросил он, но в его голосе не было той игривой нотки. Это был серьёзный вопрос, который требовал серьёзного ответа. Кастиэль повернул голову и посмотрел на него. В полумраке кабинета его глаза казались почти чёрными, но в них читалось что-то, что Дин не мог выразить словами. Что-то глубокое и тёплое, что появлялось только тогда, когда Кастиэль позволял себе быть уязвимым. — Ты этого хочешь? — спросил Кастиэль, и его голос был таким же тихим, как у Дина. Дин посмотрел на него, и в его зелёных глазах мелькнула та искра, которую Кастиэль видел уже много раз. Она была настоящей. — Да, — ответил Дин просто, без лишних слов. Кастиэль снова взял бутылку и сделал ещё один глоток, потом передал её Дину. Он чувствовал, как внутри него поднимается то же самое тепло, которое он всегда старался подавлять, но которое сейчас, после всего, что произошло, казалось правильным. — Тогда повторим, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. Дин улыбнулся. Просто улыбнулся, как улыбаются человеку, которому доверяют. Они снова замолчали, передавая бутылку друг другу, чувствуя, как виски согревает их изнутри, как тишина становится их общей, как время теряет своё значение. Бутылка постепенно пустела, и они сидели на полу кабинета, прижимаясь друг к другу, и ни один из них не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась.