Рефлексирование в вакууме

С утра я просыпаюсь, иду в ванную комнату, чтобы смыть с себя несуществующую (я надеюсь) кровь, смотрю на себя в зеркало — вижу себя и невольно успокаиваюсь. Затем возвращаюсь, заправляю кровать, взбиваю подушки и только потом встречаю Грейса на кухне. Он, взвинченный и радостный перед новым днем, говорит завтрак, глупо пританцовывая под свистящую под потолком эридианскую музыку. — Доброе утро, — полусонно говорю я. — Утра, Саймон! — отвечает Грейс, впечатывая в мой лоб крепкий поцелуй. Я выдавливаю из себя (кривую) улыбку. Лоб горит от его губ. Грейс ставит на стол две чашки не-кофе и две тары с густым питательным коктейлем вместе с двумя ложками. Рядом с моим местом уже лежит небольшая кучка таблеток: разносортных витаминов, пищевых добавок и всего такого. На вкус субстанция в тарелке чем-то напоминает “доисторический ягодный мусс”. По крайней мере, по словам Грейса. — Как обычно, — вздыхает Грейс, садясь напротив меня. Он глотает кофе и морщится, когда по его горлу катится обжигающая жидкость. — Я говорил, что команда по питанию обещала попробовать сделать другие вкусы вскоре? — Они уже давно это обещали, — пожимаю плечами я, запив несколько таблеток не-кофе и только потом приступив к кашеобразной массе в таре. Она в тысячу раз вкуснее пайков, но почему-то мне этого мало. Мне действительно хочется узнать новые вкусы. — Ага. Но у них все еще проблемы с едой в целом. Все равно есть нехватка витамина B9, D, ферритина, что, грубо говоря, довольно важно для нас обоих. Грейс прерывается на то, чтобы поковырять ложкой питательный коктейль. Он зачерпывает его, отправляет в рот. Язык на мгновение скользит между его губ, стирая остатки розоватой жижи. Ее тут же запивают не-кофе. — Они решат это, — пытаюсь поддержать Грейса я. — Да… — странно тяжело бормочет Грейс. Вдруг он дергается, поднимает на меня глаза, прищуриваться и хитро улыбается, пусть это и выглядит немного… Необычно на нем. — Да, они решат. Эридианцы — умные ребята. — Да, — я стараюсь улыбнуться в ответ. Выходит плохо. Закончив с едой, я накидываю на себя легкую куртку из плотного материала эридианского происхождения и выхожу на улицу. Ноги ведут меня к берегу искусственного моря — я вглядываюсь в ненастоящее небо до тех пор, пока мои глаза не начинают болеть от яркого света фонарей наверху. Вскоре подходит Грейс и хлопает меня по плечу. — Эй, — говорит он. — Эй. На его лице проступает полуулыбка. Слушая шум фальшивого ветра, мы доходим до импровизированного класса Грейса. Он садится за орган, раскладывает на пюпитре вспомогательные листы. Его урок начнется через десять минут. Я опираюсь бедром на стену — рядом со мной прозрачный ксенонит, за которым раскинулась полутемная пещера, в которой собираются дети. За инструментом (и преподаванием) Грейс выглядит моложе своих лет. Будто ему не двадцать семь, а едва ли двадцать: складки у его глаз разглаживаются, потрескавшиеся губы растягиваются в улыбке, а его общая усталость от жизни становится в разы менее заметна. “Ты был ребенком-солдатом… О, боже мой, Саймон, я…” Слова Грейса всплывают в моей голове прежде, чем я успеваю себя остановить. Это в прошлом, Саймон. Это в прошлом. Ты не солдат, ты не “мясник”, ты не заключенный. Вдох-выдох. — Не хочешь остаться на урок? — спрашивает меня Грейс. Он делает это каждый раз, но я знаю, что буду мешать. — Не стоит. Хочу дочитать “Специалиста по этике” сегодня. Я дочитал эту книгу еще неделю назад. И с тех пор не могу начать следующую, “Конные Варвары”. Грейс качает головой. — Помни… Я помню. — Ты можешь присоединиться ко мне в любое время. — Да. Я помню, Грейс. — Отлично… — Грейс мнется. Его пальцы зависают над бумагами и каменными табличками с домашним заданием его детей. На его лице снова проступают морщины, небольшие темные пятна и мучительное одиночество — возраст. — До встречи? — До встречи. Я ухожу, а мою спину — я чувствую это нутром, — провожают наполовину полные тоски по Земле и наполовину полные обиды на меня и мое существование глаза. С девяти утра до четырех часов дня по Москве я пытаюсь создать иллюзию какой-то деятельности, чтобы не сойти с ума. Придя домой и проводив Грейса на уроки, я делаю зарядку: отжимаюсь, подтягиваюсь, приседаю и стараюсь хотя бы немного растянуть себя (в основном спину, потому что от частых наклонов в саду она начинает болеть). За этим приходит от половины до часа. Следом я падаю на нашу с Грейсом кровать и читаю всякое дерьмо на его ноутбуке до того момента, пока мне не становится плохо. Обычно меня хватает на час — особенно после неприятного знакомства с Реддитом. Я листаю новости многолетней давности и удивляюсь тому, насколько люди могут бояться искусственного интеллекта. Вы же сами его создали, в конце концов, и сами направляете его развития. Ну… Или я просто “диванный критик”. Хотя, скорее, кроватный. Параллельно с чтением конспирологических теорий, связанных с арестом Дональда Трампа, я смотрю самый кассовый фильм за 2023 год, “Барби”. На это уходит еще не один час. Оставшееся время я копаюсь в саду. Он всегда требует к себе много внимания: нужно прополоть грядки (откуда на Эриде сорняки?), собрать переросшие кабачки и тыквы, проверить клубни картофеля в подвале, очистить корни декоративной хвои от лишней травы (как же Грейс вместе с Эдрианом страдали, пытаясь превратить эридианскую “хвою” в подобие земной!), собрать яблоки и сгрести падалицу в отдельный мешок (не гнилые можно будет пустить на пирог), удобрить другие растения и проверить, как поживают недавно выведенные командой ботаников ростки. В пятницу нужно будет скосить газон — благо, эридианцы придумали добавить тягу к шестидесятикилограммовой машине. Меня хватает на три часа физического труда перед тем, как я начинаю чувствовать себя слишком грязным и иду отмокать в душ. Яростно я стираю с кожи кусочки земли, травы и едких удобрений. Кожу начинает печь от трения, и в это время приходит Грейс — я едва слышу его шаги сквозь шум в ушах и бурление в сливе. Грязно, как же грязно. Это липкое, неприятное чувство напоминает мне о кровавом океане, об Аве, радиоактивной камере и железном легком, о монстре-угре и… Боге? Дьяволе? Том, кто спас меня до Грейса. Грейс стучит в дверь ванной, спрашивая: — Все в порядке? Ты ел? Мне готовить ужин? Да (хочу верить, что да, а не нет, ведь мне дурно только об одной мысли о том, что я могу быть не в порядке). Нет (это правда. Я совсем забыл про это). Попозже, я помогу (предприму неудачную попытку ничего не испортить). — Да. Нет, — я хочу добавить “Грейс, прости меня”, но я не могу заставить язык шевелится в правильном направлении. Я хочу встать на колени и начать молить о прощении. Я обещал не пропускать приемы пищи, и я чувствую, как привыкший к регулярному питанию желудок скручивает от голода. — Попозже, я помогу. Судя по всему, Грейс отвечает кивком и уходит. Я выхожу из ванной с мокрыми от корней до концов волосами в одной из старых футболок Грейса с научной тематикой (“у меня есть потенциал”) и в спортивных штанах. Одежда мягкая и удобная. Грейс часто ее носил. Вероятно, поэтому она так хорошо сидит. Некоторое время мы проводим порознь: Грейс проверяет домашние работы учеников следующие два часа. Не хочу ему мешать. В это время я снова занимаюсь растяжкой, слушая расслабляющую музыку и стараясь двигаться как можно тише. Через два часа я встречаю Грейса на кухне — он суетится у полок и шкафов, ища прототипы специй и приправ. В конце концов он выуживает из дальнего угла полупустой пакет розмарина. У Илюхиной была странная привязанность к этой приправе (или цветку) и она выразила желание взять ее с собой в последний путь. Теперь он оказался в руках Грейс. Он бросает два засохших бутона вместе с хлипкой веточкой хвои на сковороду, где шкворчит масло и жарится мясо. Я невольно сглатываю. То, что это плоть Грейса не должно удовлетворять меня. Я чувствую, что вкушаю того, кого недостоин — от этого я испытываю экстаз, исходящий от чистого человеческого эгоизма. — Как ты провел день? — Грейс вырывает меня из мыслей. — Все хорошо. Почти весь день провел в саду. Посмотрел “Барби”. — Что скажешь? — на его лице проступает улыбка и мне хочется сцеловать, стереть ее. — Неплохо, — я пожимаю плечами. — А про сад, ну… Ничто не близко к совершенству, или как там эта пословица звучит. Грейс добродушно смеется. — Ты как пчела, ей-богу! Лишь бы поработать, — вздыхая, он все еще хихикает. — Мне придется оторвать тебя от работы. Посмотришь со мной еще один фильм? — Да, конечно. После ужина, только. — Но сначала сходим на прогулку. И я должен научить тебя раскладывать пасьянс! Боже, как я мог об этом забыть… Рядом с мясом Грейс кидает скудную горсть овощей, которые нам удалось вырастить в огороде. Тыква, картошка, кабачки — все самое непривередливое. Их семена оказались упакованы на “Аве Марию”, что Грейс обнаружил только спустя одну пережитую цингу на орбите Эрида. Семена оказались без почвы в комплекте. Недочет. Грейс в итоге сильно ругался на это в отзыве об эксплуатации корабля. Овощи медленно жарятся в соку мяса, а в воздухе развеивается тонкий аромат розмарина и хвои с пряно-сладкими полутонами. В конце концов мы садимся за стол. Я смотрю на Грейса и на мясо в своей тарелке и вижу почти одно и то же. Волокна должны быть плотными и жёсткими. Я знаю — предполагаю, — что мышцы Грейса такие же. “Тебе дают сантиметр, но ты пытаешься забрать у других километр. Что с тобой, черт возьми, не так?!” Дэви здесь нет. Дэви “воссоединилась со звездной пылью”. Дэви была медиком, а я пользовался ее благосклонностью к детям Отца — брал слишком много, пока она не проткнула мою ладонь длинными ржавыми ножницами для бинтов, когда я попытался взять дополнительную фляжку со спиртом. Мне было очень больно после последней стычки с C.O.I. на одной из наших станций: едва ли сросшиеся ребра кололи ближайшие мышцы при каждом движении, а до этого травмированная левая рука, в которую один из солдат воткнул нож, болела пуще прежнего. У меня хватило ума больше так не приходить к Дэви. Я моргаю, смотрю на свою руку. В центре нее, едва ли в миллиметрах от кости белеет округлый шрам. Интересно, брал ли когда-нибудь Грейс вместо сантиметра километр. Грейс берет вилку и нож, отрезает от себя небольшой кусок и кладет его в рот. Он медленно жует, морщится. — Горелое. Я смотрю на то, как двигаются его губы и зубы за ними. Нужно тоже поесть. На языке разливается вкус Грейса, перебиваемый розмарином и хвоей. Нет, это просто ткань, клонированная эридианцами во избежание реального каннибализма. Ткань Грейса. — Это вкусно, — говорю я. — Слышал, люди ели и сырое мясо. — Ага, но вокруг этого было много предрассудков. В основном из-за массовой боязни паразитов в мясе. И те же люди любят прожарку rare и что-то типо того! Хотя, иногда даже термическая обработка не помогает от них. — Ну, у тебя же нет никаких паразитов? — Нет? — Грейс переходит на овощи, сделав бесполезный взмах вилкой. — Если бы были, у меня бы наверняка не появилась неожиданная аллергия на яблоки. Эозинофилам было бы чем заняться. — Возможно. — Фу, давай не будем о червях. Мне что-то все равно как-то неловко от того, что мы будем есть мое сырое мясо, хоть и клонированное. В ответ я смущенно киваю. Резонный ответ. Мы заканчиваем ужин в тишине — я прислушиваюсь к шуму моря за окном. Грейс, кажется, все еще чувствует себя не в своей тарелке. После еды он решил отказаться от ночной прогулки. Ветер под вечер в биокуполе становится холодным, промозглым. — Эй… Какой фильм ты хочешь посмотреть, Грейс? Он задумчиво мычит. — Я думал о “Бегущем по лезвию”? Семнадцатого года который. — Снова Райан Гослинг? — говорю я полушутя. — Ты не можешь меня винить! И я правда не могу его винить, видя пейзажи из этого фильма и то, насколько в них вписывается этот актер. Во время одной из сцен Грейс кладет мне голову на плечо. Я опираюсь на него в ответ, глажу его по плечу. Он берет мою руку в свою и крепко сжимает ее. Кожей я чувствую линии на его ладони, шершавые мазки ожогов на пальцах и выпирающие на запястье вены. Грейс на удивление редко перебивает художественные фильмы. Но во время паршивых “научных” фильмов и старых критичных документалок мне нравится слушать его ворчание. Фильм вскоре заканчивается. Некоторое время мы сидим в тишине — я слушаю дыхание Грейса, и он, я думаю, слушает мое. Мы переползаем в кровать, попутно обсуждая его: — Растянули они, конечно, фильм, да? — говорит Грейс, сбросив с себя футболку и рухнув на кровать с довольным стоном. — Ага. Но визуал неплохой, — я растягиваюсь на одеяле рядом. Грейс фыркает. — И блеклые персонажи. Может, особенность повествования от лица репликанта. Ай, кто его знает… Авторская задумка? Я пожимаю плечами. Грейс, посмеявшись, качает головой и тащится в ванную, забыв пижаму. Значит, скорее всего, он вернется в комнату в одном полотенце где-то через двадцать минут. Или я могу прервать его через десять, принеся пижаму самостоятельно. Терпеливо, я жду девять минут, рассматривая биолюминесцентные наклейки-звездочки на потолке. За несколько секунд до того, как стукнет ровно десять минут, я встаю с кровати и роюсь в шкафу, в конечном итоге найдя среди множества безделушек и личных вещей Грейса его пижаму — что-то среднее между ночнушкой и летним свободным платьем. Не удивлюсь, если раньше это было одеждой Илюхиной. Вскоре я подхожу к ванной, прислушиваюсь к звукам внутри. Шумит вода, и сквозь нее почти не слышно полуфальшивое пение. Я стучу. Пение замолкает. Грейс “чертыхается”. — Спасибо! Входи. Когда я открываю дверь, Грейс сидит в душевой кабинке на корточках, опустив руки между ног. — Ты же знаешь, что я знаю, что у тебя есть пенис? — насмешливо спрашиваю я. — Ну… Я не так спокойно отношусь к обнажению, знаешь ли! Оставь пижаму на стуле. Спасибо, еще раз, — я кладу платье туда, когда мне говорят. — Ты спишь в платье, — по привычке подкалываю я его. — Твой член регулярно упирается мне в задницу ночью. — Извините!? Я выхожу из ванной комнаты прежде, чем Грейс начинает паниковать. Он приходит через семь минут, бросив мне в лицо мои же боксеры, которые я случайно унес вместе с его пижамой. …Нужно разобрать шкаф завтра. Разделить мои и его вещи было бы неплохим решением. Под душем я стараюсь не думать ни о Грейс, ни об ощущении крови на коже, ни о следующем дне. Тщательно смывая пот и другие телесные жидкости щелочным мылом, я считаю овец. Когда я возвращаюсь, Грейс, свернувшись калачиком, тихо сопит. Я ложусь рядом с ним. Долгие минуты я смотрю в потолок, блокируя любые возникающие в голове мысли. Мне нужно уснуть. Я начинаю отсчитывать ритм вальса, представляя, как я кружусь в нем с Грейсом, а над нашими головами сияют чистые, яркие звезды. Мне безумно хочется обнять Грейса. Я вижу, как иногда он чешет локти, долго смотрит на мои руки; я вижу, как часто он обнимает себя и подушки, зарываясь в них лицом, и я хочу быть на их месте. Но это лишнее. Я едва смог уговорить Грейса целовать меня в лоб по утрам, ссылаясь на “давние обычаи Эдема” — не простит меня Отец за это. Я проваливаюсь в неприятный, тревожный сон, обнимая одеяло и слушая в воспоминаниях колыбельную, которую давным-давно пела моя мама.

Баю-бай, моё сокровище,

мой малыш.

Мой чистый драгоценный камень,

моя частичка этого огромного мира.

Баю-бай, как же велика моя любовь.

Мой милый в своей кроватке спит без печали.

Я открываю глаза в мутном подавленном состоянии не помня того, спал ли я вообще. Грейс все еще сопит рядом. Судя по всему, сейчас довольно рано. Да, на электронных часах на тумбочке светятся цифры четыре и семнадцать. Рановато. Грейс обвивает мою руку всем своим телом. Его платье задралось, когда он ворочался, и теперь его вялый член прижимается к моему бедру. У меня стоит. Пошло все к черту. Я не хочу вставать, идти в ванную: мастурбировать или мокнуть под холодным душем — не важно. Я разглядываю торчащие из-под одеяла ноги Грейса в полутьме, считая родинки и пигментационные пятна. Последних не много. Не знаю, о чем бы я думал, если бы все-таки пошел в ванную. О Дэви? Ладонь начинает болеть от мысли о ней. О Грейсе? Мой член дергается. Мне очень хочется помыться. Это плохо. Это очень, очень, очень… Во сне Грейс мычит. Его ресницы трепещут, губы дергаются в гримасе и с них срывается тревожный вздох. “Ты не можешь убить меня! Я… я сорву миссию! Это будет твоей виной, Стратт!” Грейс такой же эгоист, как и я. Поэтому я глажу его по волосам и напеваю знакомую мне с детства песню: — Баю-бай, сокровище… Чистый драгоценный камень… Самый прекрасный на свете… Баю-бай, благодатный мир… Где можно спать без печали… Через несколько часов я снова просыпаюсь, на этот раз без Грейса в кровати. Она все еще слегка теплая после него. Снов опять нет — и я безумно благодарен за это. В ванной я расчесываю волосы деревянным гребнем, закрепляю отросшие локоны резинкой в хвост. Следом чищу зубы ядреной зубной пастой и полощу рот безвкусной водой. Грейс и я сталкиваемся в коридоре между кухней и спальней. — Доброе утро, — киваю я. — Доброе утро, — улыбается Грейс, заходя на кухню. Его радость мне кажется неестественной — он выглядит уставшим, словно всю ночь о чем-то слишком усердно думал. Я не буду спрашивать, если он не намекнет на то, что хочет поговорить об этом. Вопреки себе, я не сдерживаю собственное обещание. — Плохой сон? — Грейс ставит передо мной тарелку с таким же как и вчера питательный коктейлем. Поведя плечами, Грейс садится рядом со мной, а не напротив. — Ты красиво поешь, — говорит он, словно констатирует научный факт, кладя руку на мою. Его лицо слишком близко к моему. Губы почти касаются моей щеки. — Нет. Ты не спал… — Ага. Извини. Но это правда! — Не переводи тему, Грейс. — Что толку от того, что мне приснился плохой сон? Это все равно просто сон. Я поражаюсь, как тебе они не снятся, после того как… — Хорошо, что не снятся, — перебиваю я его. Грейс прикусывает губы. Он колеблется, когда его руки скользят по моим щекам, слегка наклоняя мою голову вперед — его шея вытягивается и он нежно целует меня в лоб. — Спасибо. Что бы я без тебя делал. Грейс улыбается. Во время завтрака Грейс рассказывает мне о том, как работают сны, и в это время его настроение постепенно улучшается, а страсть к преподаванию стирает с его лица измученность. Он читает эту лекцию уже во второй, но я не говорю об этом, позволяя его голосу заполнить мою голову. Позже я провожаю его до класса, а его глаза провожают меня до дома. Вернувшись в кровать, мне становится страшно брать ноутбук, потому что все мои мысли занимает только Грейс с его чертовым платьем для сна. Он не против походить и в юбке, я знаю: еще на “Аве Марии” ему стало абсолютно плевать на гендерные нормы, ведь “я же один, в 16 световых годах от Земли”! Грейс совершенно не похож на женщину. Ни капли. Особенно он не похож на Дэви — темноволосую и сильную, с широкими плечами и грудью, стянутой ремнем с ножами, — с которой Отец хотел меня обвенчать, пока та не рассказала ему о моей выходке со спиртом. Меня выстегли плетью и лишили права на брак, аргументируя это моей жадностью. Мне дурно от того, что тело реагирует на Грейса так, как должно было бы реагировать на обнажившуюся Дэви во время медицинского осмотра в казармах. Я проигрываю битву, находя на ноутбуке настоящий склад порно, и, из всего представленного там, выбираю видео с двумя мужчинами. Один из них одет в традиционно женскую одежду, и на его месте я представляю Грейса. В душевых я все равно всегда смотрел на задницы других мужчин. Так какая разница, если я буду продолжать это делать? Хотя иногда мне тоже хочется надеть платье и понять, почему Грейс так тащится от этого. Вместо этого я беру подушку Грейса, сажусь на нее и стягиваю спортивные штаны. Я даже не знаю, привлекаю ли я кого-то — привлекает ли Грейса кто-то или что-то кроме науки и исследований. Инопланетяне-камни, с которыми он спасает звезды или, например, мужчины, которых он вытаскивает из кровавого океана и те привязываются к нему, как бездомные собаки к случайным прохожим. А может быть, это очень умные, но властные женщины, которые могут поставить его на место. Я не знаю. У меня немного пунктов в списке “что нравится Райланду Грейсу”: Рокки, микроскопы, преподавание, изучение мира. Может быть, когда-нибудь в этом списке буду и я, Саймон. Втирая член в подушку, которая пахнет шампунем Грейса, я утыкаюсь лицом в наше общее одеяло. Полной грудью я вдыхаю воздух и неритмично двигаю бедрами. Удовольствие разносится по моему позвоночнику, в то время как мне чудится будто я трусь о Грейса: о его бедро, или о его грудь, или о его член. Кажется, это называется ароматичностью или асексуальностью. То, что у Грейса. Я кусаю свою руку (хотелось бы укусить Грейс: попробовать его сырую, настоящую плоть на вкус — боже, о чем я думаю?), а внизу живота змеей сворачивается узел. Бедра продолжаются двигаться сами по себе, даже когда я хочу остановиться и поставить надоевшее видео на паузу. Мужчина в платье стонет слишком громко — Грейс не будет так делать. И актер не плачет — а Грейс бы стал. При последнем движении перед моими закрытыми веками стоит заплаканное лицо Грейса. Я отвратителен. Но стоит мне представить мокрые глаза Грейса, его покрасневшие щеки, заалевшие мешки под глазами и влажные, приоткрытые губы, глотающие воздух, и во мне начинает бурлить возбуждение снова. Ладно. Мне все еще нужно поработать в саду. Меня ждет целая вечность сбора и удобрения овощей. С трудом выпутавшись из запачканных спермой боксеров и не слишком чистого одеяла, я нахожу одежду для работы на улице и выхожу, чувствуя себя несвежим, уставшим. Я начинаю с кабачков: собираю выросшие за последнее время плоды, царапая незащищенные перчатками запястья стеблями растений. Затем я позволяю себе погладить их листья. Они плотные, шервые, когда трутся о мои пальцы. На Эдеме нам не позволяли трогать священное дерево — только кормить его телами тех, кто отслужил свое и не был болен. Ну. Я зацикливаюсь на плохом (мне нельзя этого делать сейчас, на Эриде). Зато там Алекс научил меня пилотировать шаттл, который позже угнал Мэтью, бросив меня на станции “Филамент”. Это умение считалось секретным дарованием Богов, ведь любые судна были безумно дорогими и ценными после Тихого Восхищения. Отец не знал, что я умею это. А здесь Грейс научил меня садоводству, готовке, науке, эридианскому языку и еще много чему. Как это необычно. Эдем был и домом, и могилой для тех, кто был на его стороне. Он мог бы быть и моей могилой тоже — в качестве почвы для Последнего Дерева. Но теперь моей могилой и моим домом становится купол на Эриде. Просто… Странное чувство, умирать не там, где ты ожидал, правда? Конечно, я могу сделать что-нибудь за что всеобъемлюще любящие Грейса эридианцы вышвырнут меня в открытый космос и… Да. Быстрая смерть. Но, выйдя из земли, в таком случае, к земле я не вернусь. Следом — тыквы. Грейс говорит, что они меньше, чем должны быть. Но, черт возьми, они все равно большие и тяжелые. Я срезаю только одну и переношу ее на балкон дома, закрыв сверху от солнца тряпкой. Можно будет растянуть тыкву на несколько дней: приготовить из одной части пирог, а другую пустить на гарнир к мясу (Грейса). Я делаю небольшой перерыв, сидя на крыльце и смотря на экраны неба вдалеке. И я снова начинаю думать о платье Грейс. Что бы о нем подумал Рокки, если бы был более озабочен вопросами гендера? Надеюсь, не я в следущую ночь проснусь со стояком у ягодиц Грейса. Возвращение к работе не помогло мне избавиться от мыслей. Душ после тоже. Ползая на корточках с ведром удобрений и лезущими в глаза волосами, я повторял про себя лекции Грейса по математике. Мне же нужно наверстывать упущенное? Грейс возвращается, когда я вожусь на кухне с тестом. Достаточно густое для того, чтобы быть замешанным без венчика, оно нещадно липло к моим рукам. Грязь на коже раздражала настолько сильно, что волосы на затылке шевелились. Подойдя сзади, Грейс осторожно обнимает меня за плечи, будто боясь, что я, испугавшись, ударю его локтем в живот. Я вздрагиваю. — Как поставишь в духовку пирог, пойдем гулять? — спрашивает меня он, массируя мои плечи и спину. Божественное ощущение — усталость, сковывающая мышцы, медленно отступает под напором его твердых пальцев. Теперь я вспоминаю пальцы Алекса, державшие меня за плечо, когда я совершал свой первый самостоятельный полет между станциями. Целые сутки в открытом космосе, запертым в металлическом ящике среди могильных огней умерших звезд. Алекс все это время подшучивал надо мной за трясущиеся руки, уговаривая меня сделать какой-то “крутой прируэт”. — Да, я скоро закончу, — отмахиваюсь я от мыслей. — Достань форму из нижнего ящика, пожалуйста? Грейс утыкается носом мне в шею, сжимает мои плечи в своих ладонях на мгновение сильнее только для того, чтобы в следующий миг их отпустить. Он присаживается на корточки и достает нужную мне округлую форму. Я же кладу тесто на стол, покрытый мукой, и раскатываю его в тонкий пласт. Кладу его на дно формы, приминая ко дну и стенкам, выкладываю внутрь заранее приготовленную начинку: пюре из тыквы, смешанное с чем-то, отдаленно напоминающее сгущенное молоко (или попытку эридианцев воссоздать его) и картофельным крахмалом. На вкус оно сладкое, но не слишком. Картофельный крахмал, да, вместо куриных яиц. На вкус итог получается немного другим, однако “заменитель яиц 3000” функцию свою выполняет. Вообще, с этим произошел культурный курьез раньше. Просить яйца для готовки у яйцекладущего вида, считающего процесс принятия пищи мерзким, было очень поспешным и глупым решением, доктор Грейс. Я ставлю сырой пирог в разогретую духовку и игриво щелкаю Грейса по носу, пройдя мимо него. — Как прошли занятия? — задаю дежурный вопрос я, выходя из дома вперед Грейса и, дождавшись его, прилежно закрывая за собой дверь. — Все в порядке. Пенни, как всегда, немного шаловлива, а Расти молчалив, но я справляюсь… Надеюсь, — Грейс медленно идет рядом со мной по пляжу, вглядываясь в иллюзорную даль. Под его кедами приятно хрустит галька. — По крайней мере, дети уходят нехотя. — Это хороший знак. — Кстати! Не забывай, ты всегда можешь попросить научить тебя чему-нибудь… Я не против провести с тобой время в таком плане тоже. — У меня есть ваши базы данных. В том числе и обучающие ролики, — и я не хочу мучать Грейса вопросами, которые у меня появляются. Он достоин лучшего, чем это. В конце концов, мы доходим до края купола и разворачивается назад. Грейс изредка поглядывал на меня, то открывая, то закрывая рот. — Если хочешь что-то сказать — скажи. — Ты… Слушай, тебе идет. — О чем ты? — Прическа. Это… — Грейс заправляет выбившиеся из моего свободного хвоста волосы за ухо. — Это очень хорошо, Саймон. И распущенные волосы тебе тоже идут. Я цепенею, глупо моргая и глядя на него. Лицо Грейса постепенно наливается розовым. Он шагает назад и прячет руки за спину, сочтя море более интересным, чем мое лицо. — Это просто хвост, — тупо говорю я. — На тебе он смотрится хорошо, — не смотря на меня отвечает Грейс. Моя мама часто собирала волосы так. Насколько я похож на нее сейчас. Внутри меня все пылает, когда мы с Грейсом возвращаемся, ужинаем в неловкой тишине тыквенным пирогом и ложимся спать. Грейс спит в своем платье, а я — в боксерах. В середине ночи, промучившись несколько часов без сна, мне приходится встать и уйти в ванную, чтобы, восседая на крышке унитаза, представить себя в платье под Грейсом. Может быть, он будет держать меня за волосы сзади и называть “хорошей девочкой”. Я дергаю себя за волосы, запустив руку в нижнее белье. Твердый член от предэякулята ужасно мокрый, прямо как женское влагалище. Мне не требуется много времени. Кусая свободное запястье и двигая рукой, я заканчиваю быстро. Ткань становится липкой, неприятной. Теперь я чувствую еще больший стыд и не чувствую никакого желания быть для Грейса женщиной. Возможно, так все было бы легче. Возможно, было бы легче, если бы я был единственным человеком на Эриде. Следующим утром у меня все еще две руки, два глаза, две ноги и два уха. Я собираю грязные волосы в хвост, обещая вымыть их днем, чтобы на ужине быть чистым. У Грейса тоже две руки, два глаза, две ноги и два уха. Его очки сидят на переносице криво — я поправляю их, стараясь выглядеть как можно более естественно. В ответ Грейс, отводя глаза, задушено посмеивается. Я послушно опускаю голову, когда он приближается, чтобы поцеловать меня в лоб. Диалог за завтраком проходит мимо моих ушей. Но Грейс наверняка говорил о чем-то важном, насколько можно судить по его странному выражению лица: ни то по обыкновению приятно задумчивым, ни то напряженным от излишнего обдумывания какой-то проблемы. Грейс точно болтал о планах. Эридианцы собираются слегка расширить купол в ближайшее время, пусть Грейс и клялся, что ему не тесно. Возможно, у меня будет свой дом. Еще они работают над имитацией земной погоды, чтобы не держать весь периметр в вечной облачности. Тогда я смогу немного изменить уход за растениями — им немного не хватает солнечного света, пусть эта проблема и решается… Как-то. Понятия не имею, как. Разве солнечный свет и углекислый газ не основополагающая роста растений? — Если ты хочешь, мы можем посадить и тот саженец из кулона, — вырывает меня из мыслей Грейс. В моих руках ложка. Я ем. Грейс напротив пристально смотрит на меня. Я качаю головой. “Подарок” от предыдущего заключенного в лодке холодит мою грудь под футболкой. Я неловко тру его. Грейс пожимает плечами в ответ, начав болтать о эридианских растениях. По какой-то неясной мне причине, мне плохо от этих разговоров. Хотя, что плохого в планировании? Возможно оно напоминает мне Отца. Или Аву с C.O.I.. То, как они расписывали мою жизнь так же легко, как выбивали и выжигали знаки на моей коже. Грейс наверняка расписывает мою жизнь у себя в уме. Сначала я учусь разделывать человеческую плоть (мне не нравится ее ощущение на пальцах), а затем лезу в камере из железа на стены от чувства вины и осознания собственной глупости. Я был свободен, но я был заперт — Эдем был такой хорошей клеткой. У C.O.I. были клетки похуже: из металлических стен и прозрачных окон, чтобы ты, заключенный, мог смотреть, как живут достойные граждане Консолидации. Распивал ли Отец дефицитный спирт в то время, как мои братья, и сестра, и я были готовы умереть, лишь бы не чувствовать боли? А если Отцу тоже было слишком больно, чтобы оставаться в сознании? “Саймон, ты на Эриде свободен. Я пойму, если ты захочешь, ну… Доставить “Аве Марию” обратно на Землю.” Я не хочу. Совсем скоро я слежу за Грейсом из-за искусственных скал, пока он преподает. Я близко и далеко одновременно. Мои мысли витают в голове, окутанные туманом, из-за которого я не могу выловить не одну. Будто бы и ни о чем не думаю, но будто бы и не могу перестать думать. Не хочу пока возвращаться в сад. Мне нравятся растения, я люблю за ними ухаживать. Но мне кажется, меня стошнит. В любом случае, времени у меня полно. Я рисую на песке кривой портрет Грейса, сразу же затирая его носком ботинка. Не похож он на себя: глаза не такие большие и глубокие, щеки не немного впалые, волосы не торчат в разные стороны, а очки сидят неестественно ровно. Ну и пусть, если Грейс строит на меня планы. Он ведь точно не выкинет меня в кровавый океан (его тут нет) и не заставит убивать (Грейс здесь единственный человек помимо меня. Скажет ли он мне убить себя?) Наверное. Насколько вообще у Грейса лживый язык? Я же не могу знать наверняка, о чем он думает. Вдруг я действительно что-то не больше, чем образец под микроскопом. Такие мысли вгоняют в какую-то паранойю. Я смотрю на то, как Грейс искренне смеется, когда один из эридианских детей поет что-то, судя по всему, уморительное. Ученики подхватывают его хохот, и даже до сюда доносится их высокое чириканье. Грейс вскидывает руку вверх, все еще пытаясь отдышаться. Клянусь, он говорит: “Тихо! Моя рука поднята”. Надеюсь, он лжет недоговаривает только мне. На Эдеме нельзя было рисовать людей. Да и негде было, если быть честным. Незаметно проходит весь учебный день. Я возвращаюсь раньше Грейса и переставляю в пристройке рядом с огородом инструменты, немного пачкаю локти и колени в земле, делая вид, будто я весь день был чем-то занят. Затем как можно скорее бегу в душ потому, что иначе мысли меня задушат. Что обо мне подумают? Что я провел весь день, бездельничая? Я не болен, чтобы не делать ничего полезного. Грейс приходит спустя тридцать секунд после того, как я открываю кран душа и сую под него голову. Вместе с грязью в слив утекают и мысли. Осторожно Грейс стучит в дверь ванной. — Саймон? Все в порядке? — Да, — говорю я, глотая воду. — Да, все в порядке. Скоро выйду. — Хорошо. Я ушел проверять работы. Тем не менее, я выхожу из душа почти через час. Большую часть этого времени я пытался стереть любой намек на мысль из своей головы с помощью мыла — все тер и тер, пока скальп не начал гореть. Грейс выходит из кабинета только в девять вечера, пропустив мое напоминание об ужине. Его лицо будто опустилось, а под глазами залегли еще более темные мешки. Он зевнул в ладонь и задрожал, проходя мимо меня позже. — Ты весь день не ел, — я, остановившись, упрекаю его. Он защитно смеется. — Извини, Саймон. Много работы. — Поешь, пожалуйста. Не заставляй меня заставлять тебя. — Фу, любишь же ты покомандовать. Я выпью кофе. Заваришь? Мне нужно еще… — На ночь? — Да, на ночь. Мне нужно еще кое-что закончить. Ложись спать без меня. По-глупому расстроившись, я ухожу спать один, забирая все одеяло себе от детской обиды. Грейс спал на диване. Мне было холодно — не знаю, от нарушения ли привычного распорядка вещей или от того, что внутри Грейса, кажется, заточена настоящая печка. Собственно, из-за таких людей на Эдеме большинство солдат спали в одной куче. На должное отопление не хватало энергии Эдем позади. Хватит думать об этом. Это больше не имеет значения. Прошлое в прошлом, прошлое в прошлом, прошлое в прошлом.

Баю-бай, сокровище,

Чистый драгоценный камень

Самый прекрасный на свете.

Баю-бай, благодатный мир,

Где можно спать без печали.

В ту ночь Грейс сидел напротив рыжего эридианца в грязно-белой рубашке, которого он прозвал Фрейдом. Их разделяла прочная стена из гладкого ксенонита: на стороне Грейса была пустая, тускло освещенная комната с одним только креслом и небольшой пачкой салфеток на его подлокотнике, а на стороне Фрейда — без малого кромешная тьма и небольшое устройство для записи разговора. Оно стуча отсчитывало прошедшие минуты. Первый межзвездный сеанс психиатрии: Грейс должен был гордиться этой возможностью, однако отдающий тошнотой иррациональный страх мешал даже задуматься об том, что бы это могло бы значить для контакта между Эридом и Землёй. Но контакта между ними не будет, по крайней мере до смерти Грейса. — Расскажите, почему спаситель Грейс решил обратиться ко мне, вопрос? — обратился к нему Фрейд на нарочито медленному эридианском. — Я… Мне нехорошо в последнее время. Нет, это не связано с новым человеком в куполе. И нет, не с тем, что я не на Земле, — Грейс покачал головой, сокрушительно посмеявшись. — Пожалуйста, вы можете говорить как вам удобно. Знаю, эридианцы не любят медлительность. — Я говорю так, потому что это успокаивает людей. — Ради Бога, послушайте… — Тогда с чем, вы думаете связано ваше плохое самочувствие, вопрос? — Не знаю, возможно с тем, что мы здесь одни люди на Эриде. Грейс не знал, как Саймон отреагирует на то, что купол не звукоизолирован. Это был обыкновенный зоопарк с людьми вместо животных — прямо как с Билли и Монтаной Уайлдхэк на Тральфамадоре. — Но у спасителя Грейса есть другой человек. — Это сложно. — Разве этого контакта недостаточно, вопрос? — Это тоже очень, очень, очень сложно. — Не понимаю. — Фрейд, вы прекрасно знаете эту историю по спасению звезд. Я привык обращаться с колбами, чашками Петри, микроскопами и всяким таким, но не с людьми. Но даже я вижу, насколько новому человеку здесь… даже не знаю, какое слово использовать — скучно? Тоскливо? — а может быть одиноко. Возможно, Саймон на самом деле погребен под грузом настоящей депрессии и ПТСР, возможно, он страдает и от других расстройств, которые напрямую влияют на работу его мозга; на то, как он воспринимает и интерпретирует реальность, в том числе. — Знаете, когда детей вырывают из абьюзивных семей, они, подростя, могут начать скучать по той “движухе”, которая в этих семьях была. — Человеческий мозг сложен, сложен, сложен, — грустно-низко запел Фрейд. — Человеческий мозг сложен, сложен, сложен. Саймон не ребенок. Я не могу отправить его в службу по защите детей и надеяться, что ему помогут. Вы… Понимаете, к чему я клоню, да? — Мы договаривались обсуждать проблемы спасителя Грейс, а не нового человека, вопрос? — У меня нет… Ах, ладно. Я не могу и сунуть Саймона на предметное стекло и поломать голову над тем, что с ним не так. Справится с астрофагами, но не справится с обычным человеческим поникшим настроением — это глупо, да? — Спаситель Грейс не глупый, — пылко возразил Фрейд. — Вы даже не представляете насколько, Фрейд. У меня ведь никого не было на Земле, кроме моих детей, учеников. Я не знаю, как справиться с тем с чем сталкиваюсь и мне… — Грейс съехал на кресле ниже, закрывая лицо руками. — И мне очень плохо от этого. — Спаситель Грейс чувствует фрустрацию, вопрос? — Я даже не знаю, с какой стороны подойти к нему. Одно неверное движение и он точно замкнется. И, о боже мой, я почти уверен, что он считает, что он для меня что-то вроде микроба. — Человеческий мозг может внушить много странных вещей себе, вопрос? — Очень много. М-м… Передайте инженерной команде, что бы они сделали биокупол непрослушиваемым для эридианцев. Грейс поерзал на кресле, стараясь расслабится. Просто представь, что открываешь душу камню — что в этом сложного? Только вот камень не выглядел таким уж камнем. Фрейд качнулся в согласии. Грейс вздохнул. — Поговорите с новым человеком, вопрос? Это поможет решить обе ваших проблемы, вопрос? — То, что мешает жить Саймону наверняка связано с тем, откуда он пришел. Я не знаю деталей, хотя я уверен. Это единственное объяснение. Я пытался узнать у него подробности, но он не хочет об этом говорить. На Земле Грейс мог бы отвести Саймона к профессиональному врачу (а не к эридианскому аналогу, который заставлял Грейса больше погружаться в пучину разочарования, нежели пытаться выбраться из нее). Ему бы прописали таблетки, он бы прошел полный курс, а Грейс бы предоставил ему плечо, в которое можно выплакаться в тяжёлый день. И все было бы хорошо. Но до ближайшего психиатра более чем шестнадцать световых лет. — Некоторые события, череда событий или долговременное нахождение в стрессе, могут сильно нарушать работу человеческого мозга за счет, м-м… Нарушенного синтеза гормонов, например. Есть много других вещей, которые… Которые на Земле лечатся медикаментозно. Потому что не все слова могут, кхм… Исправить проблему не в восприятии, а в истоке восприятия. Возможно, Грейсу самому нужна помощь врача. Разве он здесь не за этим? Он провел почти пять лет в космосе с твердым осознанием того, что он никогда больше не увидит человека: не даст пощечину Стратт, не обнимет своих учеников в конце учебного года, не получит одобряющее похлопыванию по плечу от коллег в лаборатории. А потом появляется Саймон — решение всех проблем, но этого оказывается недостаточно. Саймон даже не с Земли, он даже не похож на среднестатистического человека с Земли. Что-то сломанное у Грейса в голове уже не исправить словами “сейчас все хорошо” вместе с неловкими объятиями (в которых Саймону, очевидно, ужасно некомфортно). Звезды спасены, Рокки вернулся к Эдриану, Грейс получил свой новый дом, “Аве Мария” готова к отправлению на Землю… — Спаситель Грейс, нам нужно поговорить о вас, а не о новом человеке, — прервал мысли Грейса Фрейд. — Люди — такие же социальные существа, как и эридианцы. Большинство из нас склонно перенимать состояние другого, близкого нам человека. Пусть проблема будет только в состоянии Саймона. Пусть Грейс не будет просыпаться от кошмаров, в которых руки Мельникова скручивают его, а звонкий голос Стратт просит его подумать о всех детях Земли. Пусть Грейсу не кажется, что именно с ним что-то не так: человек не может остаться в здравом уме, проведя столько времени в одиночестве с инопланетянином (совершенно далеким от человека видом). Пусть душевная болезнь Саймона была только верхушкой айсберга, на дне которого в яростных соленых течениях плескалась тоска величиной с еще один айсберг по ребенку из одного класса Грейса, который наверняка выглядел в точности как Саймон в молодости. Мальчишка был из религиозной семьи. По закону подлости, его тоже звали Саймон. — Команде биокупола нужно вылечить нового человека, чтобы спаситель Грейс чувствовал себя хорошо, вопрос? — Я не думаю, что вы сможете вылечить Саймона. — Но мы хотим вылечить Грейса. — Ну? Не берите на себя слишком много, — Грейс прокашлялся и встал с кресла. — Думаю, это все — неплохая плата за то, что у меня есть сейчас. Даже если Грейс не сможет насладиться этим в полной мере. — Всего хорошего, Фрейд, — Фрейд напрягся, его пять тонких ног вытянулись, поднимая угловатое тело вверх. — Спаситель Грейс, мы еще не!... Грейс вышел вон из комнаты. Нет. Сюда Саймон не придет. На утро мне плохо от того, что кровать холодна и пуста. На кухне Грейс по будничному целует меня в лоб, а затем легко хлопает по плечу, чтобы я отвязался и перестал тереться об него лицом. — Я сегодня целый день свободен. Не хочешь заняться чем-нибудь вдвоем? — спрашивает меня Грейс, заваривая чашку не-кофе. — Если ты настаиваешь… За попытками впихнуть в себя питательный коктейль, Грейс рассказывает мне о карточных играх. Мы останавливаемся на самом простом пасьянсе — косынке. — Знаешь, когда я ждал ответное сообщение от Рокки, я коротал время именно за этим, — Грейс лениво мешает сделанную эридианцами колоду карт. — Скажи спасибо Стратт за самое крупное пиратство в истории! Там, кажется, и Stardew Valley где-то валяется. Тебе понравится эта игра, я на сто процентов уверен. — Это ферма что ли? — Типо того. Довольно расслабляющая вещь. Я делаю себе мысленную пометку найти эту игру. Тем временем, на столе оказываются разложенными семь вертикальных полос из одной, двух, трех и так далее до семи карт. Грейс ставит оставшиеся карты в стопку рядом. Он медленно объясняет мне смысл и правила игры. Черные карты можно класть на красные, а красные — на черные, все в порядке убывания. Тузы — самые мелкие карты после двойки, — следует откладывать в сторону, чтобы затем, в порядке возрастания, класть на них карты той же масти. Когда карты из колоды и полос заканчиваются, игра выиграна. Только вот она для одного игрока. Когда я пытаюсь разложить косынку самостоятельно, Грейс сидит слишком близко рядом со мной. Его вдохи и выдохи щекочут мою кожу, а руки поглаживают ее открытые участки. — Ты молодец, отлично справляешься, — сладко комментирует он мою победу над полосой из четырех карт. Я невольно улыбаюсь. — Спасибо. — Я этому в колледже учился, когда пытался абстрагироваться от информационного шума. Поверь, у меня это очень плохо сначала получалось! — Да ну тебе. Ты спас звезды, что перед тобой колода карт. Грейс молчит. Я замираю. — Ну. Я ведь спасал их не по своей воли. Не думаю, что это считается, — медленно говорит он. — Но ты все-таки… — пытаюсь возразить я. — Потому что план Стратт сработал. И потому что Яо и Илюхина не продержались до Тау-Кита. На мою шею капает вода. Грейс всхлипывает, притягивая меня ближе к себе. — Я был готов поставить под угрозу выживание семи миллиардов человек ради того, чтобы прожить еще сорок лет на умирающей Земле. Я трус, Саймон. И я ведь знаю, что ты пытался вытащить черный ящик из подводной лодки, несмотря ни на предавших тебя братьев, ни на тех людей, которые отправили тебя умирать. — Ты сделал бы то же самое, — Грейс и так сделал то же самое. Только больше, во много раз больше. — Неужели у тебя возникла мысль из злости оставить ящик себе? Саймон, я действительно думал над тем, чтобы не отправлять жуков на Землю просто потому, что я был зол на Еву. Я неуклюже глажу Грейса по волосам, стараясь его убаюкать, но он начинает рыдать. — Господи, это все так глупо, глупо, глупо. Мне так жаль, что тебя выбросило здесь, а не на Земле. Мне так жаль, мне так жаль, Саймон, — Грейс просвистывает несколько надрывных нот, составляющих первую часть эридианского имени Рокки. — Если бы только Дюбуа или Шапиро были живы… Если бы они были живы, Грейса бы тут не было. Мне бы не пришлось так много думать. И ему бы не пришлось возиться со мной. Все было бы во много раз лучше, если бы я просто умер в той лодке. Но как же я рад выжить. Грейс рассыпается извинениями и странными свистами, которые я иногда слышал от эридианцев. Я откидываюсь на диване назад, потянув Грейса за собой — он сворачивается в плотный клубок у меня на коленях, цепляясь за меня. Я чувствую себя нужным. Возможно, мы вдвоем на Эриде потому, что слишком эгоистичны для Земли или парочки умирающих станций. Поэтому, я позволяю себе распутать клубок из Райланда Грейса и поцеловать его губы сквозь все еще текущие по его лицу слезы. Грейса трясет. Он напирает на меня, кусаясь и сорвано вдыхая, и его пальцы зарываются в мои чистые волосы. Я ведь пользуюсь им, да? Из моих легких утекает кислород, и губы Грейса тому только способствуют. Он ведет себя неумело, будто пытаясь слится со мной в единое целое, из-за чего каждый кусочек его тела дрожит от напряжения. Я приоткрываю глаза, вижу перед собой покрасневшее, зареванное лицо Грейс, и мой член напрягается. Я пользуюсь им. Мне нужно утешить его, но я не знаю, что делать. Нет, я знаю что делать. Просто не хочу этого. Мне так нравится видеть Грейса плачущим. В это время он становится чем-то таким же низменным, как и я. Я сбегаю как только понимаю, что мой стояк может быть виден Грейсу, и запираюсь в комнате на весь оставшийся день вместе с украденным кардиганом из корзины с грязным бельем. Господи, я надеюсь, что все это — просто странный предсмертный сон, а я сам уже почти мертв. Я возвращаю кардиган обратно с дополнительными пятнами. Ночью я опять скучаю по Грейсу, спящему рядом. Мне снится, как я сижу в келье перед Отцом. Я признаюсь ему в том, что мне нравится мужчина. Мне нравится, как он страдает. Я не хочу отпускать его далеко, потому что я неполноценен — и он тоже. Я признаюсь в жадности, лени и похоти. Отец назначает мне наказание: двадцать ударов плетью. Передо мной расстилалась чернильная небесная гладь. Сквозь удивительно чистое стекло скафандра была видна лишь темнота, прерываемая редкими вспышками по бокам. В ушах трещало радио. Я слышал музыку. Совсем в дали пульсировал Маяк — звезда, чей свет все еще доходил до сюда (где я?). Единственная белая точка озаряла мертвые небеса пленительным светом. Мне хотелось услышать этот тихий звон. Почувствовать нежное тепло на щеках. Интересно, был ли Маяк путем к Новому Миру? Может быть, именно там после Тихого Восхищения исчезли люди и звезды. Вдруг там, за многие световые годы, скрывалась… Скрывалась что? Сущность Дьявола, проглотившего звезды? Я обернулся (почему? Мне не хотелось этого делать), и перед моими глазами предстала огромная зеленая планета, покрытая вихрями такого же чистого, яркого цвета. Такого… Не было в солнечной системе. — Как Грейс справляется, вопрос? — Все отлично, — ответил я голосом Грейса. — Еще несколько минут. Скоро на сборщике будет достаточно астрофагов. Готовься встречать меня. — Хорошо, хорошо, хорошо. Рокки с нетерпением ждет. — Рокки, ты даже не представляешь, насколько эта планета волшебна, — я легко смеюсь. — О, кстати. Не хочешь дать ей имя? Радио потрескивало, когда Рокки задумчиво запел, а затем выдал незнакомую мне последовательность нот. — И-и… что это значит? — Это имя партнера Рокки. Ах, вот как! Этот засранец никогда не говорил об этом — судя по всему эридианцы не особо любят трепаться о личной жизни. — Значит, будет Эдриан. — Хорошо, хорошо звучит, — согласился Рокки. — Грейс, возвращайся на борт. — Бегу и тапочки теряю! С самого утра я только и делаю, что думаю о предстоящем сеансе скашивания травы в биокуполе. Я не хочу этого делать, но мне нужно. Я спросил Грейса о том, почему он больше не спит со мной в одной кровати. Он ответил: “я не хочу мешать тебе, но, если ты хочешь, я могу вернуться”. — Я не мешаю тебе? — задаю встречный вопрос я. — Нет-нет, что ты, конечно же нет! Это вопрос о твоем… — Тогда возвращайся, — иначе мне снятся очень странные сны. Почему вообще мой мозг решил, что я хочу быть Грейсом? Грейс уходит на уроки гораздо позже обычного и обещает вернуться раньше. Значит, у меня есть всего два часа, чтобы сделать все дела. Я с трудом завожу газонокосилку — ослабшие руки сводит, когда я с силой толкаю тяжелую машину вперед. Меня хватает на полчаса и треть участка. Садясь на крыльцо передохнуть, я стягиваю тканевые перчатки с рук и бросаю их подальше. Ноги до колена покрыты травой, а все остальное тело чешется от фантомных колющих ощущений. Нужно продолжить. Нужно встать, сделать свое дело и облегчить жизнь Грейсу и эридианцам. Нужно больше заниматься спортом. Может быть, завтра. А еще нужно приготовить ужин, иначе я снова буду висеть на чужой шее. Может быть, эридианцы смогут подыскать мне менее физически тяжелое дело? Да ладно. В их понимании по сравнению с Грейсом я наверняка тупой. Пусть Грейс и был в восторге от, черт возьми, самодельной карты. В этом нет ничего удивительного, я хотел выжить (и, к сожалению или к счастью, в итоге выжил). Спустя долгий отдых я скашиваю вторую треть, надолго застряв на участке около огорода. Слишком много поворотов, которые делать с помощью этого чуда техники довольно непросто. Может быть, я сразу смогу закончить и последнюю часть. Я перетаскиваю газонокосилку на этот участок. Грейсу нравится подстриженная трава — она напоминает ему об участке около дома его родителей, в котором он жил в детстве. Ему всегда запрещали валяться на траве без покрывала, аргументируя это живущей в почве всякой всячиной. Меня не хватает на оставшийся кусок три на три метра. Одеревенелые от напряжения пальцы даже не отпускают ручку газонокосилки, когда я обессиленно опускаюсь на траву. Руки распускаются сами собой, а я тыкаюсь носом в траву и зажмуриваюсь — терпкий запах щиплет горло. Даже сейчас я не чувствую себя полезным, удовлетворенным проделанной работой, хотя я должен. Нужно быть лучше, нужно быть счастливее, нужно не беспокоить Грейса и команду биокупола. Грейс находит меня так и лежащим на газоне и докашивает траву сам, после чего ложится на спину рядом со мной. — Поражаюсь, как ты это делаешь, — устало смеется он. Я замечаю блеск пота на его лбу. — Она весом в тонну! — Мне же нужно помочь вам. — Трава была моей идеей. Кто же знал, что на Эриде она такая непослушная? Я вздыхаю: — Мне нравится. — Не нужно помогать, если тебе сложно, — как всегда по-доброму отвечает Грейс. — Никто не против, если ты будешь изучать Интернет всю оставшуюся жизнь. — Но я хочу помочь. Он пожимает плечами, смеясь. — Тогда позволь помочь и мне. Посмотрим фильм вместе? — Конечно. Только дай мне привести себя в порядок. Мы ложимся спать рано, но вместе. Я позволяю себе прижаться к теплому, немного ослабевшему от возраста телу Грейса. Я просыпаюсь, я вижу Грейса. Весь день он преподает — весь день я думаю (я не хочу думать, я хочу исчезнуть). Я засыпаю, я вижу Грейса. По четвергам мы вместе играем в пасьянс, а по пятницам — косим газон. Я позволяю себе отращивать волосы, и позволяю Грейсу их расчесывать. Надеюсь, так я больше похож на маму. Грейс странно счастлив, глядя на меня. Я тоже странно счастлив, глядя на него. Мне нравится? Это чувство. Оно приглушенно витающей в воздухе тоской, однако в этом нет ничего слишком плохого. И все повторяется вновь. И вновь. И вновь. Оно заканчивается в одно тихое мгновение. Проснувшись слишком рано в один из дней и по привычке прижавшись ухом к груди Грейса, я не чувствую его сердцебиения.